майко, гейша, кицунэ

Когда живешь днем одним, от зари до заката — умеешь ценить дары. Весну. Пронизанный солнцем лес. Ее. Она оборачивается, точно на имя свое. Он на безмолвный вопрос отвечает: — Почти пришли. Забираются глубже в леса, выше в горы. Туда, где не встретить ни путников, ни екаев. Нужна тишина — пусть вскоре ее и станет в избытке. Нужен покой — пусть вскоре он будет казаться безмерно далеким. Вечером, устроив лагерь и костровище, Кадзу объясняет: — Это испытание. Тела и духа. Такао считает, оно поможет пробудить в тебе магию. Обуздать ее. Подчинить себе. — Ты находишь иначе?.. — проницательная. Слышит его недомолвки. — Решать не мне, — отговаривается Кадзу. Молчит, потом добавляет, заметив сомнение в тонком лице: — Не бойся. Это… Неприятно. Но выносимо. Пять дней. Мэй ежится, точно в ознобе. Сплетает пальцы, присев у огня. — Что, если… — Я буду рядом, — обещает Кадзу. — Если станет невмоготу — вернемся. — Ты — проходил через это?.. — Да. Он отворачивается, ворошит палкой угли. На рогатину вешает старенький чайник. — Пять дней, — продолжает. — Пять чувств. Отхлынут — одно за другим. Угаснут. Тяжело будет. Она вздыхает. Вскидывает упрямо голову, говорит: — Я готова. Он делает вид, будто верит. Будто к такому можно быть готовым. Разливает вскипевшую воду, в свою добавляет чайных сушеных листьев. Для Мэй — отвар Чонгана из склянки темного стекла. Пять капель. — Пей, как остынет. Когда вода потеряет запах и цвет. Мэй принимает в ладони щербатую пиалу зеленой глины. Он смотрит — с нежностью и тревогой. Они смешиваются внутри так, что не разделить. Не разобрать, где предел одному и начало другому. Она пьет — в несколько глубоких глотков осушает пиалу до дна. По бледным губам не сбегает и капли. Кадзу расстилает постель. Две лежанки из хвойных веток под сбитым навесом: себе и ей. Не впритык, но и не в дюжине шагов. Так, чтобы можно было коснуться рукой. Разбудить, почуяв опасность. Глаза у нее становятся все мутнее. Дыхание — медленным. Поверхностным, каким во сне дышат дети и те, чье сердце не знает укора. Она засыпает, сомкнув темень ресниц, устало опустив голову на плечо его. Тяжестью сонной, доверчивым жестом. Верит ему, а нужно — себе. Так вернее. Человеческий срок недолог. Даже тех, кому удается дожить до седин. В его руках она — легче легкого. Он мог бы ее держать — держаться ее — хоть вечно. Но вечно ничто не бывает. Кадзу опускает ее на лежанку. Укрывает тонкой колючей шерстью. Спи. Ночь милосердна, но утро — утро будет к тебе жестоко. Одно за другим. Завтра — не самый тяжелый день. Не завтра. Но близко, близко. Проверяет оружие при себе. Лучше — меньше. Щедрый выбор здесь ни к чему. Лишь то, что всегда в ходу. Что само, прежде мысли, в руку послушно ложится. Напоследок бросает в огонь шалфей и чабрец. Отогнать то, что скрывается в темноте. Завеса ее тоньше шелка.