майко, гейша, кицунэ

Утро встречают — молодое, звонкое, ясное. — Чай? — предлагает Кадзу. — Я заварю, — улыбается Мэй. Жесты ее годами отточены. Традиция, церемония. Лицо безмятежно, только взгляд выдает, если смотреть под нужным углом. Этому он научен. Разливает чай по пиалам, но мысли ее — не здесь. К себе прислушивается, присматривается. Что изменилось?.. — Что ты чувствуешь? — легким вопросом. — Я… Я не чувствую вкуса, — вздыхает Мэй. Это не ответ, но он поправлять не станет. Лишь прикрывает согласно глаза. — Значит, идет как надо. Началось. Ведет ее на прогулку — расправить морщинку меж тонких бровей. Горной тропой, извилистой, узкой — двоим не разойтись. Где ровно, пускает ее вперед. Где тернисто — первым проходит. Объясняет, как ставить ноги, держать равновесие на завалах. Через несколько часов — долгий привал. Некуда торопиться. Солнце и ветер путаются в ее волосах. Он любуется — безмолвно и беззаветно, к ней обернувшись всем телом. Заправляет за ухо сбежавшую прядь. Даже здесь — собранная, гладко причесана. Здесь, где никто не видит. Кроме него. — Расскажи, — просит Мэй, и он отстраняет руку, задержав на белой щеке. — Что рассказать, нежная? — Как сам этой дорогой шел. Трудно было?.. — Все стоящее стоит труда… Тебе ли не знать, упорная. Она опускает глаза. Заново не просит, отступает. — Позже, — роняет Кадзу. Полдень высокий и жаркий. За каменистой грядой шелестит верхушками лес, куда под вечер вернутся. Это приятно — когда есть, куда возвращаться. С кем. — Что будет завтра?.. — Не знаю, — признает неохотно. — Чонган не сказал. Не положено. — Нельзя быть готовой?.. Поэтому? В голосе — доля сомнения. Кадзу кивает: — Нельзя. Потом сдается: — У меня начиналось так же. Со вкуса. — Это… терпимо, — отвечает Мэй. Садится удобнее, прислонившись к нагретым камням. — Будто в простуде, это ничего. — Ты голодна?.. — Совсем нет, — чуть удивленно признается она. Кадзу снова кивает: так и должно быть. Чонган в своем деле лучший. Мэй замолкает. Щурится против солнца. Тут же себя одергивает, застывает лицом. Кадзу смещается, опускается на мохнатый валун. Так, чтобы тень его на нее падала. В благодарность получает легкий кивок и улыбку. Она к нему слишком добра. Он не скажет этого вслух. Лишь отмечает — в который, в который раз. Быть ей опорой — меньшее, чем может отплатить. Спуск дается чуть легче. Весенними лучами припекает спину и голову, и когда Кадзу подает ей руку, чтоб удержать, то ладонь ее — отзвук тепла. Зима отступила. Под вечер без аппетита едят холодный рис и соленую рыбу. Рыба ей больше по вкусу — и Кадзу добавляет еще. — Кажется, все дело в запахе, — отмечает с легким смущением. — Будто — тень вкуса. — Нож при тебе?.. Ответом ему — оголенная щиколотка. Тонкая, белая, в перевязи ножен, что он дарил. — Хорошо. Схожу за водой. — Я могла бы… — опускает миску с колен. Еще не доела. — Я быстро. Неподалеку — ручей. Тонкий, звенит в лесных сумерках. В горах они скоротечны: кажется, солнце едва горизонта коснулось, как падает темнота. Вода ломит холодом руки. Льдом сходит с гор. Пальцами отирает виски, смывает жар белой кожи. Простой, невинный жест ее — острее ножа. Он возвращается. Мэй сидит у костра, ворошит палкой угли. Сноп искр взлетает к темному небу, рассыпается медью и золотом. Сидят в тишине. Если можно — назвать тишиной. Лес полон звуков до самых краев, зеленая чаша. Они пьют их до дна, на двоих. Из-за пояса Кадзу подает ей бутон. Горицвет, поздний, подлунный. Мэй подносит его к лицу, смыкает ресницы. — Может, назавтра я не почувствую его аромата. Тем ярче он кажется мне сейчас… Спасибо. Кадзу улыбается ей — скупо, самыми уголками губ. Скромный цветок, скромный дар — на свете не так много вещей, какие он может ей поднести. Какие она захочет — принять. Тем ярче улыбка на тонких ее губах.