Путь в неизвестность

      Наш автомобиль плавно катил по загородным узким дорогам. Мисс Озаку неподвижно застыла на переднем сиденье,по-моему, даже не моргала, глядя в лобовое стекло перед собой. Я же , не смотря на запрет,елозил на месте, размышляя над тем, почему мисс Озаку решила сесть не сомной, а на переднее сиденье. Может быть я был настолькко безразличен учительнице, что ей просто не хотелось разговаривать со мной? Ну, мне, между прочим,тоже этого не больно хотелось. Несколько раз она оборачивалась, чтобы взглянуть на меня , и я поспешно отводил взгляд в сторону и ждал, когда мисс Озаку отвернется и я снова смогу погрузиться в свои мысли , глядя на проносящийся за окном машинный мир.       А мир этот до краев был наполнен Чуей. О нем мне напоминала каждая мелочь, каждая деталь проносившегося за стеклом пейзажа. Вон забор промелькнул. Чуя всегда перемахивал через любой забор смело, с разбега, не раздумывая, я же осторожно, неуклюже перелезал через верх, чтобы потом мешком свалиться на землю. А вот кусты. Чуя любил срывать с кустов листья, а затем рвать их на мелкие-мелкие кусочки. У него была такая привычка.       Хуже всего мне стало, когда я заметил двух игравших в саду мальчиков. Вполне возможно, они были братьями. Вот тут воспоминания нахлынули на меня лавиной — теснились, стремительно сменяли друг друга, а потом вдруг отступили на задний план, оставив впереди лишь одно воспоминание. Это было воспоминание о том дне, когда Чуя уезжал в Мафигенскую школу…       Мы стояли на лужайке, каждый со своей дорожной сумкой в руке. Чуя был уже в школьной форме, я в своём повседневном бежевом наряде.       Отец хотел, чтобы с Чуей, как он говорил, «получили хорошее образование и стали настоящими джентльменами». Но Чуя выдержал вступительные экзамены и получил бюджетное место в престижной Мафигенской школе, а меня туда не приняли, хотя я всегда училась лучше, чем сестра. В итоге было решено, что Скарлет отправится в Руквуд, а я к тётушке Фебе. На прощание отец помахал нам рукой, в которой держал саканчик с виски. Наша мачеха вообще не вышла нас провожать, лишь поморщилась, поправила свой фартук и поспешила к своим родным сыновьям, нашим сводным братьям.       Возможно отправить меня к дяде казалась нашим родителям разумным решением, однако он, что уж там скрывать, был, что называется, «мужчиной со странностями» — очень рассеянным и слегка не в себе. О чём он думает и что он сделает в каждую следующую минуту, можно было лишь гадать.       А вот о чём думает Чуя, пока мы стоим с ним на этой лужайке с дорожными сумками в руках, я отлично знал. Ему очень хотелось, чтобы мы вместе учились в одной школе, чтобы ни ему не быть одному, ни мне. Да, я знал, что именно об этом он думает, потому что и сам думал о том же. А потом я разревелся, как маленький, размазывая по щекам слёзы. — Не переживай так сильно, Ацуши, — сказал Чуя, беря меня за руку. — Я буду писать тебе. Каждую неделю. И ты тоже будешь мне писать. А потом я окончу школу, и мы с тобой оба станем футболистами или героями и ещё больше прославимся потому, что мы братья. И тогда мы поедем с тобой в Америку, и все-все в мире захотят дружить с нами.       После этого я заплакал ещё сильнее, потому что Чуя всё это говорил, как всегда, понарошку — как же мне будет не хватать смешной ерунды, которую постоянно придумывает мой брат! При этом мы с ним оба знали, что мне никогда не стать знаменитым. И в Америку я не поеду, и меня любить все-все не будут, и в друзья ко мне набиваться тоже.       Если ждала кого-то из нас подобная судьба, то не меня. Только Чуе могла достаться такая судьба.       Я вытер слезы и подтянул ноги на сиденье — осторожно, рискуя нарваться на строгое замечание мисс Озаки. Она ничего не заметила, и я калачиком свернулся на кожаных подушках, чтобы вновь с головой погрузиться в воспоминания. И они хлынули чередой.       Вот Чуя сооружает из одеял крепость, чтобы защитить своих человечков от орды диких викингов. Орда диких викингов — это я. Хилая, нужно признать, орда.       А вот Чуя оставляет знаки, по которым нужно искать пасхальные крашеные яйца, которые он спрятала у нас в саду. Если эти яйца первыми находили наши сводные сестры, они тут же разбивали их.       Вот Чуя сотню раз проводит по своим волосам расчёской, после чего просит меня их заплести.       А вот Чуя что-то записывает в своём дневнике, от усердия высунув язык.       Мой брат всегда вел дневник, записывал в него каждое случившееся в его жизни событие, даже самое незначительное. Лично я никогда не видел в этом особого смысла, но Чуя любил повторять, что если не записывать того, что случается, то все эти события исчезнут, потеряются навсегда и о них больше никто не вспомнит.       А если я на это возражал и говорил, что сам буду обо всем помнить, Чуя лишь смеялся в ответ       Я начал нервно щипать строчку сиденья. Вот Чуя на моем месте не стал бы ничего бояться. Бровью не повел бы и начал спокойно и настойчиво задавать вопросы, на которые хотел получить ответ. Но я не он, я Ацуши Накаджима, который вопросов никогда не задает. Я Ацуши Накаджима, который всегда делает то, что ему сказано. — Прекрати немедленно! — шикнула на меня мисс Озаки. — И сядь нормально!       Я поднял голову, но мисс Озаки уже успела отвернуться.       Чуя на моем месте не промолчал бы. Он, пожалуй, мог бы и сцену закатить, например, начал бы бить ногами по сиденью и раздирать его дурацкую строчку до последней нитки.       Но я Ацуши, и я сделал то, что мне приказали.       Вскоре дорога стала шире, по ее сторонам чаще замелькали дома. Я успел рассмотреть темноволосого мужчину, он что-то копал в своем садике, а сейчас остановился, чтобы вытереть вспотевший лоб носовым платком. Бородой он походил на моего отца, и я внезапно испытал укол совести, вспомнив о том, что уже несколько месяцев не говорил с ним. Как я предполагал, он работал в Лондоне не покладая рук и не зная выходных, поскольку жизнь в стране только-только начинала налаживаться после недавнего Великого экономического кризиса.       Нельзя сказать, что мы с отцом были так уж близки, нет. Когда мы жили одни, он часто бывал вспыльчивым, то и дело кричал на нас с Чуей. А потом у нас в доме появилась мачеха, и отец очень сильно изменился. Чуя, кажется, был только рад этому, и он так никогда и не смог понять, почему отца, который постоянно кипит и кричит, я предпочитал отцу, который часами не произносит ни слова, с отсутствующим видом глядя перед собой.       Не было до нас с Чуей дела и нашей мачехе — ей хватало забот с ее собственными тремя девченками-сорванцами. Вот тогда-то в голове отца и засела мысль отправить нас с братом учиться в школу-интернат.       Если бы ему до конца удалось осуществить эту затею! Если бы только при этом нам с Чуей не пришлось разлучиться друг с другом!       Если бы…       Наша машина проехала сквозь громадные ворота, по обе стороны которых стояли массивные колонны, увенчанные фигурами грачей. Каменные птицы застыли в полете, широко раскинув крылья и выпустив в воздух острые когти.       К школе вела длинная подъездная дорожка, петлявшая среди деревьев, за которыми вдали блеснула полоска воды — наверное, это был пруд или озеро. Наконец машина остановилась, и я услышал, как хрустнул гравий под ногами нашего выбиравшегося наружу шофера.       — Внимательнее смотрите себе под ноги, мистер, — сказал он, открывая мою дверцу.       Я через силу улыбнулся ему и вылез из машины вместе со своей сумкой.       Надо мной нависало огромное здание Мафигенской школы, такое мрачное, что на его фоне меркла яркая зелень растущих вдоль подъездной дорожки деревьев. Стены школы были каменными, темно-серыми, почерневшими вверху от сажи, десятилетиями оседавшей на них из каминных труб. Высоко в небо поднимались украшавшие школьный фасад колонны, а вдоль края широкой шиферной крыши торчали, как на крепостной стене, каменные зубцы.       Да и вся школа в целом очень напоминала замок. Или тюрьму.       Если бы вы только знали, до чего мне хотелось немедленно развернуться и броситься бегом по подъездной дорожке назад, за ворота! Но я, конечно, взял себя в руки и остался на месте, зная, что убежать мне все равно не дадут. Поймают, а потом еще и накажут.       О, а вот и грачи. Живые. Они пролетели у меня над головой, их громкие крики смешивались с далекими возгласами игравших на лужайке девочек. — Хватит стоять тут, разинув рот, — сказала мисс Озаки, глядя на меня как на случайно прилипшего к ее подошве слизняка. — Иди за мной, если у тебя, конечно, нет более интересных предложений. — Да, мисс… Нет, мисс.       Она отвернулась и двинулась вперед, пробормотав что-то себе под нос. Что именно, я не расслышал.       Я начал подниматься на крыльцо вслед за мисс Озаки, слушая, как звонко щелкают по каменным ступеням ее каблуки, как на каждом шагу звенит что-то в ее карманах. Входные двери школы были огромными, под стать всему зданию, но когда мисс Озаки толкнула их, они открылись на удивление легко и без малейшего скрипа. Пройдя в двери, я оказался в огромном, высотой в два этажа, холле с ведущей вдоль всех его стен галереей. Здесь сильно пахло мастикой для пола, а в центре холла стояла дубовая конторка, за которой со скучающим видом сидела молодая женщина-секретарь и делала вид, что перебирает лежащие перед ней бумаги.       Мисс Озаки подошла к конторке и оперлась на нее обеими руками. — Добрый вечер, мадам, — негромко приветствовала ее секретарь. — Ну, это как посмотреть, — недовольным тоном ответила мисс Озаки. — Я привезла ученика, Чую Накахару. — Я хотел поправить ее, но она небрежно махнула в мою сторону рукой и продолжила: — С завтрашнего дня он начнет посещать занятия. Занесите его в журнал, пожалуйста.       Мисс Озаки была из тех людей, в устах которых слово «пожалуйста» звучит как «немедленно выполняйте приказ». — Э… хотите, чтобы я проводила парня в его комнату, мадам? — спросила секретарь. — Нет, — отрезала мисс Озаки. — Вначале я отведу его в свой кабинет, объясню ему школьные правила. Покажите, где он должен поставить свою подпись в журнале.       Потом мисс Озаки зашагала в сторону коридора, и я поспешил следом за ней. Один раз я рискнул оглянуться и увидел, какими широко раскрытыми глазами провожает меня женщина-секретарь.       Мы прошли вдоль длинного ряда дверей, на каждой из них имелось маленькое застекленное окошечко, сквозь которое можно было увидеть, что происходит внутри, в классе. А там повсюду происходило одно и то же — за партами сидели ученики, молчаливые, с серьезными, напряженными лицами. Я понимал, что школа на то и школа, чтобы в ней было тихо, но в здешней тишине было что-то странное, хотя я и не мог понять, что именно.       Мертвую, неестественную тишину нарушали лишь наши шаги и позвякивание в карманах мисс Озаки. Наконец мы подошли к ее кабинету, мисс Озаки запустила руку в один из своих бесчисленных карманов, выудила оттуда серебряный ключ и отперла им дверь.             В кабинете стоял полумрак и пахло старыми пыльными книгами. Обстановка здесь была скромной — один письменный стол, пара кожаных кресел с высокими спинками и несколько высоких стеллажей.       Но это было не все.       Все стены кабинета были покрыты изображениями собак.       Разные собаки — большие и маленькие, знакомые мне и какие-то странные заморские — печально смотрели в пустоту с выцветших фотографий, каждая из которых была аккуратно вставлена в коричневую рамку.       А еще в дальнем углу кабинета, в застекленной витрине, стояло чучело бигля — со своими безжизненно обвисшими ушами и пятнистой шкурой он выглядел еще более унылым, чем обычные живые бигли, которых, впрочем, тоже не назовешь весельчаками.       Но самым диким и странным выглядело чучело таксы, лежавшее на подоконнике маленького окошка, пробитого в задней стене кабинета. Было такое впечатление, что эту несчастную таксу используют здесь вместо ленты для заклеивания окон от сквозняков.       «Как странно, — подумал я, — что собак так сильно любит женщина с лисьей внешностью». — Почему здесь собачьи чучела, мисс? — спросил я вслух. — Потому что я ненавижу этих тварей, — ответила мисс Озаки. — Мне нравится видеть их мертвыми.       Она указала своим длинным пальцем на одно из кресел, дождалась, пока до меня дойдет, что от меня требуется, и я усядусь в него, и только затем начала: — А теперь, Чуя… — Ацуши, — автоматически поправил я ее.       Мисс Озаки приблизилась, темным облаком нависла над моей головой. — Мне кажется, вы чего-то недопоняли, мистер Накахара. Скажите, вы читали мое письмо?       Ее письмо? — Я думал, что это письмо от директора школы. — Мистер Лавкрафт временно отсутствует, и я его замещаю. А теперь ответьте на мой вопрос. Вы читали письмо? — Да. В нем было написано, что я получил место в вашей школе… Место моего брата. Мисс Озаки обогнула стол и села в кожаное кресло напротив меня и сказала: — Все абсолютно верно. Ты заменишь в школе своего брата.       В том, как она это произнесла, было что-то, заставившее меня задуматься. — Что вы имеете в виду, когда говорите «заменишь своего брата», мисс? — спросил я. — Именно то, что сказала, — ответила мисс Озаки. — Ты заменишь своего брата. Ты превратишься в него с помощью магии.