Broken women

      Знаете чувство, когда земля словно из-под ног уходит? Не знаю, оно ли это было, но ноги предательски дрогнули и я осела с грохотом на пол. Тоджи встрепенулся и даже испугался, тут же подсаживаясь ко мне и протягивая руку. Впервые в жизни в тот момент его прикосновения казались мне отвратными. Я отдернула руку и прорычала проклятие и он тут же отступил, устроившись рядом. Воздух в квартире драл лёгкие. Небывалая ярость охватила меня с ног до головы, и я заорала. В соседней комнате отдыхал малыш. — Ты совсем рехнулся?! Зенинам?! Скинь его с обрыва, чего так мелочиться?! — надеть каблуки было плохой идеей. Я вгрызаюсь в ноги, отшвыриваю обувь в сторону и поднимаюсь по стенке на ватных ногах. Тоджи не трогал меня, лишь хмурился на мои крики и скалился как хищник, готовый к предстоящим разборкам. А они будут. — Тебе напомнить время и в чьём доме ты находишься? — клыки сверкали через тонкую полосу треснувших губ. Его раздражало мое поведение. — Закрой рот, делать мне больше нечего, как слушать твои гребанные крики. — Не закрою. — Он тяжело вздохнул, раскидывая руки по сторонам. — Ты хоть понимаешь, что творишь? — Ты за идиота меня держишь? — мой тон был выше допустимого, я оборзела в край и боялась, как бы Тоджи не проучил меня за это. — Или у самой мозги вылетели? И правда, где были мои мозги в тот момент? — Тогда какого хрена! — Я была похожа на плаксивую дуру. Не хватало только ножками потопать и поплакать. Хотя слезы уже коварно подступали и об этом предупреждал ком в горле. — Не делай этого! Ты сломаешь ему жизнь! Кулаки сжаты, как у ребенка. Словно спорила с негодяем взрослым, пытаясь отстоять свою никому не нужную точку зрения. — Если он останется со мной, хапнет больше горя, тебе ли не знать. — У него на всё найдётся веский аргумент. И самое ужасное было то, что я не могла противостоять этому. Он был абсолютно прав и это бесило меня куда сильнее, чем то, что было раньше. Нас обоих бесила наша правота, каждый пытался обломать другого. Игра, не иначе. Вот только Тоджи эта игра нравилась, а меня она ломала. — Зенины — ублюдки в чистом виде. Ты забыл об их отношении к тебе? Шрам на его губе тут же бросился в глаза. Он почувствовал это и поджал тонкую линию уст, скрывая уродливый порез. — Я отброс. — Шипит гадюка, не разжимая челюсти. Смешное зрелище. — Он совсем другое. Лучше меня, лучше их. — Желваки на челюсти проступили сильнее, он был чертовски нервным. — К нему не будут относиться как ко мне, его будут уважать. Я рассмеялась. Уважение? Зенины не знают истинного понятия уважения и чести. Тоджи знал об этом, но всё равно посмел сказать мне такое.       Тоджи казался жалким. Он не казался мне жалким, когда был там, в больнице. Когда приходил побитым, как собака. Когда жил за счет беспомощной девушки, а позже бросал ту. Даже тогда, когда плакал. Но сейчас, передо мной был самый жалкий человек на планете. И я глумилась. А что мне оставалось делать? — Уважение? За этим уважением будут крыться ненависть и страх. — Один раз я уже виделась с одним из Зенинов. Случайная встреча, не более, но неприязнь обожгла лёгкие. У этих людей совсем другая аура, нагнетающая. Мысли о том, что бедному Мегуми придется жить среди такого, меня пугали. — Будет ли ему это нужно? — Главное то, что они не покажут. Будут лизать ему зад получше любой собаки. — Ах, а ведь и не поспорить! Как противостоять стене с деревянной палкой в руках? Лучше заколоть себя до смерти. — Он будет жить в почете. Но опять же. Что-то во мне говорило сейчас, что это неправильно. Слова Тоджи казались полной брехней. — Он будет жить в вечных тренировках, слышать за своей спиной гадости и проклятия и видеть фальшивость всех этих ублюдков. Такую жизнь ты ему сулишь? Я не из клана. Мои родители обычные люди, мои братья сейчас имеют семьи, ужинают друг с другом по воскресеньям и совершенно не поднимают тему, касающуюся меня. И я завидовала до чёртиков. Нормальная жизнь снилась мне и я просыпалась в слезах. Похуже любого кошмара.       Но в них теперь были она и Тоджи. А сейчас ещё и Мегуми. И слёзы, почему-то, больше не появлялись от таких снов. — Ты ни черта не понимаешь! — его кулак прошёлся по стене. Дом жалобно сотрясся от такого. В месте, где побывал его кулак, стена распалась на бетонные кусочки. Кажется, это была стена в комнату Мегуми. — Жила ли ты среди них?! — челюсть сведена до предела, но этот удушающий тон все равно звучал страшно. Пару секунд моего тупого молчания. Конечно я не жила, странный вопрос. — Так какого хера ты тут глагольствуешь, будто это ты здесь жертва? — не хотела плакать, но так сложно сдержать себя, когда на тебя повышают голос, да? — Я просто не понимаю! Не понимаю, как ты решился на такой низкий поступок. — Голова трещит по швам в районе висков. Тупая боль мешает четко сосредоточиться на разговоре, пульсируя в висках, что аж в ушах звенит. — Ты лишаешь его счастья, отрывая от себя. Стресс. Стресс. Стресс. Все что я нажила за все эти года. Эта головная боль была вызвана стрессом, а он в свою очередь, был последствием времяпровождения с Тоджи. Тяжело после стольких лет осознавать, что моё счастье убило мою жизнь. Мегуми это касалось точно также. — Я даю ему шанс стать великим шаманом, чёртова сука. — Слышать о шаманстве было противнее всего. Мне самой не удалось избежать этой участи. Я считала, что у его сына была такая возможность.       Ведь звучит это так прелестно. Быть старшеклассником в обычной школе, завести друзей, найти любимого человека. Первая любовь, первая пьянка, драка. Что же получит Мегуми, пойдя он по стопам шаманов? Опасные задания, смерти и нескончаемый поток всей грязи, что сваливается на плечи любого мага. Результат работы с проклятиями. Чистым выйти никому не удавалось. — Не таким как я. — Бывший Зенин успокоился. Нет, скорее, опечалился. Злая искра иссякла в глазах, челюсть уже расслабилась. Мужчине оставалось лишь тяжело вздохнуть. Глубоко и слишком отчаянно. — Ему нечему учиться у меня. — Мы думали о разных вещах. На самом деле, Тоджи может научить его много чему. Как готовить кофе. Или как собирать и разбирать оружие. Быстро считать деньги. Бред собачий, но даже такие мелочи могли бы пригодиться Мегуми. Он же думал лишь о мире проклятий. — Это сейчас он мелкий и не понимает куда смывается его папаша, но что будет когда он подрастёт?

Быть сыном наёмника и азартного игрока.

Быть сыном изгоя. С какой стороны не посмотри везде херово. — Твоя жизнь не всегда будет состоять из убийств. — Пустое, ничего не значащее. Всё, что вырывалось с моих губ, в большей степени, было для него пустым трёпом. Но иногда, мои мысли доходили до его разума. Я молилась богу и надеялась, что и этот раз станет редким исключением. Он задорно хохотнул. Ядовито. Издевательски. Столько всего можно было понять по его лицу. Его голос обдавал жаром, но не более. Поэтому было так душно. — Куда такому мусору? — расправляет руки и показывает на себя во всей своей красе. Если он думал, что вместо него я вижу кучу чего-то вонючего, то он ошибался. Не у того человека он это всё спрашивал. Не со мной он должен был разговаривать, чтобы найти ответы на свои вопросы. — Куда?! Этот вновь нарастающий тон, почти истеричный. Он требовал от меня ответов, которых сам не смог найти. Он не знал, кто он, как ему быть и на что опираться. Он вкусил говна по полной и уже не мог этого стерпеть. Попрекать за это я его не могла. Как и ответить на вопросы. Самой бы разобраться.  — Ответь мне твою мать! — Не знаю я, не знаю! — перед глазами все плывет от слез. Щеки горят, а ладони ледяные. Такой контраст на лице немного успокаивает и отвлекает на пару мгновений. Я так рьяно желала помочь ему. Стать для него ответом на все его вопросы, стать тем, кто подарит ему покой и сможет быть рядом всегда. Ведь она не смогла. Такие ужасные мысли душили меня. Но это было правдой. Я бы смогла быть с ним всегда. Но не он. — Будь со мной! Нет, не отворачивайся! — как ни странно, его щеки горят так же, как и мои. Они впалые, мягкие, но такие сухие. — Слышишь, я всегда буду с тобой. — Он всё ещё пытается уйти от моих рук, словно они делают больно. А может так и было. Словно ошпаренный, он вертелся от меня, уходил от дрожащих пальцев и перехватывал мои упорные прикосновения своими огромными лапами. Его хват был слабым, необычно тихое прикосновение будоражило сердце, пришлось ослабить свой пыл, для того, чтобы почувствовать его руки на своих ещё чуть подольше. — Я люблю тебя. — Обнять его не составило труда, он совсем не сопротивлялся моему напору: только глубоко вдохнул, когда я стиснула сильнее. Плохо верится, что мои объятия сейчас приносили ему дискомфорт. — Я люблю тебя, люблю. Всегда любила и буду. — Что ты несёшь? — опускает голову и пытается заглянуть мне в лицо, спрятанное в его груди. — Полную чушь. Я убью себя за эти слова, но это правда. — Ты так себя не уважаешь, мне даже стыдно за тебя. — Мне не надо отрывать лица от груди, чтобы увидеть его паршивую ухмылку. — Ты отвратительна. — Ты ещё хуже. — Он ухает над моим ухом, когда я щипаю его под ребра. Да, я ужасная, жалкая. — Продать своего сына зверям, растерзающего его при любом удобном случае. — Дорожка слёз стягивает мою кожу, я чешу щеки, трусь о чёрный свитер, оставляю свою помаду, тени на грубой ткани. Он ворчит и поддерживает меня за плечи, не желая ни обнять, ни остаться безучастным, выбирая что-то, на его взгляд, среднее. — Он не будет счастлив. — Счастье, счастье, счастье. — Монотонно бормочет, палясь в потолок, чтоб его нос был дальше от моих волос. — Откуда тебе знать, что это? Как курица кудахчешь о том, чего сама не повидала. — Ответа на это не нашлось, поэтому за этим последовал ещё один щипок под ребра, особенно болючий, если судить по тому, как сильно он дернулся и шикнул как гадюка. Всё это было довольно странным. И до боли смешным. Я хочу кричать, хочу драться и отстаивать свою позицию до конца. А делаю я совершенно не то. Тихая, нежная и неперечащая. Лишь короткие, незначительные фразы вырываются из уст. Не способные переубедить даже саму себя, ни то что мужчину. И это всё на что я способна? — Счастья не существует. — Хочешь сказать, что время проведённое с ней, не было твоим счастьем? — он нехорошо дергается, напрягается. Грудь вздымается особенно сильно, он беззвучно выдыхает. — Оно продлилось недолго. И забрало у меня слишком много. Он слегка отталкивает меня за плечи. Я сама себе надоедала, что уж говорить о нём. — Если это цена счастья, то пожалуй, я сделал правильный выбор. Скрип стула раздаётся по всей комнате, а то и квартиры, и вызывает мелкую дрожь от неприятных ощущений. Даже сейчас вспоминаю этот ужасный скрип, подавленный тяжестью тела Тоджи. Его глаза из-под отросшей челки, они казались чёрными в тот день, и я тупо вспоминаю, что на самом деле они были изумрудными. Я никогда не могла похвастаться памятью на лица, вот только его я запомнила на всю жизнь. Мне кажется, сейчас я даже не смогу узнать и Мегуми. — Это расплата за твои грехи. — Вот что я ответила ему. И была права. — Тогда будет лучше, если Мегуми будет подальше от этого, от меня. — Он крутит в руках пустую кружку, не зная куда девать руки, которые привыкли быть занятыми. — Почему ты не находишь альтернатив? — Их нет. Выбор уже сделан и я считаю его верным. — Дно кружки тщательно обследовано, Тоджи вертит ею, решая с какой стороны подступиться, с какой глянуть. Лишь бы не поднимать на меня глаза и не утруждать себя видеть мою кислую мину. — Счастье? Он достигнет его не со мной. — Пол у них дома был холодным, но меня приятно обдало таким, когда я уселась лениво напротив него. — Уж лучше будет почитаем у крыс Зенинов, будет наблюдать за их немой ненавистью, чтобы в будущем стать достойным… Я перебила пока мне открылась такая возможность: — Человеком или шаманом?       Я считала, что между этим существовала огромная разница. Да и сейчас считаю точно также. Достойный шаман не значит достойный человек. Достойный человек не может быть достойным шаманом. Не в этой жизни, не в такой ублюдской системе. Для меня было важнее всего, чтобы малыш вырос не таким, как отец. Достойный он или нет — плевать. Я бы приняла его любым. — А обычная жизнь? Друзья, учителя, любовь, семья. — Да простому человеку эти вещи кажутся неисполнимыми, я уже не зарекалась о магах. Этот разговор был самым утомительным за всю мою жизнь. Всё из-за глупого шаманства. Это слово уже обжигает язык. — Будет чудом если он хотя бы друзьями обзаведется. Неужели ему нельзя остаться обычным мальчиком? Колени трещат, когда я подтягиваю их к себе для опоры. Этот неловкий момент чуть было не выбил меня из атмосферы разговора, вот только Тоджи словно не заметил ни моего резкого молчания, ни неловкости повисшей надо мной. — Он не сможет. — Или всё же заметил. Шея захрустела под его ладонью, когда он её поразмял. — Он видит то, что не видят другие, и имеет то, что не имеет никто другой. Это его судьба. В его слова верилось с трудом. Вопрос не в том. Мегуми не мог или же Тоджи не хотел? Всё это звучало довольно сомнительно. — С каких пор ты решаешь его судьбу? — я не верила в то, что люди рождаются с уже предопределенной судьбою. Судьбоносными бывают лишь встречи — вот каково было моё мнение. Именно поэтому я верила в то, что сейчас Тоджи говорил лишь за то, что сам напредставлял для Мегуми. Он не мог знать, по какой дороге пойдет жизнь его сына. Мою очередную дерзость он встретил всё той же ухмылкой: — С таких пор, как стал его родителем. Но я никогда не умела вовремя умерить пыл: — А кто тогда я?       Удивительнее всего то, что мой вопрос его немного сконфузил. Словно ему задали элементарный вопрос и он думал над тем тупая ли я или правда не понимаю. Он озабоченно вскинул бровь, на лбу проступили морщины, он для приличия хмыкнул, делая вид что серьёзно поразмышлял над моими вопросом, и заумным тоном выпалил: — Сиделка, нянька, сестра по найму, называй себя как хочешь. Он повёл широкими плечами, мол на твой выбор, хоть назови себя служанкой, и перекинул ногу на ногу. Я же пыталась расслабить напряженную челюсть. — Сиделка? Нянька? — я не узнала собственного голоса. Мои губы почти не шевелились, я шипела сквозь зубы, как Тоджи ранее и не находила в себе сил сдержаться. Кажется, время тихой беседы подошло к концу. — Тебе напомнить, кто его воспитал? Последнее прозвучало с намерением задеть за живое. И судя по прищуру холодных глаз, это сработало на ура. — Заткнись. — Сам заткнись! — вырвалось от натиска эмоций. — Это я его воспитала! Я была с ним рядом, всегда! А где был ты? — много где, Тоджи сам не вспомнит даже если очень сильно захочет. Сложно было передать словами всю мою злость и обиду. После того, что я для него сделала, я думала, что хотя бы заслужила звания подруги семьи, тёти, коллеги по работе в конце концов. Но это — нож в спину. Пока я плескалась негодованием во все стороны, перечисляя что я делала для Мегуми, чего не делал его отец, воспоминания, словно плёнка, крутились в голове.       Помню, будто было вчера. Каждый момент могу вспомнить как выученный, ещё свежий в памяти, стишок. Как я сплю с малышом, встревоженным ночным кошмаром, возможно, первым в жизни. Такое бледное лицо, будто вся кровь отступила. Совсем не такое, когда у него поднялась высокая температура. Кажется, это был ОРВИ? Совсем неважно. И я опять же была рядом с ним. Готовила суп, вместе с ним принимала горькие таблетки и вкусные сиропы. Рассказывала сказки в три часа ночи, пока малыша не отпустит лихорадка. И после этого я была просто няней? Сиделкой? — Да я ему в родители пригодна, не то что ты, кусок дерьма. — Легкие слегка дерёт. Говорила я видимо много, да так, что даже отвлеклась от реальности, погрузившись в волну воспоминаний. Говорила я так много, что даже не заметила прихода причины моего негодования. — Иди в комнату, Мегуми. — В голубой пижаме, с пазлом в руках он выглядел слишком бодрым для глубокой ночи. В его глазах не было пелены сна, он смотрел на нас холодным, испуганным взглядом и мял краешек мягкого картона. Мегуми совсем не услышал отца. Всё стоял, выжидающе пялясь, словно ему требовались объяснения в письменной форме. Злость немного стихла, но Тоджи рыкнул на всю комнату, отчего дрожь прошлась и по мне: — Я сказал иди отсюда! Малыша пробило током, он подпрыгнул на босых носочках и, не смотря на отца, убежал обратно в комнату. — Не кричи на него! — слегка запоздалая реакция. — Он хороший мальчик, в отличие от папаши. Мужчина только закатил глаза и бросил измученную кружку в раковину. Из посуды только его кружка и чайная ложка, вот только Тоджи настойчиво намылил губку, собираясь вымыть посуду. Самое время для этого. Но пока он нарочито медленно мыл несчастную кружку, у меня было время остыть, обдумать и рассудить. Жизнь с отцом сулит ему не лучшее, что он может получить. За его головой могут и побегать, как в старые добрые времена. И никто не поможет Мегуми в случае чего. Даже я. Под крылом Зенинов малыш определённо добьётся высот, каких не мог себе представить никто другой, но что предстоит ему пережить за стенами кланового поместья, одному только богу известно. Ах, ещё Тоджи — ему известно что предстоит пережить его мальчику, иначе бы не согласился. Я понимала это вполне отчётливо, Тоджи не такой урод, чтобы отправлять сына в ад без надобности и уверенности, что о нём позаботятся. Я капризничала. Я не хотела отпускать Мегуми, отрывать его от своего сердца. Хотела ему обычной жизни, в которой мне было бы место. Таковыми были мои эгоистичные мысли. — Это твой окончательный выбор? — он домыл посуду и стоял ко мне лицом, уперевшись о раковину. — Сколько раз мне сказать об этом? — Тогда ты больше меня не увидишь. — Чтобы произнести это, не дрогнув, мне пришлось приложить много усилий. Голос был непоколебим благодаря стараниям, но руки тряслись с невыносимым страхом. Влага в глазах необычно щипала, желая вырваться. Но мне было нельзя. — Я вытерпела с тобой всё. — Почти четырнадцать лет. Что было, если бы я тогда не пыталась его найти? Забыла бы мужчину, взбудоражущего мою жизнь. — Но этого я тебе не прощу никогда. — Я понимаю смысл в его поступке. Вижу логику и даже согласна с этим. Но не вся моя душа способна смириться с этим. Его ребенок стал для меня куда большим счастьем, чем он сам, и как четырнадцать лет назад, так и сейчас, я не хотела отпускать его. — Я говорю не только за себя, но и за неё. Она, как его мама, поняла бы меня и мои чувства. Также была бы зла на Тоджи. Вот только если бы она была здесь, этого не случилось. — Давно пора. — хмыкает в ответ, довольный таким раскладом событий. Убил двух зайцев одним выстрелом. — Пошёл ты. Из комнаты послышался телевизор. Из комнаты Мегуми. Молча уходить я не собиралась, мне нужно было попрощаться с малышом. — Мегуми, ты как, мы тебя разбудили да?       Мальчишка сидел на полу возле разбросанных игрушек и пазл. Он чесал задумчиво голову и пытался запихнуть назойливый кусочек хоть куда-нибудь, лишь бы не лежало в руках и не мешало сосредоточиться на других. Когда он услышал мой голос, лицо его смягчилось, а пазл был отложен в сторону. Мегуми расчистил пол, хлопая по освободившемуся месту, приглашая. — Вы ругались, было очень громко. — Я присела рядом с ним, прислушиваясь к тихому голосу ребенка. — А потом папа по стене стукнул и я встал с кровати, — он позволил мне утереть с его лица грязную кляксу от гелевой ручки. Рядом лежали изрисованные листки, что значило его давнее пробуждение. — Играл. — Вертит в пухлой ручке тот ужасный кусочек и дарит мне, пододвигая почти доконченную работу. — Прости нас. — Взрослому глазу не составляет труда найти место для пазла, но Мегуми восхищенно смотрит на вставший на место кусочек и словно изучает, как странную диковинку. На мое извинение он мотает головой, отмахивается и протягивает уже второй кусочек. Очаровательно милый ребенок. С большими глазками и чистыми намерениями. Настоящее сокровище, которое я не могла рискнуть украсть. Но так желала. — Мегуми я ухожу. — Второй кусочек на месте, а Мегуми воодушевился и решил сам всё попробовать. — Ты придешь завтра? — третий кусочек на удивление быстро находит свое место. Ещё чуть-чуть и будет полноценная картинка. — Нет. — Легко сосредоточиться на таком деле, не впадая в разговор. Каким бы тяжёлым он не был. Мегуми облегчает эту пытку. — А когда? — слишком наивно и с надеждой. Как я могла объяснить ему причину моего ухода, если сама не понимала своего поступка. Не могла же я сказать, что я устала от всего этого. Он не понял бы, обиделся, разозлился. Не так я хотела запомнить нашу последнюю встречу. — Никогда. Я ухожу навсегда. — Тоджи встал у косяка и внимательно следил за разговором. Возможно, понимал мое желание взять Мегуми и не отдавать ему никогда. Мегуми переспросил, совсем не понимая меня. Как и ожидалось. — Да, но ты не грусти. — Ладно. Но глаза опустились, а щеки надулись. И речи не шло о том, что он не обидится. Колючий порыв нежности трепыхал во мне и пытался вырваться, чтобы затискать Мегуми, придушить Тоджи и сделать всех счастливыми.       Я сделала только первое. — Я тебя люблю. — Шепчу ему куда-то в волосы, они пахнут абрикосом, а мелкие растущие волосы щекочут кожу. — Я люблю твои волосы, — зарываюсь в них сильнее, делаю из них великолепное гнездо под тихий смех малыша. — Твои пухлые, мя-я-я-ягкие щёчки. — Они совсем румяные, на правой красовался еле видный след от простыни, Мегуми натянул щеки улыбкой и весело издавал звуки, пока я тискала его лицо. — Твой ма-а-а-алюсенький носик, вот такой вот. — На пальцах пытаюсь передать размер, щипаю его и он ойкает от неожиданности, прячет лицо и хохочет.

От былой грусти ни следа, а моё сердце готово разорваться. — Твои ручки, такие крошечные, знаешь же да? Он согласно кивает и тянется к моим рукам. Ладошка к ладошке, я могу сжать кулак и спрятать его ручку. Он на это и намекает, разглядывая мои длинные ноготки и погрызанные заусенцы. — Я люблю когда ты смеёшься и когда грустишь. — С последней нашей встречи он занятно набрал вес, потяжелел, но это не помешало мне поднять его на руки и уложить обратно в кровать. Время было совсем не детское. — Когда ты улыбаешься своими маленькими зубками, и морщишь носик. Мегуми морщит личико и спрашивает, так ли он это делает. Сложно сдержать себя и не зареветь на его глазах, чтобы почувствовать как он утешает меня, целует в волосы и тихо поглаживает. — Я люблю твой смех, Мегуми, и твой плач. Я люблю слышать то, как ты называешь меня сестрёнкой. — И я никогда не признаюсь, что желала хоть раз услышать от него «мама». — Я люблю тебя больше всего на свете, больше чем тебя любит отец или мать. — Никогда не признаюсь, что хотела услышать от него слова любви, как к родительнице. — Знай это. Ты не встретишь любви сильнее моей. Тоджи всё это время не уходил, не мешал и вообще стоял так безучастно, будто его здесь не было. Лишь наблюдал и думал всё о своем, вслушиваясь в мои причитания и признания в любви, которые были озвучены не ему. — Да? — малыш устраивается удобнее на отцовской, огромной подушке и слушает про себя всё, что я говорила. С таким интересом и наслаждением, какое бы не испытал ни один мужчина, если ему признавалась женщина в чувствах. — Да, никогда-никогда. — Его кровать заметно остыла, но Мегуми было лишь в удовольствие закутываться в прохладное одеяло, ведь его лицо горело мягким румянцем. Совсем как маленький принц. — Потому что материнская любовь самая сильная, ты знал? Малыш отрицательно вертит головою и утыкается мне в грудь, как когда-то раньше. Просит погладить его по спине и промычать над ухом мелодию, чтобы побыстрее заснуть и проснуться в новом дне. В котором уже не будет меня. — Ты будешь скучать? — каждый раз вспоминая об этом, хочется подольше поговорить с ним. Запомнить ласковый голосок и хриплое мурчание. — Угу. — Совсем сонно бормочет, не открывая глаз. Сладкий недуг скоро собьёт с ног.       Я не понимала как я встану с этой кровати. Смогу ли я это сделать или же Тоджи возьмёт инициативу в свои руки. Хотелось побыть с ним ещё чуть-чуть, потрогать ещё немного. Но тем хуже для самой меня. Тем хуже для Мегуми, который, возможно, вспомнит меня через много лет и задастся вопросом. Почему я его оставила с отцом? Я не хотела вновь быть одинокой, вновь жить одним и тем же днем, в котором не будет их. Я не хотела, чтобы Мегуми остался один, ведь в конце концов всё так и случится. Отец продаст его и оставит совсем одного.       Я не хотела этого больше всего на свете. — Ты никогда не будешь один. — Люди часто проклинают других людей. — Будут моменты, когда тебе захочется побыть одному, но одиночество не должно сковывать твою жизнь. Люди будут уходить, но на их место будут приходить другие. Поэтому ты всегда будешь среди людей. Родных. Любимых. — Мегуми ещё не спал, он слышал мой ломанный голос, ощущал на своих щеках мои слёзы и чувствовал дрожащее поглаживание по спинке. Я не смогла подарить этого ему, но надеялась, что он встретит людей, которые смогут. Которые останутся и не уйдут, как это сделали мы. — Я никогда не испытывала такого. До встречи с тобой. Он проснулся от моего влажного поцелуя, от хрупкого объятия и пламенного шепота в самые волосы. Я все твердила о том, как сильно его люблю, о том, как буду скучать и помнить.       Он, встревоженный моими слезами, приподнимается на кровати и провожает меня до двери взглядом, не решается ничего сказать на прощание и не понимает, что это наша последняя встреча. Он ведь всего лишь ребенок. — Сестрёнка! — у самого косяка, где был Тоджи, он останавливает меня. — Я люблю тебя. По ту сторону стены стоит мужчина и смотрит на меня, выжидает любого выкрутаса, что я сейчас прыгну обратно к Мегуми и больше никогда не уйду и даже не посмею подумать об этом. Особенно после этих слов его сына. — Bye-bye. — Натянутая улыбка, чтобы успокоить и град слёз, чтобы дать понять о сложности моих чувств. — Ба-ба. — Мегуми умело делает вид, что принимает мою кривую улыбку, и машет мне рукой, провожая взглядом до щелчка двери. Стоило двери закрыться и сил улыбаться больше не было. Все плыло не от слез, а от эмоций, голоса совсем не было. Немой и жалкий плач. — Уходи. Тоджи держит в руках мою обувь, входная дверь распахнута настежь и ждет когда ею воспользуются. Все мои действия были настолько медленными и зрелищно-жалкими, будто топили котёнка. На кого-нибудь это и произвело бы впечатление, но не на Тоджи, который перетопил этих котят за сотню. Он, словно хороший хозяин, придерживает входную дверь и провожает меня молча, лишь смотрит на меня, на сломанную куколку, которую когда-то доверили ему в руки. Я же, напротив, не дарила ему взгляд, который за вечер наполненный слезами. От самой себя тошно, ему и подавно надоело пялиться на вечно ноющую даму, что так упёрто твердила о своей любви. За дверью сырой подъезд и лифт, манящий и ужасно скрипучий, желает, чтобы я поскорее добралась в свой дом и забыла всё это как страшный, четырнадцатилетний сон. Долгий и пиздецки мутный, болючий. Но самый лучший, живой.       Я больше не подняла на него взгляд, зажмурившись, и выйдя из душной квартиры, так и не проронив ни слова. Они просто не лезли, голова болела от слёз, я всего лишь хотела домой и в кровать. Проснуться и понять, что это действительно был долгий сон. Я закрываю лицо ладонями, размазываю тушь по щекам, носу и всё еще не ухожу, даже тогда, когда перешла порог. Ноги не слушаются и не хотят делать ни шагу больше. Тоджи понимает и печально поглядывает на мою дрожащую спину. Сделать он ничего не мог, не сделал бы и не хотел. Но видеть меня такую ему всегда было неприятно, чтобы он не говорил на самом деле. В его голове пронеслись все эти тяжёлые годы, проведённый бок о бок со мной, и он с горечью и настоящим сожалением произнёс последнее, что я услышала: — Прости меня.