майко, гейша, кицунэ

Вкуса не ощущать — потеря невелика. Пока был еще запах. Говорят, не чувствуя аромата, по одному только вкусу нельзя различить сорта чая. Вкус и запах идут рука об руку, друг без друга — ополовинены. Мэй морщится. Прежде не замечала, как это важно. Не главное, не основное, но — стежок в полотне жизни. Без него красота неполна. Несовершенна. Может, в этом и состоит ее урок?.. Отринуть прежние идеалы. Не стремиться восполнить недостаточное, не пытаться пустое наделить смыслом. Акт принятия. Нахмурившись, она смотрит в спину Кадзу — он идет впереди, крадущимся своим шагом, плавным, точно вода. Ни единой ветки не сломили его подошвы, беззвучные, точно синоби ступает по толстому слою мха. Шаг его доведен до высшей степени тишины. Едва ли такого можно добиться, принимая несовершенства. Мысленно Мэй заходит то с одного, то с другого конца. Первый день, пятый день. Пытается разгадать, что испытание принесет. С чем оставит ее. Кадзу не говорит. Она спрашивала, но в ответ он лишь дернул плечом, застыв в лице. Он не знает?.. Или знает, но не говорит? В ее положении это почти одно и то же. Неважно. Она старается не думать о том, что будет завтра. Не думать о чем-то — не меньший труд, чем посвятить одному предмету все мысли. Точно пытаться утопить пробковую кору, бросив ту в воду. Или — ходить по кругу. Кажется, это поваленное дерево они уже видели. Впрочем, она не уверена. Лес для нее — что иная страна. Другой мир, разбитый на островки — здесь страна утренняя, здесь вечерняя, здесь горные тропы, а дальше — ущелье, и зеленое озеро, и крупные звезды среди оперившихся молодыми листьями ветвей. И нельзя спутать одно с другим, даже закрой глаза. Может быть, завтра — зрение?.. Наверное, слух. Наверное, ей, оглохшей, оставят хотя бы зрение. На день один, но дальше — уже недолго… Если только… — Перестань, — тихим шелестом. Словно мысли ее читает. Но ведь — даже не обернулся. — Откуда ты… — Беспокойная, часто вздыхаешь. Не думай об этом. — Я пытаюсь, — морщится Мэй. — Кисло выходит, — хмыкает Кадзу. Отводит гибкую ветку, пропускает ее вперед. — Смотри. Поляна, зеленью убранная. Вкруг нее — деревья, старые и сухие. Затянуты мхом, точно тиной. Мэй трогает его рукой — наощупь что тонкая замша. В венце густых папоротников — бледные робкие цветы. На пальцах седую пыльцу оставляют. — Папоротник не цветет, — объясняет Кадзу по пути обратно. — Хоть и красива легенда. — А что тогда?.. Если не папоротник. — Растение-спутник. Они даже не схожи, но сплетаются корнями так тесно, что кажется, будто папоротник — цветет. — Тогда нужно просто их разделить, — замечает Мэй. — И ошибка станет всем очевидна. — Ошибкой будет их разделить. Раз сойдясь, друг без друга они погибнут. Воды?.. Мэй кивает. Пьет сырую холодную воду, утирает губы и руки платком. Возвращает флягу из тыквы-горлянки Кадзу. Своей нет, оставили в лагере. Чтобы чаще за помощью обращалась. Мэй незнакома такая привычка. Она понимает, что будет зависеть от него, что должна полагаться и должна доверять, что он проводником будет ей, поможет преодолеть оставшиеся дни — ровно до той границы, где ей придется идти — одной. Она понимает и она доверяет, просто просить не приучена. К вечеру у нее болят руки и ноги. Болит спина. Идти сквозь лес не проложенной кем-то тропой, но напрямик, через чащу, трудно. Ужин безвкусный, Мэй поглощает его механически. Жует и глотает, молчаливо и скупо. Из движений ее уходят изящество и красота, им не место под куполом темных ветвей. Когда она разливает чай, то руки ее дрожат. — Что ты чувствуешь? — привычным уже вопросом, и Мэй прикрывает устало глаза. — Страх. Неуверенность. — Еще, — стальным голосом. Мэй хочет увидеть его лицо, но Кадзу сидит, отвернувшись, выстругивая длинную палку, и все, что она примечает — узкий блик на острие его ножа. — Уязвимость, — добавляет, подумав. Прижимает холод ладоней к щекам. Они кажутся ей раскаленными. — Ты под моей защитой, — голос Кадзу смягчается. Прежде она не сумела бы это заметить. Научилась. — Тебе не стоит бояться… «… этого» — он не произносит, но Мэй угадывает. Чего тогда ей страшиться?.. Он не ответит, и она не спрашивает. — Я тебе доверяю, — признается она. — Кадзу… — Доверие — встреча на половине дороги, — отвечает он. Оборачивается к огню: у него жесткое, непроницаемое лицо. — Тебе нужно сделать шаг, Мэй. Шаг в пустоту. Их взгляды встречаются. Она ищет в нем — долго, пытливо, — но не находит. Он не боится. Она не знает, как это ему дается. Каких стоит усилий. Может, их вовсе уже не требуется. Все равно, что загасить огонь — ставший золой и пеплом, он больше не вспыхнет. Не причинит вреда. Может, ей тяжело дается — оттого, что она боится самого страха. Мэй достает платок, утирает испарину с горящего лба. Терзает пальцами тонкую ткань, расправляет, чтоб уложить красиво. Замирает: там, где она вытерла руки, мерцает пыльца. Светится и искрится, серебряный блеск испускает. — Смотри, — она подает платок Кадзу. — Считается, будто цвет папоротника — волшебный. Удачу приносит. — Другими считается, не тобой? — осторожный вопрос. — Другими, — легкой усмешкой — ответ. — Я не то, чтобы верю в удачу… — Отчего так?.. — То, что обычно так называют, — помолчав, откликается он, — не более, чем готовность. К любому исходу. — Это не обо мне, — вздыхает Мэй. — Я не готова. — Будешь, — обещает Кадзу. Сдвигается ближе, смотрит в ее лицо — остро и твердо. Мэй несмело ему улыбается. Руки его горячи, ложатся поверх ее пальцев. — Доверься. Ей кажется, будто он что-то не договаривает. Умалчивает о важном. Но она обещала ему доверять. Обещала себе. Ее бьет озноб, терзают страх и волнение, и тревога — темные и густые, что лес полночный. Мэй кивает, и улыбка сходит с ее бледных губ.