майко, гейша, кицунэ

На закате четвертого дня Мэй сбивает непрерывность своего шага. Она не знает, куда именно вышла, где находится, не уверена, что забралась достаточно далеко. Не знает, сдержал ли Кадзу свое обещание, не ступает ли за ней тенью?.. Шаг в шаг, след в след. Она опускается на колени, запускает руки в траву. Стоит лишь выдохнуть, остановиться на миг — и сомнения нагоняют ее стремительно, точно охотничьи псы. Может, не поздно еще отступить?.. Вернуться обратно, туда, где ее ждут, где ее примут, подхватят, если она оступится? Нет, обрывает себя движением головы. Солнце не всходит на западе, не меняет пути. Лишь следуя начертанному, человек становится собой. Обращение всегда болезненно. Растущие кости тянут за собой мышцы, ноющая боль порой нестерпимее острой, но все же необходима. И, найди Мэй себя на этом пути — кого она повстречает? Будет ли рада такому знакомству?.. Завтрашний день реет над ее головой, точно занесенное для удара лезвие. Холодные сумерки касаются ее кожи, и Мэй растирает руки в попытках разогнать кровь. Отчего ей так холодно?.. Вспоминает слова Кадзу: оттого, что она — кицунэ. Мэй вздыхает. Обращение по желанию ей не дается. Она помнит, каково это — но не знает, как обойтись без страха. Ей и сейчас страшно, но страх этот иного рода: не черный ужас, но болотная зелень тревоги. Не то, не так. Мэй снова вздыхает. Ночь под открытым небом — не самая лучшая из всех, что ей выпадали. Самая — та, что… Она чувствует, словно за этим воспоминанием сокрыто нечто большее. Она и тогда тревожилась, но потом отступила — когда поняла, что способна пред ним обратиться. Обратиться и не потерять лица. Здесь ей бояться нечего. Не извне. За все минувшие дни им не встретилось ни одного екая — отчего?.. Они ушли далеко от деревни, но лес ночной едва ли полнится одиночеством. Особенно, когда под сенью его — два путника без охраны, открытые всем ветрам. Один только запах заявил бы об их присутствии вернее любого глашатая. Но они никого не встретили. Ни в горах, ни в низинах, ни у озера, ни у огня. Чем дольше Мэй задается этим вопросом, тем вернее видит ответ. Дело вовсе не в ее спутнике. Не в том, что Кадзу — крадущийся, тень ночная в сомне других теней. Не в острие его взгляда, не в обереге его умытых от крови рук. Все дело в ней. Очевидно, если взглянуть на вещи со стороны. Кицунэ, что заманивает мужчину в глубокий лес. Завлекает. И если при ней он — не спутником, не союзником, то… Жертвой. Кто позарится на чужую добычу? Кто захочет вступить в схватку с лисицей — и проиграть? Они не встречали екаев, потому что Мэй — не человек. Не человек, не человек, бьется в ее висках, скользит прохладой по горлу, гнездится у самого сердца. Ты всегда это знала, не так ли? — вопрошает себя. Но поняла лишь сейчас. С этого мига все становится просто. Легко, так легко — сбросить вес усталого человеческого тела, переступить себя и обратиться. Окунуться в магию, что дремлет под кожей, позволить ей разлиться по телу. Затопить ступни и щиколотки, подняться горячей волной до колен, шагнуть в нее — до пояса, по самое горло. Ощутить ее как удавку, точно петлю… Выбить землю у себя из-под ног. Упасть на оба колена, подняться на лапы. Вдохнуть человеком, а выдохнуть зверем. Сердце бьет в голове набатом, пространство вокруг пульсирует и расширяется. Мэй щурит подслеповатые лисьи глаза. Все, что забрал у нее отвар, он отнял у человека. Но лисий слух — тоньше, а обоняние — глубже. Зрение плывет, и лес предстает перед ней картинкой, смазанным росчерком туши сквозь стеклянную муть. Черно-белый, точно пришла зима. Она дышит, и слабый отзвук запахов щекочет ее влажный нос. Больше не холодно. Мэй припадает к земле — прежде всяческой мысли. Где-то сбоку, на границе ее зрения мелькает быстрая тень. Звучит биение сердца — торопливое, точно крылья бабочки-однодневки. Испуганное, загнанное. Голод охватывает ее горло, расцветает красным цветком. Заяц. Шустрый, пегий после зимы, жилистый заяц. Она фыркает и пускается в погоню.

***

На рассвете пятого дня Мэй вновь просыпается человеком. Полная собственной пустотой, несет свое омертвелое тело сквозь лес. Спотыкается о корни и камни, бредет наощупь, не чувствуя боли. Щиплет себя за руку — и не ощущает. Нельзя пробудиться, если это не сон. Она ничего не чувствует. Лишилась всего. Всех. Нет, не так: Мэй понимает, что-то все же осталось. Положение тела в пространстве, горящий пытливый разум. Нож, скрытый у ног ее. Печать на руке. Печать, думает Мэй — это ключ. Ключ от врат, ответ на вопрос, что ей пока неизвестен. В ответах нет пользы, когда не знаешь вопросов. Она задает их: те, что знает. Все, что знает. Кадзу обучался годы. Месяцы глухоты — чтоб овладеть наукой видеть в лицах и читать по губам. Кадзу — человек. С Такао было иначе. Почему?.. Пять дней, что начертаны — чьей рукой? Отчего такая поспешность? Оттого, что Такао — колдун. Он — тоже ключ, но иного рода. Подземный водный ключ, что порожден магией и порождает ее же — и она, как и кровь, если пускать ту с умом, не иссякает. Лишь очистится и восполнится. Оружие, что всегда лежало в руках ее. Осталось лишь пустить его в ход. Подчинить себе — так он говорил?.. Мэй опускает руки на землю. Может, под ладонями ее плещутся травы. Может, опавшая хвоя. Может, она касается камня. Или даже воды. Неважно. Нельзя увидеть, нельзя ощутить. Все, что она чувствует — как склонилась перед собой, в неловком и ломком поклоне, вытянув руки. Напряжение мышц и связок. Раскрытые веером пальцы. Она — вещь в себе, и не способна коснуться по-настоящему. Запертый в онемевшем теле пленник. Но у нее все еще есть воля. Есть движение, есть сила — и Мэй запускает пальцы глубже зарывается ими внутрь, пытается обуздать нарастающую волну в глубине. Подчинить себе. Так, должно быть, Кадзу подчиняет себе свое тело. Заставляет мышцы работать слаженно и плавно, точно вода, усмиряет скорое сердце, покоит дыхание. Ей — иной путь. Не подчинить, но подчиниться. Не обуздать, но дать себя поглотить — темным и неуступчивым водам. Когда собирается шторм, следует от него укрыться. И она укрывалась — годами, годами пряталась за веерами и шелком, пудрой и краской, манерами и хладнокровием. Но кровь ее — тавро и ожог, струною звенит, поет песню бури. И Мэй танцует под ее ритм, как прежде танцевала под звуки сямисена. Распахивает свои руки, вбирает в себя — все, что голос крови ее способен ей предложить. О чем рассказать желает. И она ведает — не дыханием и не слухом, не осязанием и не зрением. Она знает — так рыбы чуют круги на воде, птицы — ветер и направление. Воздвигает себя в пространстве, его — вкруг себя, своим продолжением. Как не нужно искать руки своей — всегда знаешь, простерта она или прижата к телу, так не ищет она ни света, ни звука, ни запаха. Лишь движение самого пространства вокруг, дышит его дыханием — вдох, и падают листья, выдох — и травы взрастают под ногами ее. Над нею плывут облака, за ними пылает солнце. Обломок луны белеет над левым ее плечом. Ей кажется, протяни она руку — и можно будет дотронуться звезд. Волна ее магии ширится, плывет от нее дымным обручем. Все живое — насекомые, звери и птицы — бежит этого всплеска, все мертвое — желтые кости под слоем земли, белые под солнцем, высохшие деревья, немые камни — смиренно покоится в последнем своем пристанище. Нельзя проснуться, если это не сон. Но Мэй — пробуждается. Отводит с себя прошлый страх, точно налипшую паутину. Сомнения сбрасывает, оставляет у ног мертвым грузом. Время этого дня, от рассвета и до заката, обращается в круг, кольцом смыкается. Она пробудилась, она просыпается, ей предстоит проснуться. Она будет искать, нашла и она обретает. Она умирает. Она живет.