Время ускользает от нас

Антон частенько засматривается на Олежу. Делает это мельком, чтобы тот не заметил, потому что знает: его это смущает. И всё же, не смотреть не может: в Олеже очаровательно абсолютно всё. У него крючконосое, худощаво-скулатое лицо. Антону нравится наблюдать, как заламываются иссиня-чёрные брови, когда Олежа зол или расстроен. Глаза у него юркие, живые, ясные; эмоции можно только по ним читать — Звёздочкин подмечает даже незначительные мелочи, проскальзывающие в беглом взгляде Душнова. Нос острый, птичий, постоянно морщится в моменты раздражённости. Иной раз проведёшь самыми кончиками пальцев по идеально очерченной дуге, касаясь лишь слегка, и Олежа задохнётся от такого простого жеста. Улыбка беглая, несмелая и такая неподдельно-искренняя, что, поймав её, не можешь не улыбнуться в ответ. Антону порой кажется, что он задыхается от одного лишь мимолётного взгляда на неё. У Олежи костистые руки. Он заламывает исхудалые пальцы, когда нервничает, царапает тыльную сторону ладони. Порой Антон перехватывает тонкое запястье до того, как Олежа успеет пройтись по и так разодранной коже ногтями; успокаивающе поглаживает костяшки большим пальцем. Он засматривается на эти руки, когда они бинтуют его раны, пропуская мимо ушей Олежины сетования на его опрометчивость; переплетает пальцы, когда они остаются наедине. Смех у Олежи звучный, задористый. Услышать его удаётся не так часто, поэтому когда всё же получается, Антон внимательно вслушивается в искристые нотки в нём. И голос такой текучий, чистый. Когда Душнов увлечённо болтает о чём-то своём, Звёздочкин внимает порывистой торопливой речи. Олежа всё время сбивается, перескакивает с темы на тему, рассказывает так запальчиво, что невозможно не заслушаться. Целовать Олежу безумно приятно. Он мягкий, податливый, льнёт ближе к рукам, от чего сам Антон плавится. У Душнова искусанные растрескавшиеся губы, и касаться их оказывается намного приятнее, чем вздутых, покрытых толстым слоем помады женских. Сам же Олежа мягко целует его в лоб, когда Антон стонет от боли из-за очередной схваченной пули; бегло клюёт в губы перед сном и по возвращении домой. А ещё Антон очень ценит минуты их объятий. Сгребает Олежу в охапку, обнимает крепко и бережно, потому что Душнов кажется безумно хрупким: тронь — и рассыпется в руках, обратится в горький пепел. Олежа всегда так доверительно расслабляется. Утыкается холодным носом в шею или плечо, робко обхватывает руками в ответ. В минуты, когда они наедине, зарывается иззябшими пальцами в Антоновы волосы и перебирает их мягко-мягко. Звёздочкину словами не передать, как ему нравится касаться воздушных кудряшек. Когда обнимает Олежу, утыкается подбородком в вихрастую макушку; вдыхает запах дешёвого ромашкового шампуня, смешивающегося с родным, человеческим, который намного приятнее. Порой он слышит доносящееся из ванной ворчание на буйные кудряшки, что никак не ложатся должным образом, создавая вихрь на голове, и невольно улыбается, потому что он их обожает. Антон в Олеже вообще всё любит. Обожает так сильно, что озноб от нахлынувших чувств по телу проходит. Ему всегда казалось, что он способен на трезвый контроль эмоций, но рядом с Душновым стальные оковы извечного напряжения спадают. Олежа неведомым образом распутывает связанные в узлы нервы, сам того не осознавая. Напоминает про приёмы пищи, бинтует раны, мягко поглаживает по спине, когда Антон просыпается от кошмаров по ночам, нашёптывая, что всё у них будет хорошо. Просто любит Звёздочкина и взамен ничего не просит. – Антон? – Олежа отрывается от книги, чуть хмурится; между вычерченными бровями залегает небольшая морщинка от напряжения, – Всё в порядке? Антон не отвечает. Подходит к Душнову, мягким жестом забирает из рук книгу и притягивает к себе. Тот ойкает от неожиданности, но не отстраняется; подаётся ближе, обвивает руками в ответ. Звёздочкин улыбается, вдыхает Олежин запах, и чувствует себя по-настоящему счастливым.