Легче разбить

Просыпаюсь от трезвонящего на всю квартиру телефона. Не понимаю, кому нужен в полтретьего ночи, но вздрагиваю душой, увидев номер Орлова. Нервно звонок смахиваю, отгоняя плохое предчувствие. — Да, Паш, — выдавливаю как можно увереннее, скрипя зубами от страха неизвестности. Не каждый день вам звонит Павел Орлов. В моем случае это обычно красный свет: «Поздравляю, мы на дне». — Не знаю, как начать из далека… ты где? — С ней что-то случилось? — Я не всемогущ, из другого города точно не отвечу, но… — молчит и эта тишина режет хуже любой вины. Хотя она же вроде сама, со слезами на глазах выгоняла из собственного дома, с просьбой больше не приезжать в Зазимье. — Она в больнице. Её, вроде бы, только вытащили с температуры под сорок, но состояние плохое. Что это — пока не ясно. Так все же, где ты? Хватает первых слов, чтобы начать собираться, оставив телефон на громкой связи. К моменту концу его монолога, сжимая в руке ключи, ищу пальто. — Одной ногой в коридоре, другой в машине. Адрес вышлешь? Паша мнётся, зная, что эта ситуация крайне сложна. Не уверен, что Кароль посвятила его в причины вчерашней ссоры на ровном месте. Не уверен, что она вообще кому-то что-то сказала, решая все сама. — Вышлю. Правда не думаю, что она будет в состоянии для чего-либо. Не уходи от неё. — Спасибо. И оба потеряются в причинах за это ‘спасибо’. Ведь, не говоря за что — явно короче. Я не знаю, что с этой девочкой могло случиться за те десять часов и двадцать пять минут с тех пор, как она меня выгнала из дома. Завожу машину, а после получаю от Орлова адрес. Еду по ночной дороге, нарушая ограничения скорости. За штрафы всегда смогу заплатить, а потерять время и потерять её до дрожи нутра страшно. Как удивительно больно с годами узнавать цену времени. Костяшки на руках белеют от того, как сильно сжимаю руль. Я успею к тебе девочка, успею… Дежурный врач указывает на отдельную палату, но перед входом к моей девочке обращаюсь лишь взглядом к нему в попытках понять её состояние. — Пациентка попала к нам полтора часа назад в полуобморочном состоянии с нервным расстройством. На фоне нервного срыва была температура сорок, которую мы сейчас сбили жаропонижающим. Ах, да мы ещё успокоительное ввели. Вы можете зайти к ней, но пока что она спит. И, пожалуйста, будьте аккуратны, потому что ситуация тяжелая. — Спасибо Вам, — несколько секунд буравлю ручку двери, но все же решаюсь. Болезненно-бледная девочка спит среди всех трубочек, прикреплённых к телу. Медленно подхожу ближе, бегая взглядом по родной фигуре. Похоже, дела были действительно плохи, раз в ней катетер и до этого воткнули ещё что-то. Она же до слез боится больниц и иголок. Сажусь рядом с больничной койкой, замечая высохшие, так и не стертые дорожки слез. Девочка. Осторожно беру руку без иглы, едва касаясь. И зачем врач врал про «сбили температуру», если она горит. Легко касаюсь её подушечки пальцев, чтобы не потревожить хрупкое сопящее чудо. Сижу казалось бы вечность, пока не заходит медсестра проверить капельницу. — Знаете… девушка, пока её везли в машине скорой, шептала «не отпускай», «прости», «вернись» и так далее. Вы осторожней с ней… После такого нервного срыва нужно свести до минимума все переживания. Берегите любовь, — и уходит к двери. — Спасибо… за честность, — нахожу на остатке самообладания слова и хрипло выдаю их медсестре. Та вежливо кивает и скрывается за дверью. Снова касаюсь своей до последней глупости, таракана, страха девочки и отмечаю, что, наверное, ей лучше. Сквозь сон сильно ёжится, сжимая ладошки в кулаки. Да, что же тебе такое снится, родная? Позволяю себе погладить её по руке, не смотря на то, что когда-то недавно она была полностью моя. Вся без остатка. Дёргается и резко открывает глаза. Девочка, где та синяя глубина, в которой я безвестности пропал? Неужели ты всю её вылила в подушку, так и оставила там? Замечаю, что пальцы стали холодней… Полегчало? Испугалась? Не знаю. — Дан? Ч-что ты тут делаешь? Ты же ушёл! Как ты вообще появился в моей жизни? Уйди, пожалуйста! А глаза молили об одном: «Никогда, слышишь, никогда не отпускай меня дуру! Я не выдержу! Обними. Обними сейчас…» — Таня, — сгребаю трясущуюся малышку в объятия и прижимаю до хруста костей. И я уже не знаю, чьи они. Перевожу взгляд, с пусто-смотрящего в окно на неё. — Расскажешь, что случилось? Ревёт, комкая мою толстовку и прижимается сильнее. Глажу по светлой макушке, иногда оставляя на ней поцелуи. — Хорошо, не хочешь говорить, я понял… только знай, что ты единственная за всю мою жизнь, к кому я после «прощай» сорвался… и никогда не отпущу. — Не отпускай, пожалуйста. Я не смогу дальше… без тебя, — всхлипывает куда-то в солнечное сплетение, а после поднимает свой внутренний небосвод на меня. — Знаешь, мне так стыдно. Стыдно, что я выгнала тебя, что из-за собственных страхов лежу в месте, которое ненавижу. Что ты смог пересилить себя после этого дурацкого «уйди», а я сижу тут и реву, хотя, казалось бы все слёзы уже выплаканы. — Держи воду, выпей. Не хватало нам ещё одного обморока, — а после осторожно укладываю её обратно на подушку. — Ты же не уйдёшь сейчас? — испуганно вглядывается в зрачки. — Я боюсь здесь оставаться одна. Просто боюсь остаться одна. — Нет, родная. Я больше никуда от тебя не денусь. — А помнишь, как когда-то после съёмок, сказала тебе одну фразу? — Про стекло? Да, вместо тебя я бил стаканы в квартире, после каждого «я не знаю» или «я боюсь». Не умею разбивать тебя. — Это же сколько же сервиза надо перебить? — Достаточно, что бы расплавить тебя. — И за это спасибо. Спасибо за возможность растворяться… — слабо тянет на себя рукой, с просьбой поцеловать. Соленый кофе. Если это не вкус любви, тогда я, кажется, никогда не любил. Это точно не так. Ради этой девочки, я готов на все. Даже, как оказалось, уйти. Не на долго, но всё же. — Спи, моё маленькое соленое счастье.