майко, гейша, кицунэ

На третью ночь приходит тьма. Приходит и больше не отступает. Мэй поднимается на ноги, открывает пустые глаза — рассветы больше не для нее. Пока не для нее. Птицы в сплетеньи ветвей заходятся щебетом, и солнце теплыми пятнами греет ее лицо. Два дня назад она бы почуяла запах дыма от утреннего костровища. Последовала бы на него. Не теперь. Она делает шаг, неуверенный, узкий, но — шаг. Протянув в пустоту руку, зовет: — Кадзу! Ждет. Считает биения сердца. Одно, другое, третье… Собственная беспомощность жжет ей лицо. В незрячих глазах против воли вскипают слезы. — Кадзу!.. Вдруг, ожогом — касание. Легкое, мимолетное, пальцами по ладони, вверх по предплечью: — Я здесь, пугливая. Возьми. Вкладывает ей в руки — шероховатое, теплое. Палка?.. Нет, оструганный посох. Мэй ведет им вперед себя, слушает травяной шелест, скрипучую землю, глухой отзвук — бревно у костра. Звонкий — чугунок, песком ручья умытый. Она отворачивается, — в нужную ли сторону?.. — утирает слезы, улыбается через силу: — Если по тебе ударю, я это не нарочно. — Знаю, — шелестяще отвечает Кадзу из-за спины. Под локоть ее провожает к огню, сажает подле себя, плечом к плечу. Подает деревянную миску, следит, чтоб поела как следует. Чай подносит к губам, ухаживает. — Так непривычно. Прежде я… Ты помнишь. Первую нашу встречу. Как поднесла воды пленнику. — По крайней мере, ты не в оковах, — в голосе его — тень усмешки. Заметила бы ее — вчера?.. — Как посмотреть… — вздыхает Мэй. — Кажется, связаны руки. Пленником пережидаешь. День, другой, третий. Каждый рассвет — забирает. Но так — можно жить. Нужно. — Расскажи, — просит Мэй. Он уступает. Смягчает голос. — Со мной было иначе. Не зрение потерял первым, но слух. Чтобы уметь читать по губам и в лицах. То, что не сказано. — Полезный навык, вот только… Разве можно такому — обучится всего лишь за день?.. — Нет, — отвечает, — нельзя. Уходят недели, месяцы. Тебе ни к чему. Ты не синоби, не куноити. Мэй молчит. Обдумывает его слова. — Месяцы в темноте… Это жестоко. — Это необходимо. — Значит, мне — повезло, — заключает она. — Пять дней уже не кажутся столь долгим сроком. Спасибо. — За что, благодарная? — хмыкает. — Что рассказал. За то, что ты рядом. Кадзу лишь молча сжимает ее ладони в своих. Руки у него горячие, грубые, в мозолях и шрамах. В груди становится так тепло, что хочется вдруг припасть к ладоням его поцелуем. Дикая, неуместная мысль — откуда взялась?.. Ему это будет неловко. Мэй отстраняется. Спрашивает в пустоту: — Про синоби я поняла. А Такао?.. — О, Такао, — у виска теплым вздохом. — Все те же пять дней. Помощь не принял, ушел в леса. Один. — Один?.. — У колдунов свой путь. Не хотел брать попутчиком. Может, оно и вернее… Когда вернулся, был… — Каким же? — Не тем, каким уходил. Переменился… Мне это сложно объяснить, пытливая. Так отвечу: уходил — Такао, вернулся — дзенином. — Кем вернусь я?.. — Какой бы ни стала, я буду — рядом. Только вернись, — тихим шепотом. Ей жаль, что она не видит его лица. Мэй находит наощупь его рукав, ведет пальцами выше, к плечу. Чертит по шее, там бьется тонкая голубая жилка. Он опускает послушно в протянутую ладонь свое лицо, трется щекой о пальцы, к сухим губам прижимает. Оставляет немой поцелуй в центре ее ладони. Точно монета — с тыльной стороны — печать незримая, с другой — память его касания. — Я обещаю, — заверяет Мэй. Пока Кадзу уходит к ручью, звеня посудой — нарочно громко, чтобы она его слышала, — Мэй обходит их маленький лагерь. Считает шаги, от костра до лежанок — там хвоя сухая колет ей руки, напротив — край поляны, высокие деревья в обручах шершавой нагретой коры. Она изучает — слухом и кожей. В тени разлита густая прохлада и шелестят высокие травы. Вдалеке звонко поет серебристый ручей. — Что ты чувствуешь?.. — ставший привычным вопрос. Он — слева, ступает шумно и медленно. — Я слушаю, — отвечает Мэй. — Я смотрю. — Смотришь?.. — Не знаю, как лучше сказать. Я думаю… Думаю о вещах, и они… Они обретают… — Продолжай, — просит Кадзу. Мэй слушает звук, с каким он опускается напротив. Шелест его костюма, легкий скрип пояса дубленой кожи. Она грезит, будто слышит еще и запах — острый и горький, знакомый запах, что вьелся уже под кожу. Глубже. — Молоко кажется мне голубым. Красный цвет — громкий, как удар в колокол. Трава — костяная, острая… Твой голос… Она замолкает, смущается. — Вздор, ерунда. — Расскажи, Мэй. Отчего раньше она не слышала, как мягок он может быть?.. — Точно камни речные. Ветер в ивах. А иногда — есть такой шелк. Дорогой, плотный и маслянистый. Когда ты зовешь меня. — Мэй… — Вот и сейчас, — смеется, прикрыв лицо рукавом. Привычки сложно изжить. — Прости. — Не нужно, — просит Кадзу. — С тобой было — так же? — добавляет, помедлив, пытаясь не покраснеть. — Твое испытание. — Я — человек, Мэй, — откликается тихо. — Верно… Она вздрагивает. Есть вещи, о которых легко забыть. О которых приятно не думать. — Ты мог бы напасть, — предлагает. — Чтобы я обратилась. — Не стану, — еще тише. — Не смогу. По старой привычке она смыкает веки, прежде чем податься ему навстречу. Найти ладонью овал лица. Встретить губами губы. Она не чувствует вкуса, привычной горечи, дыма и соли. Только касание — осторожное, трепетное, такое бережное, словно вся она — тонкий, прозрачный хрусталь. В темноте, что ее обступила, расцветают цветы. Серые, белые пятна — перецветают в багрянец и золото. В медь и пурпур. Сердце его бьется в ее ладонь — она чувствует даже сквозь ткань, сквозь кожу и мышцы, и кости — чует, как оно гонит по жилам кровь, незримое, неумолчное — не смолкай, не смолкай!.. Кровь, пряная, сладкая кровь, льнет к его влажной коже, так легко ее отворить, припасть голодными, обметанными жаждой губами… На вкус она будет — ржавь и железо, и золотая пыльца, тягучая, точно мед, и… Мэй отшатывается. Хватает губами воздух, произносит ломким и низким голосом: — Ты должен, Кадзу. — Должен?.. — он касается ее — точно не в силах отнять руки. Точно заговоренный. Обводит пальцем скулу, пальцы в волосы опускает, как в воду. — Напасть. Если я… Если я нападу — первой. Ей радостно, что нельзя видеть его лица. Мелочная, недостойная радость. Ей мучительно увидеть — учуять — страх. Но он не боится. Никогда не боится. — Отобьюсь, — бросает Кадзу и целует ее снова — невесомо, как луч рассветный. Глубже любой темноты. И она — не отказывает. Вечером говорит с ним — о детстве, о кузне. Об отце. Кажется, она ни с кем еще не говорила — так. Так свободно. У темноты есть свои преимущества. Мнимое чувство, будто и сама она окутана мраком. Будто нельзя увидеть ее лица. Ей кажется, она знала это ощущение и прежде. — Обиды не держишь? — вдруг роняет Кадзу. — Что отдал тебя госпоже Кинуе? — Он — мой отец, — качает головой Мэй. Пытается пригладить прическу, но бросает эти попытки. Он видел ее — лисой. Видел — в бреду, в смертельной горячке. Видел в бою, и во сне, и даже… Обрывает себя: — Он хотел для меня лучшей жизни. Как умел. Растил, как умел. Я ему благодарна. — За это, — вдруг выдыхает Кадзу, — я и… Он умолкает. Слышно лишь сорванное дыхание, глубокое, беспокойное. — Идем спать, — предлагает ровным голосом. Мэй устраивается на шуршащей хвое. Расправляет сбитую ткань. Ей не хочется думать о завтрашнем дне. — Ты сказал, чувства забирает каждый рассвет, — все же говорит она, и Кадзу шевелится рядом, в одном только шаге. — Почему так? — Не рассвет, — отвечает, — но сон. После него… — Почему? — не уступает Мэй. Что — завтра? Что останется через день? Нужно лишь его вытерпеть, или же… — Куда мы отправляемся, когда засыпаем?.. Верно, там остаются и чувства. Мэй слушает его голос. Так жадно, будто прежде его не знала. Он привычен, но не вполне знаком — словно распустился оттенками звуков, каких она прежде не слышала. Если завтра ей надлежит потерять слух, она хочет наслушаться вдоволь. Тем, что сказано, и тем, что осталось. Осталось — и сказать, и услышать. — Кадзу, я… — она вздыхает, так глубоко, что кружится голова. Ей кажется несправедливым, что она не увидит его, когда скажет. — Спи, пушистая, — торопливая просьба. — Силы нужны. Потом. Мэй снова вздыхает. Смыкает глаза — кажется, на один только миг, но открывает их уже по ту сторону. Где нет ничего, кроме касания его руки, в которой доверчиво — ее ладонь.