майко, гейша, кицунэ

Кадзу не видит ее. Предчувствует. Замирает у костровища, вытянув над огнем руку. Ее присутствие накрывает, точно волна — удушливое, тяжелое ощущение. Такое бывает, когда забираешься высоко в горы. Воздух, каким не надышишься. Огонь, что не согревает. Незримое давление, что ложится на кожу, крадет воздух из легких. Тишина, что падает на поляну, точно бархат на клетку с птицами. Недвижный, застывший воздух. Он вспоминает, каким был Такао, когда вернулся. Как все расступались, когда он шел — оттого, что на расстоянии руки он… подавлял. Ноги сами делали шаг назад. Он оборачивается. Мэй — под сенью деревьев, в тени, — ни шороха, ни движения, но волосы темными лентами плывут у ее лица, забирая свет, но взгляд ее — точно всполох ножа, пущенного сквозь ночь. Она красива. Всегда была, но прежде — цвела белизной костяного фарфора. Теперь — красотою лесного пожара. Он чувствует ее красоту изнутри: побуждением к бегству. Кадзу делает шаг навстречу. Один, другой, третий. Размыкает сухие губы. — Мэй… Она приходит в движение, или же само пространство подчиняется ей — нельзя сказать точно. Он не опускает глаз, не отводит взгляда, и потому видит — в одно биение сердца она становится напротив. Шаг ее — не усилие, но скольжение. Она и прежде была изящна, гейша, но то был труд, помноженный на годы. Воплощенное искусство, но созидал — человек. Сегодня она нисходит к нему, точно дождь после засухи, точно лавина с гор, точно ночь. Сегодня она — больше стихия, чем человек. Пальцы ее холодны, губы обагрены. Обращалась — по воле своей, охотилась — по природе. Одержала победу. Не синоби бояться крови, и он подается ближе, и поцелуй ее — бледный пламень. Не слияние, но странствие. Она размыкает их губы первой. Обводит глазами его лицо. Так смотрят на небо в звездную ночь. Так смотрят в огонь и на воду. На красоту, что явлена вдруг — нечаянно, без цены. Она произносит: — Я обещала. И добавляет, помедлив, увидев в лице: — Спроси. Знаю, ты хочешь. Как прежде. Он покоряется. Смеряет ее, знакомую и незнакомую, новым взглядом. — Что ты чувствуешь?.. — Все. Улыбка касается темных глаз. — Уходил Такао, вернулся дзенин, так ты сказал?.. Я помню. Помню, думала прежде, будто судьба моя — лист на ветру. — Прежде? — Кадзу делает вдох и забывает, как выдохнуть. Как дышать в сердце шторма. — Что же теперь? — Теперь я — ветер. Он понимает. Знает, помнит пьянящее чувство. Каково это — обрести себя. Путь, что начертан. Привратник, Нарака, рэйки и óни — нет ничего, что она отступит в бессилии. Он — тенью бестрепетной за плечом ее. И когда он снова целует Мэй, губы ее мягче шелка и тверже стали. Колдовские, нездешние. И когда она вопрошает, усмиряя загнанное дыхание, — кто же, по-твоему, я теперь?.. — он любовно забирает ее тонкое лицо в свои ладони и отвечает — сама судьба. Иди и верши.