Путь в неизвестность

— Нет! — ахнул я. — Что вы… — Молчать! — оборвала меня мисс Озаки и ударила кулаком по столу с такой силой, что подскочили стоявшие на нем канцелярские принадлежности. — Нам необходимо занять место Чуи, и, по счастью, у нас есть для этого ты. Мы не допустим, чтобы доброе имя Мафигенской школы оказалось запятнанным из-за какого-то неблагополучного стечения обстоятельств. Опоздание Чуи к началу учебного года мы объяснили гриппом, от которого ты, Чуя, — она подчеркнула последнее слово, — благополучно поправился.       Я чувствовал холодок под сердцем, голова моя стала невесомой, комната медленно поплыла перед глазами. До чего же мне хотелось верить в то, что все это всего лишь кошмар, который вот-вот отступит, и я проснусь в своей маленькой спаленке у дяди Мори. — Но… — попытался возразить я. — Вы же не приняли меня в вашу школу! Вступительный экзамен прошел только Чуя, но не я.       Знали бы вы, как я всегда винил себя за то, что не смог тогда подготовиться как следует к этому проклятому экзамену! — Это не имеет никакого значения. Деньги за обучение уже перечислены, и для общего блага ты займешь место твоего брата. С этой минуты ты Чуя. Ацуши может быть и не выдержал вступительный экзамен, но ты его успешно прошел, ясно?       Мне хотелось сорваться на крик, взбунтоваться, высказать мисс Озаки все, что я о ней думаю, но сил и смелости у меня хватило лишь на то, чтобы чуть слышно спросить дрожащими от страха губами: — Н-но почему я должен это делать?       Мисс Озаки подняла вверх свой палец, приказывая мне замолчать. Ноготь у нее на пальце был длинным и острым. — А вот это тебя не касается. Мы, взрослые, сами со всем разберемся. Ты же не хочешь, чтобы из-за тебя начались неприятности у других учеников? — Она откинулась на спинку кресла и принялась смотреть куда-то в сторону. — А мой отец… он знает об этом, мисс? — У меня еще оставалась надежда на то, что раз уж в этой школе всех водят за нос, так может быть, они и моего отца обманули вместе со всеми?       Но мои надежды рухнули в ту же секунду, когда мисс Озаки ответила, не моргнув глазом: — Разумеется, он знает. И мы на все получили его разрешение. Он-то понимает, в отличие от некоторых, что и как следует сделать. Мы даже изменили твою внешность, как только ты зашел в школу. Только ты видишь себя настоящего, для остальных ты Чуя. А теперь пара слов о распорядке дня в нашей школе. Завтрак в семь тридцать, — она стукнула по столу кончиком перьевой ручки и продолжила ровным, безжизненным голосом, словно читая написанный на невидимой доске текст: — Уроки начинаются в девять. — Стук. — Кабинет сестры-хозяйки находится в конце вашего коридора. — Стук. — По коридору без дела не слоняться. — Стук. — Свет выключается в девять вечера. — Стук… стук…       Мне бы слушать внимательно школьные правила, но мое внимание отвлекали стоявшие на столе мисс Озаки предметы: лампа, телефон, чернильный прибор, пресс-папье из слоновой кости, чековая книжка, маленькая позолоченная коробочка-аптечка для таблеток и — вот ужас-то! — еще одно собачье чучело. На этот раз — маленькая чихуахуа, в пасть которой были вставлены карандаши и ручки. — Не отвлекайся! — Да, мисс Озаки, — испуганно вздрогнул я. — Вот, возьми, — картинно вздохнула она, протягивая мне лист бумаги с напечатанным на нем планом школьного здания и еще один лист с расписанием занятий. — И не забывай, отныне ты Чуя. Ацуши больше не существует, понятно?       С этими словами мисс Озаки поднялась на ноги и жестом приказала мне следовать за ней.       Это производит сильное впечатление, когда говорят, что тебя больше не существует. После этого я даже не сразу смог встать с кресла — ноги дрожали.       Но я все же поднялся, чувствуя себя одной из печальных собачек, что висели на стенах кабинета мисс Озаки. Чувствуя спиной взгляды их пустых застывших глаз, я вышел из кабинета, оставив за его дверью \парня по имени Ацуши Накаджима.

***Я долго тащился вслед за мисс Озаки по коридорам, потом мы с ней поднялись по темной, вызывающей клаустрофобию лестнице на второй этаж. Здесь вдоль коридора тянулся ряд одинаковых зеленых дверей с прибитыми на них цифрами. Мы остановились перед дверью с номером тринадцать. Разумеется, тринадцать — ведь это же любимое число Чуи. Он всегда смеялся над любыми суевериями и не верил в дурные приметы.

      Мисс Озаку отперла дверь, спрятала ключ с прикрепленной к нему биркой в один из бесчисленных карманов своего платья и ушла, бросив мне на прощание одно лишь слово: — Переоденься!       Я толкнул дверь, которая медленно повернулась на своих петлях, и с дрожью заглянул внутрь.       Открывшаяся моим глазам комната очень напоминала нашу с братом спальню в родительском доме с двумя железными, стоящими у противоположных стен кроватями.       Я мысленно увидел Чую — как он бросается к своей кровати и начинает скакать на матрасе и сдергивать простыни. Почему он их сдергивала? Да потому, что слишком туго натянутые простыни напоминали ей саркофаг, так он всегда говорил. А потом он откинет в сторону свалившийся ему на лоб темный локон и скажет, чтобы я не торчал на месте как пень с глазами и заносила вещи.       Я посмотрел себе под ноги. Вещи! Всего-то одна сумка с обвисшими боками.       Тряхнув головой, я поднял сумку и прошёл в комнату. Теперь необходимо успокоиться, сосредоточиться и постараться прогнать из головы призрак Чуи.       «Устраивайся. Начни раскладывать свои вещи, — мысленно приказал я себе. — И не забывай при этом глубоко дышать!»       Я, не раздумывая, двинулся к кровати слева от двери, но на полпути остановился, вспомнив о том, что мы с братом чем-то похожи друг на друга. А это означает, что если я подсознательно выбрал кровать слева, то Чуя не раздумывая свернул бы направо. Я понятия не имел, способен ли кто-нибудь посторонний улавливать такие тонкости в поведении близких братьев, но на всякий случай подошел к той кровати, что стояла справа от двери, поставил рядом с ней сумку и огляделся вокруг.       В комнате с чисто побеленными стенами стоял большой дубовый гардероб, хилый на вид комод и туалетный столик с пожелтевшим и облупившимся от времени зеркалом, в котором я поймал свое отражение. У нас с Чуей были светлые волосы, одинаковая бледная кожа, одинаково мелкие — их еще называют «кукольными» — черты лица. Только вот выражения лиц у нас с братом были разные. Чуя всегда казался хорошеньким и веселым, я же — мрачным и словно потерянным. - Чуя, — прошептал я, делая шаг вперед и протягивая руку к зеркалу. В свое время мы с Чуей придумали одну игру — вставали по разные стороны больших окон на нижнем этаже нашего дома и начинали повторять движения друг друга, изображая отражение в зеркале. Разумеется, я чаще всего повторял движения своего брата невпопад или с запозданием, и Чуя каждый раз хохотал надо мной до упада. Разумеется, я на него не обижался, смеялся вместе с ним. Ну а сейчас, когда я поднял руку, отражение в зеркале повторило мой жест в точности и без задержки.       И мое сердце защемило от боли.       В углу комнаты обнаружился умывальник с раковиной, большим фарфоровым кувшином для воды и разложенными рядом с ним белыми вафельными полотенцами. Хотя в прошлом году эту комнату занимал мой брат, сейчас в ней не обнаруживалось ни малейших следов присутствия Чуи.       Я задумался над тем, как здесь распорядились вещами Чуи. Если их нет в комнате, то где они?       Куда делась его одежда, его книги? И где может быть… …Его дневник!       Когда мы были маленькими, Чуя всегда показывал мне свой дневник, даже разрешал иногда написать в нем что-нибудь. Каждый год у брата появлялся новый блокнот для дневника. На его страницах Чуя часто рисовал меня и себя — мы были братьями, которые жили в пряничном домике со злой мачехой. Когда мы стали постарше, Чуя перестал рисовать в дневнике картинки, чаще начал скрывать от меня свои записи и даже прятать дневник. Нет, я нисколько не обижался на брата. Чем Чуя хотел поделиться со мной, он и так делился, а если у него появлялись мысли, которые он хотел оставить при себе, то я и сам их знать не желал.       Так что же могло случиться с драгоценным дневником Чуи? Скорее всего, его могла выбросить на помойку или в печь горничная, убиравшая комнату после смерти Чуи. От этой мысли мне стало нехорошо, однако у меня оставалась еще надежда — слабенькая, конечно, — что Чуя сумел спрятать свой дневник так хорошо, что его до сих пор никто не нашел.       И если только дневник — единственное, что осталось от моего брата, — все еще здесь, я непременно должен найти его, чего бы мне это ни стоило.       «Так, с чего же начать? — задумался я и сразу же решил: — Гардероб!»       Гардеробы и шкафы всегда были местом, где Чуя больше всего любил прятать свои вещи. Я поспешил к гардеробу, распахнул дверцы этого дубового гиганта и едва не задохнулся от накатившего на меня запаха нафталина, с помощью которого здесь боролись с молью.       В гардеробе обнаружилась единственная вешалка с аккуратно расправленной на ней школьной формой — белая рубашка с длинными рукавами, черные штаны, фиолетово-белый полосатый галстук с гербом Мафигенской школы на кончике и фиолетово-белые, в тон галстуку, носки. Я снял форму, приложил к себе — в точности мой размер.       Это была школьная форма Чуи.       Какое-то время я неподвижно стоял с этой формой в руках, испытывая странное чувство, которое невозможно описать словами. Да, это была форма Чуи, но с другой стороны, это всего лишь одежда, верно? А одеждой мы с братом всю жизнь то и дело менялись, так в чем же дело? Но теперь все было сложнее, запутаннее. Ведь я теперь занял место Чуи, а значит, это моя форма, а не его? У меня было ощущение, что, присвоив школьную форму брата, я тем самым предаю его. Или я просто снова придумываю себе что-то совершенно ненужное?       Не знаю. Чувствовал я себя ужасно.       Аккуратно положив форму на свободную кровать, я продолжил поиски дневника. Пол гардероба был устлан старыми газетами. Я приподнял пожелтевшие листы, морща нос от поднявшейся в воздух пыли.       Ничего.       Привстав на носки, я заглянул на верхнюю полку гардероба. Там тоже было пусто, если не считать толстого слоя пыли.       Я повесил на место школьную форму (так и не решив для себя, чья же она на самом деле), закрыл гардероб и перешел к комоду. Осмотрел один за другим все ящики, но все они оказались пустыми. Не было в них не только дневника, но и вообще каких-то вещей, оставшихся от Чуи. Для школы его вещи были мусором, для меня же — единственной памятью, причем не только о брате, но и о нашей с ним матери. После смерти мамы мне, как вы помните, досталась на память ее нитка жемчуга, а Чуя — щетка для волос с серебряной ручкой, на которой были выгравированы мамины инициалы «Э.Н.». Ну и где все это может быть?       Я опустился на четвереньки и заглянул под кровати, но под ними ничего не было, кроме потертого ковра, которым был покрыт пол спальни. Я подергал ковер, чтобы проверить, не спрятано ли что-нибудь под ним, но ковер был туго натянут и под ним тоже ничего не было.       Я чувствовал, что еще немного, и я разревусь.       Я поднялся с пола, добрел до своей кровати и рухнул на нее. Дневник… Чуя мог спрятать его в каком-нибудь другом месте. А скорее всего, его дневник давно уже нашли и уничтожили вместе с остальными вещами моего брата…       И тут — погодите, погодите! — я вдруг почувствовал под своей спиной нечто твердое в матрасе. Твердое и с острыми углами. Я осторожно перевернулся на живот, провел рукой по матрасу — неужели это правда? Неужели это мне не почудилось с отчаяния? Нет, не почудилось. Внутри матраса совершенно точно что-то было.       Я вскочил, подбежала к двери, осторожно выглянул в коридор. Никого. Тихо и пусто. Господи, только бы мисс Озаки не пришло в голову вернуться сюда!       Я сдернул с кровати тонкое серое одеяло, простыни и, не задумываясь, швырнул их прямо на пол. Провел рукой по обнажившемуся матрасу. Да, вот он, этот твердый предмет. Теперь нужно понять, как до него добраться.       Сверху этого не сделать. Я лег спиной на пол, подлез под кровать. Теперь я видел над своей головой металлические перекладины кровати, с них летела пыль, от которой мне то и дело хотелось чихнуть.       А затем я увидел в матрасе прорезь. Длинную узкую прорезь, сделанную, по всей видимости, острым ножом. По размеру прорезь была самой что ни на есть подходящей, чтобы засунуть в нее дневник.       Я просунул руку внутрь матраса, и мне на лицо сразу же посыпались перья, комочки ваты, волоски, соринки и прочая щекочущая дрянь, но я терпел, не сдавался, и мои труды не пропали даром — кончиками пальцев я нащупал предмет, который искал. Он был небольшим, прямоугольным, твердым и сверху обтянутым чем-то вроде потертой кожи.       Мое сердце бешено забилось в груди, и теперь мне уже стало совершенно наплевать и на пыль, и на мелкий мусор…       Наконец я вытащил найденный предмет, крепко ухватив его за уголок. Это оказался блокнот в кожаном переплете, с застежкой-лепестком на металлической кнопке.       Дневник Чуи! Да, это был он, и я крепко прижал его к груди.       Они его не нашли. Драгоценная частичка моего брата дождалась-таки меня!       Я выполз из-под кровати и, как смог, стряхнул с себя пыль и мусор. Затем сел на кровать, прислонившись спиной к его холодной спинке, и уже спокойно, внимательно рассмотрел попавшее мне в руки сокровище.       Обложка дневника оказалась коричневой, блестящей, с аккуратно вырезанными на ней крупными буквами «Ч.Н.». Было заметно, что из дневника вырвана часть листов, но, к счастью, далеко не все. Затаив дыхание, я отстегнул застежку и открыл первую страницу, на которой было написано.       «Ацуши, я молюсь о том, чтобы эти строки читал именно ты и никто другой. И если это так, то, как я полагаю, ты теперь новый я…»