Адепт Тёмной Луны

      — Потому что я не собираюсь ждать, пока наших солдат мордуют какие-то дикари!..       Носорог выпрямился в жёстком кресле, стараясь даже вздохом не выдать своего состояния. Разговор, длящийся битый час, намертво приковал его к жёсткому креслу, что превратилось за это время в пыточное сидение.       — Командующий Аен Рао прочитал Ваш доклад, капитан Шуан. В его повторном изложении нет необходимости. — Превосходно отлаженным голосом отвечал Носорог, стараясь не скатиться на мат и не выгнать сынка драить выгребные ямы. — Моя позиция в этом вопросе не повлияет на командующего.       — Разумеется. — Капитан Ястребов склонил голову в глубоком кивке. Не из уважения или согласия — он опасался, что вспыхнувшее на секунду раздражение не укроется от его отца, волею случая возвысившегося до неожиданных высот.       Оба — и отец, и сын — как бы далеки не оставались друг другу, понимали, что беспардонно лгут. Понимали, однако упорно не желали даже подойти к той стене непонимания, что выросла между ними за эти годы, и щедро выливали друг на друга официозные помои, не значащие ровным счётом ничего. Попытавшийся первым нарушить эту игру в слова неизбежно проиграет в глазах другого, раз и навсегда позволив навязывать себе инициативу. Один был слишком честолюбив, чтобы признать верховенство отца-неудачника, другой — слишком упрям, чтобы согласиться уступить дорогу легкомысленному, по его мнению, юнцу, который ещё, вдобавок, был его вылитой копией в юности; только в разы более испорченной, столичной гнилью.       — Итак, если это всё, — сделав попытку в третий раз закончить неприятный разговор, Носорог встал, вынуждая чуть побелевшего капитана последовать его примеру.       — Нет. — Стоявший напротив капитан спокойно встретил взгляд отца, грозящий прибить его к стене. — Я не сдвинусь с этого места, пока не…       – Пока не «что»… капитан? Вы свободны. Желаете, чтобы я приказал вышвырнуть Вас отсюда, как нашкодившего щенка? Уверен, честь…       — Честь? — прошипел Шуан, сжимая кулаки. Между пальцами всё сильнее струился черноватый дымок. — Никто, кроме нас, не знает, что такое слово «честь». Вы увязли в этом болоте и этих лесах с «Зелеными Знамёнами», боитесь нос из лагеря показать. Пока мы сражаемся за Вас…       Докончить он не успел. Тяжёлый ореховый стол с грохотом отлетел в сторону; бумаги рассыпались во все стороны.       — Сражаетесь за нас, …капитан? — рыча процедил Носорог. — Капитан, что под «честью» подразумевает слово! Слово, которым он прикрывается, чтобы оправдать то дерьмо, которое ты творишь и которое творят твои полоумные дружки!       — Ты не только трус, но и предатель… — протянул Шуан, и в раскосых глазах что-то потухло. Однако на месте воцарившейся на мгновенье пустоты тут же зажёгся новый огонёк. Гнев и ярость. Чувство превосходства, что уже обратило один народ в пепел.       Шуан, помолчав с секунду, продолжил, уже нисколько не скрывая злобы. — Тебе плевать на тех, кто отдал свои жизни за процветание нашей страны и нашего народа! Тебе плевать на тех, кого убивают эти дикари! Тебе плевать на всех, кроме себя!       Носорог оступился. Тяжело, грузно сделал шаг вперёд. Потом ещё один, и ещё... На лице играли желваки. Гадёныша хотелось придушить на месте, прямо сейчас! И без разницы, что будет потом — нужно выкорчевать этот плод его ошибок раз и навсегда. Да, раз и навсегда.       — Предатель? Трус? — он не говорил — выплавлял слова в воздухе, наступая на своего сына. Мгновение — и он пинком отбросил мешавший стул, подаривший капитану несколько лишних мгновений. — И от кого я это слышу?       Тот не стал отвечать. Молча вытянул кинжал, приготовившись пустить его в ход, сразу же, как только его не отец – противник – сделает ещё шаг. Ещё один, потом ещё…       Удара он не заметил. Просто в какой-то момент клацнули зубы, в глазах вдруг потемнело, а голова резко задралась вверх, пока сознание медленно соскальзывало в пустоту. Кинжал выпал из ослабевшей руки, а сам он начал заваливаться назад.       Упасть ему не дали — чья-то рука ухватила его за шиворот, но только затем, чтобы впечатать в стену, выбив дух. Он попытался вдохнуть, однако с тем же успехом он мог бы попытаться сделать это с железным ошейником на шее.       — Я раньше тебя отдал этой стране всё, что только мог! Даже больше, чем мог — чем следовало! И теперь ты, её выкормыш, смеешь обвинять меня, МЕНЯ, в трусости?! Да плевать на меня — ты харкаешь в лица, на могилы тех, кто прибирает за вами, пока Вы, ублюдки, развлекаетесь! МЫ — не ВЫ, погибаем в засадах уцелевших, принимаем на копья ещё мальчишек, мстящих за павших. Но мне плевать на них! Это война! Но мне не плевать на наших крестьянских мальчишек, погибающих от рук их сверстников! Мне не плевать на их отцов, которые погибают, потому что на секунду, слышишь капитан, на секунду задумались и увидели в мчащемся юнце не врага, а просто ослеплённого яростью мальчишку! Такого же, который бегает у них дома! Знаешь скольких не Я — Мы, как народ, как страна, потеряли за все время моего назначения командиром «стервятников»? Сто сорок человек. И я не считаю тех, кого пригоняли мне из штрафных частей — преступников, зарвавшихся мародёров — они лучше подходят для этой работы! Выгребать за скотом, вроде тебя! — Носорог резко замолчал, переводя дух, и рявкнул зло: — Пшёл вон!       Капитан хотел что-то возразить — губы попытались прошипеть то ли ответ, то ли проклятье, но ни слова не вырвалось из его рта. Его ухватили за шкирку и одним мощным броском выкинули из кабинета, хлопнув дверью. Пришедшие на шум солдаты тут же поспешили ретироваться — встречаться с командиром «залётных птиц» после выволочки ни у кого желания не возникло. В конце концов, рассуждали они, в кое-то веки начальник поставили их на место.       Тот же заперся в кабинете, удерживая навязчивое желание что-нибудь сломать. Он прекрасно понимал, что сорвался на пустом месте. Просто семена, которые посадили вещатели в военной школе проросли и дали свои плоды, с которыми он не желал мириться. А вот они могли гордиться своим результатом, хотя куда больше в этом им помог он сам — ничего не противопоставляя в ответ. Носорог прожил и пережил достаточно, чтобы перестать обвинять всех вокруг — людей или ситуации — в своих бедах и неудачах. Неудача с его сыном всецело лежала на нём и его нежелании видеть очевидное.       — Прости, Улия. — Пробормотал он, ставя на место стол, и собирая разбросанные бумаги. – Я снова всё сделал не так.       Наведя первичный порядок и осмотрев дело рук своих, он произнёс уже громче:       — Он это заслужил. Я – тоже.       Скрип потайной дверцы, раздавшийся за его спиной, он принял с обречённым спокойствием.       

***

      Сверкнула синяя плеть — и насупленные небеса тут же разразились сильным плачем. Крупные капли забарабанили по деревьям, зашуршали мокрым жемчугом по листьям и устремились вниз, к стремительно остывающей земле. Там, под толстым слоем дёрна поверх дубовых жердей, расположилось трое. Один — мужчина, чей возраст сердобольная старушка, принявшая его, так и не смогла определить. Вторая — девочка, хотя по мнению этой же старушки, скорее девушка, что лежала под тёплым одеялом и с интересом рассматривала непривычную обстановку и, в частности, следила за третьей особой в этом крохотном царстве уюта и тепла. Миниатюрная старушка, улыбающаяся почти совсем беззубым ртом, заботливо поправила ей тюфяк, служившей подушкой.       — Ты, главное, поправляйся поскорее, — шептала она, чуть шепелявя. — Оно-то как бывает — живёшь, горя не знаешь, а тут раз, — на этих словах по крыше точно ударили невидимым молотом. Гул разошёлся по всей землянке, заставив старушку втянуть голову в плечи. Та скосилась на молчаливого опекуна — в то, что это её отец она бы вжисть не поверила. Он сидел, прислонившись к стене, и продолжал читать, казалось, нисколько не беспокоясь, что гроза бушует прямо над их головами. По мнению Хайгал, он был… странным.       Старушка вручила очередную чашку пышущего паром супа девушке и, кряхтя, осторожно опустилась на оббитую шкурой лавку.       — Ты хорошо её лечил, как там тебя… — начала она, пытаясь привлечь его внимание.       Не отрываясь от чтения, он чуть кивнул, однако не рассеяно, как заметила Хайгал, а как-то неестественно выверено. Собственно, поняв, что путник не сильно-то склонен к разговорам, она как час узнавала его через маленькие штрихи жестов. И увиденное настораживало.       — Из какого ты племени? — спросила она, когда девочка, выпив пряную жидкость, заснула.       Её визави одним движением захлопнул книгу и также быстро отложил её в сторону. На старушку он не смотрел, и это ей тоже не нравилось — его взгляд остался прикован к темноте, что отступала только перед пыхтящей печкой и одиноким светильником, который тот и использовал для чтения.       — Ты его не знаешь, милая женщина. — Ответил он, когда старушка уже начала думать, что он не собирается говорить. — Оно далеко отсюда.       — И не потешишь меня, старую, рассказом?       — Нет. Плохо, когда путник приносит несчастья в дом, где его приютили.       Старушка хмыкнула и почесала высушенными пальцами морщинистую щёку. За всё время, проведенное здесь, он старался говорить как можно меньше. Но, что куда больше настораживало старую Хайгал — так это манера речи незнакомца. Он никогда не говорил «Я», не обращался ни к кому по имени и сам так и не назвался. В деревне, которую разрушили убийцы из народа Огня, её называли мудрой не только из-за возраста и знания трав, но и из-за феноменальной внимательности к деталям, нисколько не притупившейся с годами.       — О доме не беспокойся, путник. Уж лет сто, а его никто — ни злостный дух, ни дурной человек — сам-то и не нашёл. Добрые духи хранят его.       — Знаю. — Коротко ответил он, не переставая пялиться в темноту. — Они здесь.       Хайгал недовольно насупилась. Её считали колдуньей в основном из-за того, что её жилище, без её на то желания, могли искать при свете дня хоть с фонарём — и прошли бы мимо, даже наступив на крышу, а ведь она не то чтобы незаметна. Этот же припёрся, будто шёл по торной дороге, да не один, а с девушкой в корзине, которую тащила птица. Последнюю пришлось затолкать в курятник, к вящему её неудовольствию, которое тут же пресеклось одним лишь брошенным хозяином взглядом.       Уже тогда Хайгал поняла, что гость её необычный, а когда, после первых приветствий и беглого осмотра пострадавшей, спросила, как получилось, что почти смертельная рана затянулась так быстро, он бесхитростно ответил, что на то была милость Луны. Опешившая сначала от такого пояснения, она быстро поняла, что гость её из водного племени — только там настолько чтят ночное око. Однако больше ничего ей вытянуть не удалось. Изредка он отвечал что-то, не с неохотой, а будто по капли цедя воду, но потом надолго замолкал, углубившись в чтение.       — Ты видишь их? — спросила она, когда воцарившееся молчание стало невыносимым даже для неё, отшельницы.       — Они не любят, когда их видят. Или смотрят.       Старуха кивнула, будто соглашаясь, и засеменила к котлу. Ответ ей ой как не понравился. Украдкой поглядывая на гостя, она незаметно запустила руку в неприметный кармашек, и, вытянув горсть коричневого порошка, тут же сыпнула её в чан.       — Не многие сейчас чтят духов, как то было прежде. Забыли, боятся, разрушают их обиталища. — Проскрипела она, всё больше чувствуя, что разговор напоминает сражение с водой: сколько не бей — проку никакого.       Снова выверенный кивок, от которого по её сгорбленной спине пробежали десятки ледяных муравьев — он не отличался от предыдущего ровным счётом ничем.       — И ты, значит, — новый вопрос застрял у неё в горле. Путник смотрел прямо на неё, не отрывая взгляда тёмных глаз на пустом лице. Нет, вдруг дошло до неё, не лице — маске, которую кто-то натянул поверх него, чтобы прикрыть то, что скрывалось за ней.       Быстрее, чем можно было от неё ожидать, она выхватила пучок трав над потолком и, сунув в пламя, выставила перед собой, как клинок.       — Кто ты? Именем Ночного и Дневного Ока, отвечай! Если дух — уходи туда, откуда явился и отпусти тело, что захватил. Если человек… — она не закончила. Не хотела даже думать о том, что могло превратить человека в… ТАКОЕ.       — Старые женщины мудры. — Он поднялся. Плавно, текуче, будто волна. — Я ищу мудрость и знания. Ты можешь мне их дать. Назови, что хочешь получить взамен, и Я сделаю всё возможное, чтобы исполнить твою волю.       Тлеющие травы наполнили землянку резким ароматом, от которого начала кружиться голова, однако старуха даже не думала их бросать, незаметно, как она думала, перемещаясь к спящей девочке.       — Я похоронила внуков… Безликий. Я слышу шёпот духов громче день ото дня. Не долог час — я отправлюсь к ним. Я не знаю, ЧТО ты, но у тебя нет ничего, что бы ты мог дать мне взамен.       — Ты можешь отправиться к ним раньше. — Ровным голосом ответил тот, от чего-то шагнув назад — подальше от начищенного серебряного блюда, служившего зеркалом.       — Угрожаешь?       — Называю возможность.       — Не мне бояться своего конца, Безликий.       — Нет. Но тебе жалко умирать. Твоя жизнь — помощь другим. Иначе этой девочки и меня бы здесь не было. Духи могли не знать, кто Я, могли не сказать. Но они шептались о ней. — Безымянный чуть повернул голову в сторону мирно сопящей Суин. — Правда всплывёт, мудрая женщина. Но к тому времени жизнь той девочки за твоей спиной может иссякнуть. Нельзя хорошо защитить, не зная, кто враг.       — Я скажу тебе, кто её подлинный враг. Ты. Тебя направляет чужая воля. Будь она твоей — ты бы прошёл мимо, даже если бы она молила о помощи. Но никакая воля не длиться вечно. Исполнив волю, ты бросишь её… если не погубишь. С тобой она погибнет и зачахнет... Нет, ты не получишь и капли из того, что мне ведомо.       — Капли текут своим чередом, мудрая женщина, как и всё в этом мире. Реки питаются ручьями и ключами, что бьют из-под земли. Океан питается каждой рекой, какой бы мелкой она ни была и возвращает отнятое дождями и грозами. Они даруют жизнь лесам и полям, питают реки, проникают в почву, усиливают ключи и истоки. Круг повторяется. Твои знания — ручей, который может подарить жизнь ей и другим. Так ты поступала всегда — даровала кров и жизнь всякому, кто к тебе обращался. Если ты умрёшь сейчас — твои знания истлеют, не будет никого, кому бы они помогли. Ты сожалеешь об этом. Вероятно, боишься этого. Ты прикипела к этому месту как дерево, которое оберегает твой дом и хранит тебя. Когда твой конец настанет, знания останутся здесь, в корнях. Но они могут пойти дальше по миру. Подари мне их, и они попадут к тому, кто был бы сочтён достойным.       Старушка скривила рот в печальной улыбке, опуская тлеющий веник трав.       — Ивовой цветок, для чего он нужен, Безликий?       — Сильный яд. Замедлит и остановит сердце, перед этим отмучив желудок и печень. Желудок и кишки не держат своего содержимого. Смерть небыстрая, но мучительная. Умелыми травниками используется как средство от сердца.       — В этом и разница, Безликий. Там, где ты сначала видишь яд, я вижу спасение. Там, где ты сперва видишь средство смерти, я вижу способ исцеления. Не знаю, кто тот безумец, что обучал тебя искусству трав, но я не стану вручать тебе своё знание, даже если цена за это — сотни невинных. Ведь дав тебе его, ты загубишь им куда больше, чем спасёшь.       – В этом и разница, смелая женщина. Искусство, Знание, не делится на яд и лекарство. Намерения нельзя отделить от результата. Используется, что необходимо. Сейчас, в будущем, никогда — не имеет значения. Сейчас — мне необходимо исцеление.       – О, не сомневаюсь, Безликий. Быть может, была бы я помоложе, я бы купилась на такие речи…Но не сейчас… Всех, кого я вырастила, пожрала война…       — Не сомневаюсь, смелая женщина. Боль утрат мне известна. Война — тоже.       — Если и так, она прошла сквозь тебя, как сквозь песок.       — Боль, какова бы она ни была, — только капля, что питает океан, мудрая женщина. Она может даровать силы, если уметь ей распоряжаться.       — Боль не вещь, чтобы ей распоряжаться! — повысила голос старушка, даже распрямившись от гнева. — Как не вещь и жизнь этой девочки, за которую ты пытаешься выторговать у меня то, что я знаю! Ты ищешь не её спасения, ты ищешь знаний ради себя, ради своего пути, о котором духи испуганно шепчут. Такой путь — путь смерти, и мы идём разными дорогами, Безликий.       — Не вещь? — спросил Безымянный, хотя теперь скорее действительно Безликий — светильник догорел, и его фигура почти утонула во тьме. — У всякой вещи есть цена, о которой ты говорила, и если цена твоего знания определена в жизнях, то и жизнь — для тебя не более чем монета, которую выкладывают перед торговцем. Монеты продают и за них покупают, это их путь. Сколько монет нужно выложить, чтобы наши дороги пересеклись, мудрая женщина?       Старушка со стоном опустилась на лавку. Травы, отгоняющие недобрые силы, почти полностью потухли, так и не изгнав притаившееся во тьме чудовище в человеческом обличье.       — И как далеко ты готов пойти, Безликий, чтобы получить желаемое?       — Всему свой час, мудрая женщина, и свои средства.       — Ровно столько, чтобы я поняла, что ты не остановишься ни перед чем, чтобы получить желаемое.       — Дни твои сочтены. Сколько спасённых твоим Искусством живы? На дороге мертвецы. Соседние деревни пусты. Кто помнит, что в глуши живёт знахарка, знающая тысячу трав для исцеления? Никто. Никто не вспомнит о тебе и о твоих знаниях. Никто не будет ими спасён. Никто. То, ради чего ты жила всё это время, унесла война. Ты живешь без цели и пользы, старая женщина. Ты умрёшь от этого скорее, чем тебя заберёт старость.       Хайгал отвернулась. С затаённой тоской она посмотрела на Суин, чуть подрагивающей рукой отбросив тёмную прядь с точёного личика.       — Жестокие слова… — произнесла она устало, гладя спящую девочку по голове кончиками пальцев. Та только сонно улыбнулась и поплотнее закуталась в одеяло. Бледно-зелёные глаза старушки потеплели, застыв с двумя крохотными слезинками на кончиках морщинистых век. «Прямо как младшенькая» — с щемящей сердце грустью думала Хайгал, вспоминая утерянные времена, когда улыбка была частой гостьей в этом доме.       — Правде не ведомы чувства, мудрая женщина. Правда: никто, кроме Безликого, не в состоянии передать твоё наследие дальше.       — Как и тебе, Безликий, как и тебе.       Он не ответил, будто растворившись в темноте.       — Я подумаю, Безликий. Подумаю. Только скажи, — она аккуратно налила в миску варева из котла, – как ты отогнал смерть от неё? От твоего ответа будет зависеть, смогу ли я согласиться с тем, что ты предложил… хоть немного.       — Твоё согласие уже созрело, хитрая женщина. Осталось дождаться, пока созреет смелость признать этот плод и сорвать его.       — Выскальзываешь, как рыба из рук. Грубишь. Темнишь. Слушать также будешь?       — Я прилежный ученик, мудрая женщина.       — А я не настолько выжила из ума, чтобы не заметить, что ты пытаешься уйти от ответа!       На этот раз Безликий молчал дольше, задумчиво рассматривая миску с едой, которую передала старуха. Ему не хотелось врать, однако и сказать всей правды он тоже не мог.       — Луна имеет иную сторону, мудрая женщина. Она не отделима от той, что указывает путь в ночи и танцует с Ла, укрощая его нрав. Она управляет сокрытым от глаз, соединяет жизнь и смерть в безупречной пляске. Там они неразделимы, как неразделимы воздух и небо. Я не отгонял смерть. Я позволил жизни бежать с ней наперегонки. Я возвратил духу бодрость, а телу — целостность. Как ему положено быть.       Старуха ничего не ответила, рассматривая свою миску с едой. Наконец, она подняла уставшие глаза на то место, где сидел её собеседник.       — Неделю назад мне было видение, Безликий. Мой дом стоял один посреди туманного острова. Вдалеке виднелись люди, они искали спасения, но не успевали добежать до меня, как бы я ни кричала, как бы не указывала к себе путь. Они исчезали в тумане, так и не услышав меня. Никто не пришёл. — Она говорила, делая большие паузы между предложениями, понимая к чему было то видение. – А потом был холод. Будто воздух обратился в ледяную воду, и стало почти невозможно дышать. Стало настолько темно, что я не видела даже своих рук. Не было ни верха, ни низа, ничего, на что можно опереться. А потом возникли… да, наверное, тени. Хищные, опасные, они рыскали рядом, готовые убить, если я пошевелюсь. Но потом… потом я заметила, что одна из них не абсолютна черна. Когда она подплыла поближе, на её лбу горела белое пятно. Прямо как Ночное око.       — Другие пятна? Рисунки? — глухо спросил Безликий, когда Хайгал замолчала, переводя дух.       — Что? — встрепенулась та. Прямо над ней возвышался Безликий, скрестив руки на груди. «И когда только успел?» — подумала она нервно.       — Аар-ларук…У тени были другие белая пятна, похожие на рисунки, продолговатые, но скруглённые? Похожие на волны?       — Не припоминаю. Я проснулась среди ночи, мокрая с головы до пят. Тогда духи шептали дольше и сильнее обычного, я уж было подумала, что всё, конец мой близок… Безликий, что это был за зверь? Чей он вестник?       Это были одни из тех немногих вопросов, которые она осмелилась ему задать. Она не стала спрашивать, почему, глядя ему в глаза, будто погружаешься в тёмный холодный омут без дна, почему духи не произносят его имени и… избегают его? Почему чувства, охватившие её во сне так похожи с теми, что медленно морозом заползают ей под кожу сейчас?       — Аар-ларук.       В бесчувственном голосе вдруг задребезжала такая боль, что старуха отпрянула, ошарашено глядя как подрагивают рядом с ним капли невесть откуда материализовавшейся влаги. Про ответы на свои вопросы она и думать забыла.       — Мне нужно ненадолго покинуть тебя, мудрая женщина. — Его голос вновь стал прежним — замерзшей гладью под морозным ночным небом. Растворились окружавшие его капли, исчез ломающий дух страх, Безликий вдруг стал… другим. По-прежнему чужим и пугающим, однако в пустой тени, как на беззвездном небе, вдруг задребезжал сияющий диск луны — иное, но умиротворяюще знакомое и привычное.       У самых дверей, он остановился, достал из кармана белую нить с костяной иглой и сделал несколько коротких стежков на кусочке черной ткани. Оглядел работу, и, быстро завершив короткий ритуал, повесил над дверью. Ночной воздух ворвался сквозь открытую дверь вместе с шумом ливня и громогласными раскатами грозы, которую Хайгал доселе не замечала. Дышать стало сразу легче — не то от притока свежего воздуха, не то… Старушка мотнула косматой головой, отгоняя нехорошие мысли, накинула плащ, и опершись на короткий посох, резво для её возраста направилась к выходу.       Зажжённый металлический фонарь — гордость её почившего сына — выхватил над дверью странный оберег. Очевидно, это не первый раз, когда неровные стежки ложились на потёртую чёрную ткань, образуя однообразные символы. Хайгал только задумчиво покачала головой — за свою жизнь она ни разу не видела ничего подобного ни у кого из племён воды, что порой приезжали издалека за товарами к океанским побережьям.       Она остановилась только на секунду, когда положила сухую руку на сук, служивший дверной ручкой. Она не знала, что задумал и что вытворяет сейчас Безликий, но где-то в самом глубине сердца примерно понимала, за чем он вышел в ночь под проливной дождь.       Дрожащий под ветром и ливнем лес, встретил её яркой вспышкой молнии и оглушительным грохотом, вынудившим старушку поплотнее закутаться в плащ. Фонарик отчаянно трепетал в руке, норовя выскользнуть из скользких похолодевших пальцев, однако Хайгал упорно продолжала идти в ночную тьму, ведомая незримым добрым помощником. Несколько раз ей приходилось перелезать через поваленные деревья, для которых сегодняшняя невзгода стала последней. «Какого!», — подумала Хайгал, пролезая под огромным стволом, перекрывшим ей путь, — «сколько лет стоял и хоть бы ему что... Покойся с миром, добрый великан. Недолог час, снова свидимся под твоими ветвями».       Дальше идти ей долго не пришлось. Она нашла Его на поляне. Его – потому что творящий там танец был не безлик и не безымянен. Он был танцем, Он был каждым из тех плавных движений, роднивших его с океанскими волнами, с рябью на реках и свободным плачем дождя. Там, на крохотной полянке, он не заклинал воду, подчиняя своей человеческой воле, но будто полностью стал ею, говоря с ней через движения настолько плавные и мягкие, что они стали неотличимыми от мановений самой воды, окружающей его со всех сторон всё более плотным кольцом.       Хайгал заворожено наблюдала за действом, чувствуя, как и её уносит гипнотический танец куда-то далеко; к холодным берегам океана, в бескрайние просторы стужи и кровавой охоты и в вечные чертоги огромной силы, таящейся в недостижимых для простого человека глубинах, спящей в огромных ледяных кручинах, манящей переменчивыми волнами и ледяными буранами.       Он не танцевал, он говорил и был тем, с чем говорил, пусть единственной, кто мог его увидеть и хоть как-то понять, была старая Хайгал, спрятавшая фонарик под полы плаща и внемлющая тому, что тот пытался поведать. Она не могла понять — это было невозможно, но чувствовала каждой каплей своей крови, отзывающейся на непонятное таинство.       «Аар-ларук» шелестел дождь, рождая в воображении старухи непонятную тень с причудливым узорами.       «Аар-ларук» глубинным эхом раздавался зов из круга воды, что обращалась в огромную тёмную сферу, превращающую заключённого в ней человека в неразличимый фантом, выхватываемый из тьмы вспышками молний.       «Аар-ларук» вздохнул лес, и воздух изменился. Пальцы вмиг закоченели, а в нос ударил ни с чем несравнимый запах океана.       Глупец тот, кто чует там только соль и холод! Там плескалась свобода и гремела воля. Там жила сила, столь могущественная, что люди в ужасе отворачивались от неё, спеша зарыться поглубже в землю, оказаться поближе к более знакомым рекам. Океан сурово смеялся штормами, обрушивая свои могучие длани на берег и всякого, кто осмелиться бросить ему вызов. Те немногие смельчаки или несчастные, которым доводилось узреть его дух во время ночного пробуждения, порой видели в огромных волнах, взмывающих к небу, чёрных призраков. Иногда, когда границу между небесами рассекала белая молния, перед поражённым взором мелькала мощная гибкая тень, исчезающая прежде, чем взгляд успеет превратить увиденное в уверенную действительность.       «Аар-ларук» — заревело эхо в небесах. Старуха моргнула и схватилась за сердце. В последней вспышке, осветившей частичку океана, там находилось двое — гибкая тень кружилась вокруг более маленькой, продолжая её вечный танец. Поддерживая и оберегая, даруя силы и даря то, что так жаждал его дух.       «Аар-ларук» — одними губами прошептала старуха Хайгал, по прозвищу Мудрая. Новая вспышка осветила поляну; в тёмной сфере было уже ничего не различить, но мудрая Хайгал знала, что на тот короткий миг, который требуется векам, чтобы смахнуть слёзы вечной разлуки, две тени были счастливы.