Broken women

      Половина пяти часов утра и телефон вибрирует под моей подушкой. Всё началось именно так. Я даже не думала, что кто-то мог позвонить мне в столь раннее время. Когда брала трубку не особо задумывалась о том, кто позвонил и с какой целью, просто ответила и ждала разумного объяснения. В уши мне ударил громкий детский плач. Плакали не в трубку, но в опасной, для моих ушей, близости от неё. Это разбудило меня окончательно, я посмотрела на сенсор и поняла, что звонил мне Тоджи. Сон будто и не приходил. — Алло? — на той стороне не спешили говорить, но и крики не прекращались. Я услышала усталый вздох. Затем последовал тяжёлый, вязкий голос Тоджи. — Не могла бы ты приехать в Токийскую третью больницу и принести детское питание? «Мне не нравится. Не нравится. Не нравится». Я спрашиваю о том, что именно нужно купить, надеваю на себя первое попавшееся и выбегаю из квартиры. Я растрепана, не накрашена и даже толком не одета, но голос Тоджи дрожал, а Мегуми, это был именно он, разрывал на кусочки моё сердце своим слабым плачем. Я знала, что случилось и упорно отказывалась в это верить.       Я заехала в круглосуточный магазин и забрала всё пюре, что только стояло на запылённых полках. Каким бы не был голодным Мегуми, столько ему не съесть, и я это понимала. Но руки сами тянулись к прилавкам, сгребая всё к чертям собачьим. В руках склянки бьются друг об друга, грозясь разбиться, я закидывала их, одну за другой, на пассажирское сиденье и собиралась как можно скорее дать дёру в указанное место. Руки на руле побелели и дрожали, еле удерживая его.

* * *

Его с Мегуми было найти несложно. Они были в отделе реанимации и сидели около операционной. Я услышала плач Мегуми задолго до того, как смогла их найти в том лабиринте из пустых коридор. Среди всего мерзкого белого, воняющего лекарствами, на диване сидел сгорбленный силуэт мужчины, на коленях которого сидел ребенок. Тоджи обхватил его одной рукой, а другой зарылся в чёлку и не поднимал головы на плач сына, на его неразборчивые слова и крики. Когда я подбежала к ним, Тоджи не сразу меня заметил. Они сидели в домашнем, точно так же, как и я. У Мегуми был всего один носок на маленькой ножке, заляпанные в слезах и соплях рукава синей кофты и черные штанишки. Тоджи был в рубашке, в той самой, в которой когда-то встретил меня на пороге дома. Мегуми на его коленях истерил, сидел держась за отцовскую руку, плакал, звал то ли мать, то ли отца. Его хрилпое «ба-ва» выскальзывало сквозь плач и сопли. — Тоджи. — Позвала его, привлекая внимание. Его рука двигается, он усаживает сына рядом с собой, и ребенок недоволен этим — рыдает пуще прежнего, ломая голос и крича на отца. — Он голоден, — трёт глаза, вдавливает ладонями глазные яблоки, словно хочет избавиться от напряжения. Его не слишком волновал дрожащий рядом сын, который дёргал его за рукав, просясь на руки, но он взял с моих рук одну из банок, не заморачиваясь какую именно, и открыл её. Мегуми кушал медленно, но охотно, не переставая лить слезы и дёргать отца за руку, желая сесть к нему на колени. Тоджи тихо, бережно кормил сына, но Мегуми хватило лишь на половину банки, он уже отдергивал ложку и вертел в протесте головой, тянулся к отцу. Банка полетела на пол. Неаккуратное движение Мегуми и яблочное пюре растекается по белому кафелю.Тоджи кидает туда же и ложку, слишком резко и энергично, злобно и его не волновали осколки, до того момента, пока Мегуми захочет сползти на пол. Но его также не волновал и сын, который бил его и настойчиво кричал, хотел забраться к нему на руки. Под моими сапогами трескалось стекло от банки, я мялась и не знала, что делать. Свою задачу я выполнила, но Тоджи молчал, не говорил мне уйти, не говорил мне подойти, а просто сидел и даже не смотрел в мою сторону. — Где она? — я знала ответ, но я хотела, хотела, хотела, это услышать. Подтвердить мысли и поставить жирную точку. — У неё прихватило сердце, — очень тихо и очень спокойно объяснял мне Тоджи. Его холодное спокойствие пугало. Мегуми чуть не упал со стульчика. Всё началось так банально. Ребенок пытался самостоятельно встать, достать до печенек и всё обернулось этим. Перепуганную мать прошибло ознобом, она свалилась не в силах держаться на ногах, и Тоджи увёз её сюда. До нелепости смешно, до истерики. — Я могу позвонить в Техникум, — я уже наготове, достала телефон и шарилась в контактах, в поисках номера Яги, — они могут помочь, они попробуют, я попрошу их, — уже звонила, не дождавшись окончательного ответа Тоджи. Показался тихий смешок. Он трясся от смеха. Мне так это всё не нравилось. — Вряд ли они помогут, если не умеют воскрешать людей, — он проваливалился к скрипучей спинке дивана и закрыл глаза. У него бледное лицо, синяки под глазами и гадкая улыбка. «Почему он улыбался?» — Она скончалась полтора часа назад, бесполезно что-либо делать. Забери Мегуми. Я не знаю, не знаю, но слезы сами навернулись. Я утешала себя мыслями, что она мне никто, совершенно незнакомая женщина. Но проблема была как раз в том, что она была ею, той самой милой знакомой. Она была той, которую я должна была ненавидеть. Но Мегуми плакал и звал к себе родителя, его голос совсем осип, он рыдал уже несколько часов, а его идиот папаша даже не пытался его успокоить. Тоджи самого надо успокоить. Его пальцы все в крови, он растерзал свои заусенцы. Она даже не успела засохнуть, стекала мелкими каплями на пол, на осколки. Было много крови. Он не жалел себя. Глаза красные, в них не было влаги, в отличие от моих. Я уже рыдала, захлопнув рот ладонями. Так больно, так несправедливо. В последнюю очередь я желала Тоджи обрести невыносимое несчастье. До неё. До Мегуми. До этого момента я была рада за него, чертовски рада. Но тогда я плакала. Плакала за чертового ублюдка, сломавшего мне жизнь. Идея о том, что я должна смеяться, засела в голове и я засмеялась, поддавшись ей. До сей поры меня никогда не одолевал истерический смех. Омерзительное чувство, я не хотела больше смеяться, но кислород раздирал мои легкие и смех сам собой вырывался. Хриплый, вперемешку со слезами. А Тоджи прекрасно все понимал. Он искоса смотрел на меня, сложившуюся возле него на коленях в три погибели. Прячущую смех в собственные ладони. Он бы тоже засмеялся. Помню, что было очень сложно взять себя в руки. Сложно дышать, когда руки перекрывают все лицо. Но Тоджи милостиво похлопал меня по спине свободной рукою, я откашлилась, чуть ли не выплевывая лёгкие и, наконец, спазм в горле утих. Я жадно дышала, пока в мои колени упирались мелкие осколки. — Увези его домой, — он взял Мегуми на руки, и тот ласкался к его груди и сжимал рубаху маленькими кулачками, — мы тут с вечера, он устал. — Сам Тоджи не собирался уезжать. Зачем ему было оставаться — причину я знала.       Но Мегуми так не хотел расставаться с отцом. Я согласилась. Потянулась к малышу и тут же его прошибло на истерику в моих руках. Он плакал, звал впервые отчётливо папу и вырывался из моих рук, пытался это сделать. Он был очень холодным, он замёрз и меня это так напугало. Пришлось наловчиться и быстро снять с себя пальто, через силу замотать в него Мегуми, согреть. Я качала его так, как качала когда-то братьев. Это не помогало, Мегуми не переставал плакать, но голос стих, он кашлял, пытаясь отхаркнуть скопившуюся влагу. Когда я забрала у Тоджи Мегуми, он вновь согнулся, подпирая руками голову. Она словно плясала, от того, что руки ненормально дрожали. Его руки не дрожали тогда, когда он бросал женщин, когда дрался с пьяными ублюдками и даже тогда, когда убивал. Но тогда он трясся и это серьёзно прошлось по сердцу, резало раскаленным металлом по горлу и характерный ком опять встал поперек глотки. Я знала, что трогать сейчас его не стоило. Но я сняла с себя последнюю тёплую часть одежды — кардиган, и повесила на плечи замерзшего Тоджи. Хотела бы я, чтоб тот хотя бы спасибо сказал. Но ничего я не услышала и поэтому ушла, направляясь к ним домой.

* * *

      Дорога была ужасной. Каждый светофор сопровождался плачем, беспрерывным плачем Мегуми, который не привык быть с незнакомцами, который хотел к своим родителям. Голова чертовски трещала. Я думала лишь о том, чтобы мальчик замолчал, чтобы не нагнетал обстановку и закрыл свой рот. Но она умерла. Плач ребенка — обьяснимая вещь. Он пережил так много стресса, и только эти мысли останавливали мой срыв. Я старалась шептать ему как можно больше нежных слов, подрожать простой манере его матери, но он не был глупым и прекрасно понимал, что женщина перед ним — незнакомка, и уж точно не мама. Мы еле как поднялись в квартиру, Мегуми не оставлял попыток выбраться из рук, его движения были хоть и упорным, но слабыми, совсем немощными. Я чувствовала через пальто его выпирающие ребра, он казался таким хрупким. Совсем пошел в мать. Как оказалось, дверь была не закрыта, надобность в ключах, о которых я забыла, не была. Я ворвалась квартиру и захлопнула дверь. Здесь было намного лучше, чем в первый раз. Меня не душило. Но факт этого легче не сделал, он лишь подтверждал мои мысли. Малыш совсем выбился из сил. Стоило мне опустить его на родительскую кровать, как тот распластался на кровати, зарываясь в моем пальто. Он переворачивался, искал по поверхности кровати родителей, и поняв, что их нет, вновь разрыдался. От сына Тоджи столько же проблем, как и от него самого. Мне пришлось выключить свет и лечь рядом с ним. Я надеялась, что маленький Мегуми просто напросто провалится в сон, погрузившись в темноту. И это почти сработало. Как только комнату покрыл мрак, он затих, громко шмыгая носиком. Когда я улеглась рядом с ним, он инстинктивно подполз ко мне, отделавшись от пальто. Я хотела спать. Я боролась с этим желанием, потому что Мегуми ещё не спал, он трогал мое лицо, дёргал за волосы и явно был в недоумении. Пару раз он пытался вновь заплакать, но его горло неприятно саднило и он бросал эту идею. Я рискнула и погладила его по спинке, позвала прилечь рядом со мной и он послушался. Он легко прижался головой к моей груди, смяв в кулаке мои локоны, и слушал моё сердце. Издал пару странных звуков, мычаний и стих. Как я поняла, он уснул.       Сама я проснулась почти в десять часов. Поспать удалось от силы часа три, всё это время я не смыкала глаз. Боялась потерять из виду маленькую угольную головку, тесно прижимающуюся к моей груди, обслюнявшую мою одежду. Беспокоилась о том, что Мегуми совсем мало поел, поэтому пока лежала, думала о том, чтобы приготовить что-нибудь на завтрак. Стоило тихо привстать, как в голову тут же ударило. В глазах характерно потемнело, меня не отпускало несколько минут. Так хреново я не чувствовала себя очень давно. Рвотный рефлекс сжимал горло, бил по солнечному сплетению, оседая тяжестью, но я не ела, вряд ли что-то из меня могло вылезти. У Мегуми опухшие глаза и грязный нос. Его придется помыть и привести в порядок. Укрыла его и вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой. На кухне был полный беспорядок. Пролитый чай досыхал на столе, стульчик Мегуми валялся возле плиты, как и пакет с печеньями. На плите стоял недоваренный, скорее всего, испорченный суп. На тот момент я не хотела там ничего трогать. Всё в том доме вызывало у меня дикое отвращение. После этого дома, я часами не выходила из душа, смывала с себя чертов одеколон Тоджи. Удивительно, но даже тут в кафе, я могла ощутить его нотки. Этот запах плотно въелся в мое сознание. От этого передёргивает. Воспоминания не дают передохнуть. Я сварила кашу. Единственное блюдо, в котором я была уверена на все сто процентов. Мегуми ребенок, он кашу любил. Тоджи было плевать, что есть тогда, сейчас будет точно также. Я умела готовить, чтоб вы знали, но сильно шариться в чужом холодильнике не позволила вежливость. Я все же убралась. Хуже уборки в этом месте, только срач. Стульчик Мегуми треснул, но, кажется, не серьёзно — сидеть можно будет. Я пыталась позвонить Тоджи, но тот не брал трубку. Как всегда. Чертов сукин сын. Моя нервозность отдавалась болью в ногах, в костях. Ноги неприятно ныли и сколько бы я не массировала икры, боль не утихала. Попытки отвлечься тоже не увенчались успехом. Мегуми сладко спал, будить его не хотелось, по телеку крутили всякую бесноватую хрень, на улице, как назло, было тихо. Я обгрызла себе весь маникюр — ужасная привычка вернулась в мою жизнь после этого случая. Каша на плите остывала, в горло ничего не лезло. Наконец сердце успокоилось, а ногти были обгрызаны под самый корень и я увидела под столом спрятанный детский носочек. Я не знала, что на меня тогда нашло. Но этот носочек смотрелся как-то одиноко. Печаль, в который раз за это время, нахлынула. Глаза характерно защипали, но в горле ком уже не держался. Глотку драло от боли, я сжимала противный ком, желая чтоб он ушел, но совсем скоро ко мне перестал поступать кислород и я оторвала руки от шеи. — Чёрт. Голос осип, конечно же, а что я хотела. Я подобрала его носок и пошла в комнату. Маленький сорванец дрых без задних ног, сбросив с себя одеяло. Его голенькая ножка была холодной, поэтому я аккуратно нацепила последний элемент одежды на пухлую ножку и укрыла вновь маленькое тело. Дверь тяжело заскрипела и захлопнулась. Я знала, что кроме него, никто не мог прийти в дом и открыть дверь, но мои шалящие нервы подкинули в голову тревожные мысли, поэтому я тихо вышла из комнаты, убедившись что Мегуми, который лишь тихо дернулся от шума, до сих пор спал. В узком коридоре меня встретил мрачный силуэт, устроившийся на банкетке. В отличие от прошлого раза, Тоджи заметил мое тихое присутствие и дал понять это вопросом: — Где Мегуми? Его руки покоялись на бёдрах, в неестественной и неудобной позе — это можно было понять по тому, как тот боролся с маленьким желанием убрать руки с бёдер. Но это ему не позволяли сделать пальцы, неаккуратно обклеенные пластырями. Видимо, это сделал он сам. На руках трескалась тонкая корочка засохшей крови. Сами пластыри были смяты в уголках, окровавлены. — Спит. — На его предплечье висел мой кардиган, который, скорее всего, впитал в себя немало крови и её запаха. — Тебе бы тоже прилечь. С моим незначительным замечанием он согласился. Мне показалось, что его тихое мычание на тот момент значилось, как согласие. Он поспешно встал, наконец отрывая руки от бёдер и аккуратно перемещая их по стенке. Вряд ли ему было удобно что-либо делать ими, кроме как проходиться лёгкими касаниями по стенам своего дома. Он прошёл на кухню. В его глаза бросился приведённый мною порядок и запах молочной каши, покоящейся на плите. Тоджи долго блуждал взглядом по стульчику Мегуми. Несложно было догадаться, о чем он думал и чем были заняты его мысли. — Даже убралась? Ну надо же, какая забота. — Гадкие нотки вырвались из его уст. Но такое вряд ли могло задеть меня на тот момент. Он с тяжёлым вздохом присел около красного стульчика, глухо постукивал по столу и всё думал и думал. О чём он думал? Без понятия. Но то, что последовало дальше, имело куда большее значение для меня, чем всё до этого. — Иногда я сидел здесь и думал о тебе. — Это заставило мой гулящий взгляд сконцентрироваться на нём. Эти слова казались чужими. Словно не от него произнесенные. Но жёсткой пластинкой они заели в моей голове и я не сомневалась, что это был действительно Тоджи. — О твоей заботе, словах. О том, что ты всё для меня делаешь, несмотря ни на что. — В словах впиталась горечь. Такое маленькое признание совершенно ничего не значило для него — в этом я уверена. Он знал, как эти слова были дороги мне. И он говорил это лишь для меня. Это было единственной вещью, которую он сделал для меня за всю жизнь наших… отношений. — Чертовски верная псина, да? — подобное в его словах воспринималось уже как обыденное. Он не мог разговаривать со мной без толики грубости, оскорблений. Он не смел нежничать со мной, проявлять ответную заботу или хотя бы реакцию на мою любовь. Сейчас я понимаю, что это было сделано в лучших соображений для меня самой. Тогда это всё было для меня пыткой — сейчас же я благодарю Тоджи за все оскорбления, которые заставляли меня не опускаться ниже перед ним. Странно, что я думала о том, что именно такое отношение ко мне втаптывало меня в грязь, когда оно буквально спасало часть того, что осталось от меня. — Да. — Даже не тявкнешь? — усмехнулся, удивляясь моей преданности. Безусловно, его это удивляло. Я была шаманом. А он обычным человеком. Он был поражён моей женской верностью. — Если ты попросишь. — Тявкни, — незамедлительно отчеканил своё пожелание. — Тяв. Шрам в уголке губ натянулся от улыбки. Я забавляла его. Собственный шут под цепью. — И правда, собачка. — Последнее, что он изрёк, перед тем как покинуть кухню и вернуть мне помятый, провонявший им, кардиган. Он прошёл к Мегуми. Малыш совсем не шелохнулся, спал, как убитый, и я ему завидовала. Тоджи совсем не церемонился, грохнулся на противоположный край кровати, Мегуми аж подпрыгнул и это, конечно же, его разбудило. Испуганный мальчишка подорвался с кровати, попытался даже сориентироваться и ему это удалось — при виде своего отца слёзы вновь полились из глаз и малыш заскулил хриплым голосом, подползая к родителю. — Ну-ка подвинься, коротышка. — Тоджи легонько отпихнул малыша в сторону, устраиваясь на кровати, отдергивая из-под себя одеяло. — Ну-ну, не плачь, спи давай. — Устроил малыша на своей груди, а тот охотно к ней прижимался, вновь погружаясь в дрёму под тихий шёпот отца: — Спи, спи, давай кроха, засыпай. Всё это время я стояла в дверном проёме, провожая мужчину взглядом. В нарисовавшейся передо мной картине не хватало её. Кровать для этих двоих казалась слишком большой, им обоим не хватало женской руки, которая бы привела их в порядок. — Ты всегда была рядом, под боком. — Тоджи поглаживал маленькую спинку, размером с его ладонь. Мегуми был таким хрупким. — Как ни странно, я всегда чувствовал, что там, где ты стоишь, меня не ждет опасность. Даже смешно — ради чего ты так стараешься. Впервые за это время он одарил меня прямым взглядом. Пара волчьих глаз в блеклом свете искрились печалью. Печалью и скорбью. — Я не люблю тебя. Никогда не любил и не буду. — Ну зачем же ты так? Какой раз ты проходился ножом по моему сердцу. Я уже сама подставлялась под него. — Но я благодарен тебе. — Мегуми дёргал ножкой, закидывал её на отцовскую руку, что приобнимала его. — Не уходи пока от нас, я не справлюсь один. С каким упорством он это произнёс. Словно ничего тяжелее до этого момента не говорил. Его глаза прикрылись, он опустил голову к макушке сына и оставил на горячем лбу невесомый поцелуй. Всю горечь и сожаление он вложил в этот призрачный поцелуй. Некое извинение за всю ту боль, что Тоджи принесёт своему драгоценному сыну. — Не уйду. — Я никогда не плакала. Я была не таким человеком, которого распирали чувства по любому поводу. С приходом этого мужчины слёзы — часть моей жизни. — А если я скажу уйти? — Уйду. Его противный гогот прошёлся по всей комнате. Клоунесса, не иначе. — Псинка. — Прозвище, закрепившееся за мной, мой чертов образ в его глазах. Я смирилась и с этим. Всё же, он любил животных. — Тяв. Его грудь тряслась. Он тихо хохотал, широко улыбаясь. Отчаянно широко, скрывая кривую линию печали на устах. — Спасибо. — Мне не нужна была его благодарность. Она грела душу, безусловно, она дала надежду на то, что вся моя любовь была не пустой и от нее был толк. Я любила его, для того, чтобы слышать слова благодарности? Абсолютно нет. Его присутствие стало невыносимым. Ноги гудели, голова ныла, а глаза просто мечтали закрыться. Я покивала головой, отмахиваясь от его душного «спасибо», и вышла из комнаты. Затем из коридора. Из квартиры. Свежесть ударила по лицу, обжигая кожу. Я молча ушла, но столько всего застряло у меня в глотке. Когда-нибудь я бы вырвала её себе, обладай я меньшим терпением. Я хотела сказать ему. Ответить. Но дверь захлопнулась, я стояла без ключей, без пальто и даже не думала о том, чтобы вернуться туда. Быстро напечатала сообщение, которое он тут же прочитал.       «Просто позови меня, когда потребуется помощь»