Broken women

      Иногда я присматривала за Мегуми. Нянчилась с ребенком Тоджи, пока тот был в «командировках». Тоджи брался только за серьёзную работу, а это, как правило, забирало много времени. Я неделями, а то и месяцами присматривала за его ребёнком, пока он убивал, резал, грабил и что-то ещё в таком духе. Порой я забывала, каким человеком он являлся на самом деле. Всё из-за моей чрезмерной любви и Мегуми. Домой возвращался он ненадолго. Меня не должно было это волновать, но пробудившееся материнское чувство беспокоилось о мальчишке, что с каждым приходом отца переставал его узнавать. Его взгляд становился всё более отстраненным, недоверчивым и пугливым. Мужчина перед ним был для него малознакомым. Пыталась ли я сказать об этом Тоджи? Безусловно, вот только я понимала, что тот ответит. — Это и к лучшему, ему не стоит питать ко мне безмерной любви. Он был прав. В чем-то он был определённо прав, но другая моя сторона, не прогнившая от тяжёлой жизни говорила о том, что это неправильно. Ребенок должен смотреть на родителя с любовью и уважением, а не со страхом и отчужденностью.       Тоджи был уже не тем. Его не волновал сын, он отделывался от него деньгами, которые давал на его содержание. Он всё работал, работал, работал. Я не понимала зачем. Куда ему столько денег. Куда ему столько работы. Грязной, кровавой. Тоджи не был примером для подражания своему сыну. Поэтому его взгляд никогда не останавливался на глазах, которые были так похожи на материнские. Словно боялся увидеть в них презрение. Но как бы не шугался Мегуми отца, через несколько дней он вновь становился нежным мальчиком, глядел на Тоджи с любопытством, осматривал все его шрамы и проводил по ним пухленькими пальчиками, бормоча под нос считалочки, которые мы с ним выучили.       Мегуми было уже три года. Он был на удивление спокойным и милым ребенком. И чересчур молчаливым. Тоджи не обращал внимание на то, что его сын плохо выговаривает слова, молчит и старается не подавать голоса. Будто маленький зашуганный мальчик. Он считал, что это было неважно. Я же винила себя за это. Первое, что сказал при мне Мегуми было «Nee-san». Его первое слово, отличное от привычного «папа» и очень редкого «мама». Мамой он никогда меня не называл. Я и не хотела. Представив то, как он называет меня мамой, я чувствовала укол вины перед ней. Из «Oneesama» я превратилась в «Nee-san».       Он позвал меня, когда захотел переключить телевизор, но не доставал до пульта. Странно, что я запомнила этот момент на всю жизнь. Его зажатые кулачки, неуверенный взгляд, словно я могла отругать за то, что он отвлек меня от готовки, и маленький топот его нетерпеливых ног. Был полдень, по каналу крутили его любимый мультик и он не хотел его пропускать. Интересно, он помнит его? Когда Тоджи во второй раз оставил его у меня, на три месяца, он впервые пошел. Зашагал слабыми ножками по паркету, придерживаясь за диван. Я видела его первые шаги. Я была той, которая поймала его, когда его ножки подкосились с непривычки. Я была той, которая ходила с ним рядом, слегка придерживала упрямую ручку, которая толкала меня в сторону — Мегуми ворчал и давал понять, что ему не нужна поддержка. Упрямый проходил целый день, устал настолько, что без проблем уснул до девяти часов утра, а я перебирала в своей галереи сделанные за этот день фотки и видео. Каждое я отправляла Тоджи. Он по ночам просматривал их, долго не знал, что ответить и наконец печатал остроумное: «Он похож на гребанную панду, искупай его». Знал бы он, как дети любят пачкаться, не ворчал бы, гаденыш. Он любил Мегуми. Он любил её. В его сердце жили они двое. Я понимала, что для меня там нет места. Оно было за его плечом, за спиной, где я заслоняла его от всех невзгод и шальных пуль. И мне было достаточно. Он любил Мегуми, но упорно делал вид, что его не существует. Опускал свой взор, приходя домой, заваливался в свою комнату и не выходил, пока тот не уснёт. И только глубокой ночью он спрашивал меня про его самочувствие, поведение и жизнь, сухо кивая головой.       Мне казалось, что в один день он просто забудет его имя. Для него он был пацаном, мелким, коротышкой, занозой и дохляком. Приходилось лишний раз отчеканивать его имя, чтобы глупый папаша хоть так его слышал. Мегуми называл себя «Гу-чан». Где-то во дворе он услышал, что его имя является женским. Мне приходилось долго объяснять ребенку благородное значение его имени. Сейчас он наверное даже не помнит этого. За всё то время, что я провела с ним я видела его слезы, обиду, злость, счастье и смех. Я была с ним в момент, когда резались его зубки, когда он сделал первый шаг, когда впервые измарал красками стену в отцовской комнате, оставив там свои малюсенькие отпечатки. Наша первая стрижка прошла слишком ужасно, я больше не стригла его. Вместе с ним я узнала о его нелюбви к купанью, глупым игрушкам и стрижке ногтей. О том, как сильно он не любил расчёсывать свои непослушные волосы, капать глазки и глотать горькие конфеты от кашля.       Совесть грызла меня. Я повторяла себе о том, что я проклята. На моей месте должна была быть его мама, а рядом с ней — Тоджи. Возможно, тогда Мегуми был бы более ласковым, более открытым и счастливым ребенком. Я не заслуживала быть рядом с ним. Я была проклята и обречена. Я должна была умереть, а не она. Но Мегуми так задорно смеялся, когда я его щекотала. Так пристально смотрел, искрился, когда я готовила ему вкусный завтрак. Краснел, показывая рисунок, на котором была запечатлена я и он. Счастье переполняло меня. Там не было Тоджи. Я была самой несчастной. Я не должна была быть рядом с ним, рядом с Тоджи. Я хотела пропасть, хотела чтобы Мегуми видел на моем месте мать, отца.       А не «Nee-san». Чувство вины убивало меня. Я желала для Мегуми лишь счастья, здоровья и той любви, которую он заслужил. Я старалась любить его за отца и за мать. Но меня никогда не хватало. Я просто физически не могла этого сделать. Теперь я желала вернуться в прошлое, когда мою душу беспокоил лишь Тоджи. То время казалось поистине прекрасным.       Когда Мегуми было два года, я в очередной раз сидела с ним. Тоджи обещал уехать ненадолго, на каких то жалких три недели, задание было пустяковым. Вернулся он через полторы. Вернулся глубокой ночью, со вспоротым животом и пробитой головой. Задание оказалась полной лажой, подставой. За голову Тоджи шаманы вели охоту. Как они до сей поры его ещё не нашли — непонятно. С шаманством я завязала, но информацией обладала в любой момент времени. Иногда позволяла себе воспользоваться связями, чтобы проконтролировать местоположение Тоджи. Я не боялась, что он сбежит от сына, но мало ли куда завезет Тоджи его работенка. Рану я немедленно зашила, а шила я чертовски криво. С головой пришлось сложнее, поэтому Тоджи не дал даже прикоснуться к ней — сказал, что заживёт сама собой. Как выяснилось, Тоджи хотели зарезать его же оружием, которое он, к сожалению, сломал в ходе всех разбирательств. Зато он притащил кучу окровавленных денег. И как он собирался от них избавляться? — Я завязываю с этой работой, я накопил достаточную сумму. Накопил? Этот ушлепок копил деньги. Он не мог попросить меня? И я понимала, что да, не мог. Одно меня радовало — он наконец будет с сыном, так, как это тому полагается. Мегуми наконец-то сможет видеть отца не раз в три месяца. Я обрабатывала неаккуратный шов, когда его рука легла на мою макушку. Его тяжёлая рука, покрыла всю мою голову. Прикосновение совсем легкое, он погладил меня, как своего питомца. Давно я не ощущала его прикосновений. Голова дернулась от неожиданности, но он не убрал ладони, устроив её на моем чёрном затылке. Мимолётное раздумье и я полностью прикрыла глаза, запоминая ощущения. Если перед своей смертью мне придется вспоминать лучшие моменты моей жизни, это обязательно проскользнет у меня в голове. И Мегуми. Тоджи не дышал, его ладонь просто лежала на моей голове, изредка он делал ленивые движения, имитируя поглаживания. Это длилось минут пять. Может меньше, я не знаю, я выпала из реальности и полностью отдалась ощущениям. Даже забыла дообработать уродливую, стянутую полосу. Он легко убрал руку, облокотясь об неё и посмотрел на меня. Его лицо исказилось в самодовольной ухмылке. Слишком бодрый для человека, которого пытались убить. — Больно ты счастливая, — хихикает противным, гадким голоском. — Сам ведь погладил, — вата впитала всю кровь и пришлось поменять её. Уже десятая по счету. — Подумал, что за твои старания тебя стоит и побаловать. — Он нетерпеливо тянется к грязному мешку. Приходится немного сделать ему больно, чтобы не отвлекался. — О, какая щедрость. Могу ли я рассчитывать на неё в дальнейшем? — хихикаю не менее противным голоском. Он говорил, что мой смех похож на ворчание проклятий. Он слышал их хоть? — Подожди ещё… — Он оссекнулся и протянул долгую, мычащую паузу. — Сколько лет мы знакомы? Я задумалась. А сколько? Может лет восемь… Ах, нет, не восемь. Одиннадцать. Нет, нет, нет. — Почти тринадцать. — Десять лет нашего знакомства и три года жизни Мегуми. — Тринадцать… Подожди ещё тринадцать и получишь. Какой же гадкий, бессовестный тип. — А ты скуп на благодарность, — на что я вообще расчитывала? У него нет чувств. — Тебе её и не надо. — Он шипит, когда я сильно затягиваю бинт вокруг его пояса. Ещё полчаса кропотливой работы и передо мною сидит неплохая мумия. Живая. Пока справлялась с телом, повязка на голове уже успела намокнуть, но Тоджи отказался от повторной перевязки. — Можешь наконец уехать домой и забрать отсюда свои вещи. — Он вертит в руках мою чашку. Рядом с ним лежит мой зарядник и он с опаской косится на собственную квартиру. Я успела перенести сюда почти все вещи, понадобится много сил и времени, чтобы обратно это всё увезти. Наверное, он словил чувство дежавю. — Если нужна будет помощь я позвоню. Он тихо перемещается по кухне, заваривает себе кофе и не намеревается спать. У него ещё целая ночь впереди в компании денег. — Ты хоть знаешь, как его кормить? — Разберусь, не переживай. — Бурчит под нос и сыпит гадкую дрянь, которую кофе-то не назовёшь. — Он ребенок, Тоджи. Твой сын. — Такое напоминание должно поставить его мозги на место. Оставлять малыша на папашу, у которого нет представления о том, как заботится о сыне. Конечно он нянчился с ним, когда тому и года не было. Но сейчас совсем другое. Тоджи очерствел, его рассудок помутнел, а мозолистые руки заляпаны в крови. И хрен поймешь в чьей. — Его зовут Мегуми, он не любит овсяную кашу, яблоки и играть в песочнице, потому что песок забивается ему в обувь и липнет. — Его жалобное бурчание, когда он не может стряхнуть песок с обуви. Он топчется на месте, хнычет и просит снять с него противные ботинки. И совсем неважно, в какой ситуации, пока песок из его обуви не исчезнет, он никуда не пойдет. — Он до сих пор любит кушать пюре, рисовать, особенно на стенах, и разглядывать книжки. — Мегуми предпочитал сидеть среди горы детских книг, иногда рисовать в них, обводить пальчиками каждое слово. — Он очень ранимый и драгоценный ребенок, и если ты его обидишь, Тоджи, я уверяю — будешь проклят на самые душераздирающие муки. Чайник закипел и я, как можно агрессивнее, подаю его на стол Тоджи. До чего же смешное и жалкое зрелище. Ругалась так, словно жена. — Рискнешь своей жизнью? — он снисходительно принимает чайник, заливает кипятком коричневую жижу и ставит на место, обходя меня. Даже задел плечом, нагло прищурившись. — Я рискну всем ради него. — Не хочется признавать, но толчок оказался даже приятным. Я похожа на мазохистку. Если он меня ударит, боюсь, что поблагодарю. — А ради меня? — ухмыляется, отпивая горький напиток. Он тянет ко мне руку, подзывает пару раз, сжимая и разжимая огромную кисть. У кого-то игривое настроение. — И ради тебя. — Я принимаю его руку. Он не торопился притягивать меня ближе к себе, по-гадски улыбаясь. Я словно играла с огнём. — Но он ещё ребенок, ради него в первую очередь. Я уже забыла, какой маленькой была по сравнению с ним. Высокая, жилистая в толпе низкорослых японок. А с ним мелкая, как школьница, пыл убавляется и хочется всегда быть чёртовой принцессой. Вот только я была не его принцессой и вообще далеко не принцессой.       Он подтянул меня поближе, сжимая мою кисть так, что она полностью скрылась в его сухом кулаке. Кожа с его костяшек стерлась и образовалась в черствую кровавую корочку. Даже такая деталь не сумела ускользнуть от моего тоскливого взгляда. Почти вплотную он протянул меня за талию. Стало сложно держать себя в руках и не уплывать. Я думала лишь о его руке на моей талии, о его шершавой ладони, сжимающей мою кисть и хитрой ухмылке. Хитрой. Не ласковой или доброй. Чего же я ожидала взглянув в его глаза? Любовь и одиночество? Я увидела в его глазах лишь искры азарта и глубокое ничего. Стало до жути обидно и больно. Ещё немного капельки зла намешалось, но чувство это с годами притупляется, когда имеешь дело с таким козлом. Я задаюсь вопросом: а почему бы и нет? Почему бы не поддаться этому бешеному течению, постоять в его объятиях, без намёка на то, чего так желала. Если закрыть глаза и самой обнять его покрепче, можно даже создать иллюзию и насладиться ею минуты две, пока ему не надоест моя мёртвая хватка. Отчаянная. Я знала его игры наизусть. Поддавалась его дразнилкам и сама рыла себе могилу, зарывала себя всё глубже и глубже. Я уже устала стучаться в дно и каждый раз считала, что ниже некуда. А потом опускалась ещё ниже. И ниже и ниже. Всё ниже. Когда же я ударюсь о что-нибудь? Когда же подо мной появится стена, прикрывающая путь к самому низу? А потом за спиной у Тоджи я замечаю вазу, обвязанную атласной ленточкой. В этой вазе были гортензии, подаренные мною ей. Этот букет был обвязан этой сиреневой ленточкой. На столе возле вазы лежал рисунок Мегуми. И кажется, я только что наткнулась на стену. Я не помню, как смогла вырвать свою руку из желанной хватки. Как сумела оторваться от Тоджи, убрать его горячую руку с моего дрожащего тела и как вообще я смогла отойти от него с высоко поднятой головой. Как у меня вообще хватило сил на то, чтобы поднять нос. — Уже не так верна мне? — улыбка на его лице казалась мне теперь издевательской. С ужасом понимаю, что она всегда была таковой. И кажется, если я не уйду прямо сейчас, то ни атласная ленточка, ни Мегуми не смогут сдержать меня от падения. Потому что только бог знает, как мне нравилась его улыбка. Гадкая, самолюбивая. Так хотелось стереть её с лица, но больше всего хотелось быть её причиной. Прямо как сейчас. — До встречи, Тоджи. Он хмыкает и умудряется махнуть мне на прощание рукой. Сдерживать слёзы уже нет смысла, уже нет сил. Осознание собственного положения било по всему. Сильнее всего било то, что я была совсем не против этого. Я впервые оттолкнула Тоджи и уже пожалела об этом.

* * *

Тоджи позвал меня на серьёзный разговор. В течение всего этого времени я виделась с Мегуми пару раз. Я думала он успел забыть обо мне, но каждый раз этот сопляк встречал меня, как давнюю знакомую. Когда я заходила в их квартиру, он выбегал ко мне навстречу, любопытно разглядывал меня, привыкал первые несколько минут, чтобы всё остальное время не отлипать от меня до самого конца. Он стал более красноречив, умел открывать входную дверь, включать телевизор и пару раз оставался один дома (Я хотела убить Тоджи). С ним Мегуми стал взрослее. И вскоре я поняла, как он походил на мать. Его глаза, носик, колючие волосы и эта простая манера речи. Дурацкая. Он был ещё ребенком, о какой манере речи я вообще говорю? Но что-то в его словах было от матери, и это не давало мне покоя. Мегуми вёл себя странно, и связано это было с тем, что он чувствовал чужое присутствие. Долго мне разжёвывать не пришлось, я понимала, к чему клонил Тоджи. И не понимала его беспокойства. Дети чувствительны к проклятиям. Всем известный факт, который знает каждый уважающий себя шаман. Тоджи хоть и не шаман, но тесно связан с этим делом, поэтому эту основу знать должен. И он знал. — Это не просто ощущение, черт возьми. — Мы сидели в гостиной их новой квартиры. Просторнее прежней, чище и светлей. Правда ощущалась она явно хуже старой. Та была роднее. — Он словно знает об их присутствии. Уверен так, словно видит их. — Объект нашего разговора спал в соседней комнате после целого дня игр. — Он видит их? — сомневаюсь в собственном вопросе. В доме ничего постороннего даже не ощущалось. — С ума сошла? — как и ожидалось, ничего в их гнёздышке не завелось. — Ему пяти даже нет. Тоджи знал примерный возраст Мегуми и это радовало. Он начал походить на примерного отца с его чрезмерной обеспокоенностью. — Он ведь талантлив, разве нет? — ответа даже не надо знать. В Мегуми определённо есть потенциал, он исходит от пацаненка. — Каким бы талантливым не был, такой ранний возраст это не норма. — Видимо, Тоджи успел провести разговор и с другим шаманом. Вот только с каким — загадка для меня. Противный чай горчил на языке, Тоджи опять налил мне нелюбимый напиток. Ночные разговоры теперь для нас обыденное. Днём мы обычно старались не общаться, по неоглашенной причине, которая так и останется в тишине. Но что-то мне подсказывает, это была лишь прихоть дурака-Тоджи, привыкнувшего работать исключительно под покровом ночи и быть тише воды, ниже травы под светом солнца. Громко вздохнув, я окидываю квартиру взглядом. Ничего. Абсолютный нуль. Нет никаких признаков чего-то опасного. Что я и говорю: — Я не вижу здесь ничего, что либо связанное с проклятиями, кроме твоего оружия в соседней комнате. В той же комнате, что и спал Мегуми. Вот же чертила безобразная. Тоджи не верит мне ещё пару мгновений. Сам окидывает комнату беглым взглядом, особенно долго задерживается на двери, ведущую в комнату малыша. Но под конец сдаётся, поняв, что их дом чист, как банный лист. Я бы могла предположить, что мальчик чувствует проклятую энергию с орудия Тоджи. Я даже верила, что так оно и есть. Вот только Мегуми чувствовал проклятия и за пределами их дома. — Мне нужно услышать твое окончательное мнение. С точки зрения шамана. — Только об этом он и мог меня попросить. Он не воспринимал мои слова пока они идут из уст «женщины». Стоит заговорить как «шаман», так тут же полон внимания и готов выслушать меня. Немного лестно. Немного обидно. — Он просто чертовски одарен. — В его возрасте я была не такой. — Ощущает их на ином уровне, чем обычные дети. — Да что уж говорить! Не каждый маг может похвастаться таким шестым чувством. Это определённо. — Его имя ему соответствует. Судя по выражению лица Тоджи, он услышал то, что хотел. Подтверждение. — Отлично, тогда всё складывается в наилучшей степени. — Азарт отразился на его лице. Словно только что поднял большой куш. — Что ты имеешь в виду? — а я знала, к чему вели эти игры. Тоджи уже проиграл кое-какую часть денег. Не убийства, так игры. — Я встречусь на днях с главой клана Зенин. — И? — обезьянка в голове забила тревогу. С самим главой? Да по какому же дело это могло быть. — Я продам Мегуми клану, как одаренного шамана.       Мысль убить Тоджи казалась уже не такой сумасшедшей.