майко, гейша, кицунэ

Мир на четвертое утро безмолвен. Лишенный вкуса, запаха и даже цвета. Тех опор, что прежде казались неизменными. Жернова перемен. Мэй ощущает их ход — медленный, неумолимый, неостановимый — где-то внутри, в сердцевине, в глубине ее существа. Слой за слоем спадают былые чувства, и ей кажется, что вернуть их обратно будет все равно, что змее втиснуться в сухость сброшенной кожи. Ей кажется, на лице ее застыл немой ужас. Она размыкает губы, не в силах издать и звука. Ей нечего сказать, не о чем молить, и она замирает, молчаливо перебирая пальцы Кадзу под своей ладонью. Осязание — все, что осталось. Вышло на первый план, единственная танцовщица на опустевшей и темной сцене. Ее ладонь перехватывают, тянут наверх, и Мэй поднимается на ноги. Руки его ложатся на плечи, сжимают легко, но ощутимо, одна ладонь опускается к талии. Будто они собираются танцевать — среди леса, которого Мэй не видит, под музыку, которой она не услышит. Кадзу шагает ближе — она чувствует идущее от него тепло, — и Мэй позволяет себе уронить голову на его плечо, позволяет тихим слезам расплыться по ткани воротника, рукам своим — обвить горячую шею. Тронуть впадину у затылка, под собранными волосами, вдыхать и выдыхать сквозь узкое горящее горло прохладу весеннего утра. Наверное, утро пахнет росой. Наверное, поют птицы. Она размыкает объятия первой. Она ест, потому что нужно поесть, и идет за Кадзу, держась рукой за его плечо, потому что больше держаться ей не за что. Каждый стежок на ткани его ханкири жжет ей пальцы. Каждая неровность под подошвами сбивает с шага. Каждый вдох и выдох Кадзу она ощущает как свой — а собственное дыхание из незримого дара обращено в повинность. Слишком остро Мэй чувствует шум собственной крови, не отзвуком, но вибрацией, и движения глазных яблок под закрытыми веками, и то, как опадает и поднимается ее грудная клетка, одиночная тюрьма из ребер для тяжелого быстрого сердца. Она дышит так шумно и глубоко, что Кадзу останавливается. Оборачивается, отводит пряди ее волос со взмокшего лба. Кровь бросается Мэй в лицо — должно быть, ее прическа сейчас не зрелище для мужских глаз. Эта мысль мелькает и тонет в темноте ее сознания, погребенная простым, старым как мир желанием. Жаждой касания. Она знает, он смотрит в ее лицо. Помнит тень его глаз, открытую колкость взгляда. Будет так просто — шагнуть к нему, дозволить себе касание, впиться губами в губы. Ласку укусом сменить. Острым и пылким — сама мысль об этом оседает в горле голодным всполохом. Мэй размышляет об этом остаток пути. Ступает, себя не помня — откуда приходят такие мысли?.. Это не голос страсти, какой она знала прежде. Когда все ее тело звенело, точно струна сямисэна, искало его руки, его касания, его взгляда и запаха. Что же тогда? Он не станет ее целовать. Не разделит с ней ни хвойное ложе, ни звездное небо. Не сегодня, когда она при нем плакала. Не теперь, когда видит, помнит ее уязвимость. Тем глубже ее отчаяние, тем выше ее желание — вверить себя в его руки. Назвать принадлежность: ты мой, я твоя. Вернуть себе мир обладания. Кадзу приводит ее к воде. Глубокой и чистой — она не в силах сказать, откуда знает об этом. Как убежденность, что за ночью следует день. Мэй не просит его отвернуться. Ей делается все равно. Он не ослушается, если она попросит. Но даже и наблюдая — лишнего взгляда себе не позволит. Она неловко ступает в воду, держа руки перед собой. Обводит пальцами кромку, границу, где теплое солнце встречает холод озерный. Набирает воздуха в грудь — и ныряет, разбивая водное зеркало. Зеркало, зеркало. Холод окутывает плащом, песок плывет у Мэй из-под ног. Ее бросает в жар, она понимает, она вспоминает, чего искала. Она находит. Кадзу — ее зеркало. В нем своего отражения ищет, через него в себя пытается заглянуть. Увидеть, познать — кто она, смешать их дыхания и их судьбы, так тесно, чтоб и самой потом — не разобрать. Не разорвать. Ей страшно. Разрушить слияние. Остаться наедине, последним рассветом — в себя окунуться. Она ищет чужого взгляда. Не знает, какая она, когда на нее не смотрят. Даже в пустоте комнат Чонгана, повторяя заученные движения, она танцует для того, кто извне. Кто увидит, оценит излом движений, игру света и тени в ее лице. Она думала — что останется ей?.. А надо было — что останется от нее. Она не знает. Боится узнать. Боится, но ей придется. Мэй выходит на берег. Подбирает нагадзюбан, кутает влажные плечи. Тяжелые влажные волосы скручивает, выжимая лишнюю воду. Одевается наощупь, в привычной уже темноте, в пятне горячего солнца. Собирается с мыслями. Копит свою решимость, зовет: — Кадзу!.. Пять вдохов спустя приходит его касание. Он выходит из-за спины, подает ей в руки давешний посох. Мэй роняет его на песок. Говорит, и голос ее изнутри кажется ей незнакомым: — Я должна извиниться перед тобой. Надеюсь, смогу объяснить. Ты рассказывал о Такао — как он испытание проходил. Я все думала — отчего так? Теперь поняла. Ты сказал мне довериться, но к чему просить о том, что уже сбылось?.. Довериться нужно — испытанию и себе. Я должна… должна уйти. Мэй запинается. Кадзу заправляет ей волосы за ухо. Вместо ответа, может — вместе с ответом. Мэй накрывает пальцы его ладонью, прижимает к холодной своей щеке. Склоняет голову, опуская пустые глаза. — Есть вещи, какие необходимо совершать в одиночку. Прости. Пожалуйста, не ходи за мной. Обещай мне. Он долго не отнимает руки. Чертит пальцем по ее щеке, перебирает влажные волосы. Потом сжимает плечо — жестом согласия, жестом смирения, и Мэй отступает. Повернувшись спиной к воде, выставив перед собой руку, Мэй спиной ощущает тепло его взгляда. Она делает шаг. Тяжелый, медленный шаг в неизвестность. За ним еще один, и еще, и еще. Прочь от него. И, если она все сделает правильно, — навстречу себе.