Сквозь розовые очки

Всё-таки без вмешательства органов опеки не обошлось. Поскольку ни медицинского полиса, ни медицинской карты (ровно до этих пор) у Сяо Чжаня не было, то прямо в этот же день выслали людей из органов домой к Сяо Чжаню. Уж что там происходило, ни Чжань, ни Ибо, ни Хайкуань не в курсе. Лишь догадывались, хотя внутри всё-таки отчётливо понимали. Лечащий онколог назвал нынешнее состояние Сяо Чжаня запущенным, мол, как бы ненароком не перейти на третью стадию. Так что оставили его здесь, в больнице, а обоих братьев отправили домой. — Ты только не переживай, — говорил Хайкуань Ибо, сидящему на переднем пассажирском сидении, — как может всё пройти не лучшим образом? Ибо вздохнул. — Надеюсь. — и сам не замечает, как от нервов хрустят пальцы. Надеется. Просто надеется. Хайкуань ласково говорит: — Сейчас приедем — отдохни. Тебе купить что-нибудь? «Эх, гэгэ, ты у меня самый лучший.» Это заставляет Ибо улыбнуться. — Спасибо, гэ. Купи какую-нибудь вкусняшку… *** На следующий день Ибо было дозволено снова прийти к Чжаню. Как оказалось, пока ничего серьёзного не происходило. Сяо Чжаня просто положили в палату на несколько дней, давали не совсем значительные лекарства и что-то типа слабительных. Подготавливали к предстоящей операции. — Привет, крольчонок! — вбегает в палату Ибо, не замечая ничего вокруг, кроме человека на кровати. Они не виделись чуть меньше суток, а он уже так соскучился. Берёт чужую худенькую руку и крепко прижимает к губам. — Привет, скучаешь? — задорно улыбается тот, хотя по его внешнему виду видно, насколько нехорошо здесь кормят. — Ужасно! — отвечает тот, — сегодня проснулся без тебя. Даже как-то паршиво. Чжань хохочет: — Мы спали всего дважды. В обоих смыслах этого слова. — И что? Мне тебя не хватает, Чжань-Чжань. Очень. Полыхающие бабочки в животе и сладкое трепетание сердца. И всё в мире вдруг становится возможным, желанным. Это безмерная радость и одновременно с этим некий страх. Страх, что даже минутная разлука станет невыносимой. Ибо испробовал это уже, кажется, сполна. Хотя осознавал, что главные нервотрёпки ещё впереди. — Я тоже страшно скучаю, Ибо. — проводит тот нежно ладонью по чужой щеке. — Ты весь бледный. Насколько же ужасно тебя тут кормят? — возмущается Ибо с хмурым лицом и недовольно прижимает тыльную сторону ладони к чужому лбу. — температура, вроде, в норме… — А что ты хочешь от обычной онкологической клиники?.. — всё ещё улыбается тот. Они ещё долго разговаривали о том о сём, когда Ибо не выдержал и серьёзно спросил: — На какой день назначена операция? Чжань тут же тускнеет лицом. — На вторник. А что? Ибо приближается и долго целует любимую макушку. — Я буду держать кулачки за тебя. — кажется, глаза его слезятся. Потому что они действительно не могут знать наверняка, насколько успешной пройдёт операция. Выдержит ли измотанное трудной жизнью сердечко. Удалят ли полностью злосчастную опухоль. Как, в конце концов, будет проходить реабилитация. Никто ничего не знает. Никто ни в чём не уверен. Остаётся только надеяться. Чжань печально улыбается и гладит своего возлюбленного по затылку. — Я тоже буду надеяться. Тон Ибо стал куда требовательнее, когда он сурово говорит: — Нет, ты не должен надеяться! Ты должен постараться, Чжань-Чжань! Ты сможешь, ты выдержишь!.. Отрывается от облюбованной чёрной головки и смотрит прямо в большие глаза напротив. Ночные, глубокие и такие родные. — Ибо, ты что, плачешь? — пытается выдавить улыбку явно расстроенный таким раскладом дел Сяо Чжань, — Эй, ну чего ты, как маленький… Ибо смаргивает слезу, и она падает на белое запястье Чжаня. Такая хрупкая и холодная. Плачет. Безудержно плачет. Точнее, всеми силами пытается не зареветь. Просто пускает слёзы. Потому что не видит ни малейшей уверенности в глазах своего Чжань-Чжаня. Видит лишь вынужденную, но такую сухую улыбку на чужих губах, словно пытающуюся поджечь хоть мелкий огонёк надежды. Но Ибо не верит. Слабым голосом проговаривает: — Чжань-Чжань, я просто не могу поверить, что ты так не уверен в себе. Боится признаться, что если Сяо Чжань окончательно потеряет веру в себя, то и Ибо начнёт терять её. Веру. В себя. И в своего Чжань-Чжаня. — Хорошо, — набирает в лёгкие воздух и выдыхает Сяо Чжань, — я верю в себя, я верю, что всё пройдёт хорошо, и… И ещё что-то в этом роде говорит. Но Ибо чувствует сарказм. — Чжань-Чжань, ты настолько… Хочет добавить слово «потерялся», но понимает, что сил и смелости не хватит, чтобы произнести это вслух. Вместо этого берёт его руки в свои и, смотря прямо в глаза, вверительно говорит: — Я же говорил тебе, что не оставлю тебя. Говорил? Тот кивает. Ибо продолжает: — Я прошу тебя, ты только искренне верь в наилучшее. Борись. Я сказал, что всегда буду рядом, что не оставлю тебя. Но никак не смогу поддержать тебя в операционной. Просто борись. Пожалуйста. Хотя бы ради меня. Я не смогу без тебя. Я люблю тебя. Мягко целует в бледные губы и с тоской на душе уходит, потому что врач давал всего лишь час на визит к Сяо Чжаню. *** Каждый день после школы Ибо ходит к своему Чжань-Чжаню. «Крольчонок» и «Чжань-Чжань» — вот, какие прозвища он ему дал. Разве что, Сяо Чжань не знает, он и не может знать, да, возможно, и не узнает, что после школы Ибо ещё остаётся на несколько часов подрабатывать уборщиком. Разумеется, без колких заявлений и смешков со стороны одноклассников не обошлось. Он бы набил им лицо, если бы ему было до этого дело. Каждый день Ибо таскает Чжаню что-то вкусненькое и сладенькое. И Чжань улыбается искренне лишь тогда, когда Ибо сам просится кормить его всякими там тортиками, кексами и клубничкой. Когда же речь заходит о предстоящей операции, улыбка Сяо Чжаня тускнеет и будто перегорает. Однако ни в коем случае не пропадает. *** Вторник. Злополучный вторник. Для Сяо Чжаня он приближался медленно и не спеша, а для Ван Ибо — будто бы прилетел в один миг. Операция назначена на четыре часа дня, и об этом, конечно же, как теперешних официальных опекунов (точнее сказать, совершеннолетнего и трудоустроенного Лю Хайкуаня) известили и двух братьев. Когда часы показали ровно четыре, Ван Ибо, весь пропитанный холодным потом и с сотрясающим руки тремором плюхнулся на диван, смотря стеклянным взглядом то в пол, то на настенные часы. Лю Хайкуань осторожно подошёл и сел рядом. — Ибо, ты весь мокрый. Ещё и бледный. И правда, теперь кожа Ибо обрела ранее неведомой, почти мёртвенно-серый оттенок. Хайкуань не знает, какими ещё словами можно убедить Ибо, что всё пройдёт нормально. Понимает, что слова сейчас абсолютно бессмысленны, поэтому просто обнимает своего диди за плечи и откидывается на спинку дивана. — Пожалуйста, Бо-ди, переживай не настолько сильно. А то доведёшь до нервного срыва нас обоих. Берёт пульт и негромко включает телевизор. — Посмотри лучше, отвлекись. Ибо устало поворачивает голову на экран. Поначалу смотрит будто бы сквозь — настолько всё происходящее ему безразлично. Но потом, видя, как идёт какой-то очень даже забавный детский мультфильм, даже увлекается и устраивается поудобнее, облокачиваясь на плечо своего старшего брата. На настенные часы теперь уже смотрит не так часто. Хайкуань, для большего снятия напряжения, гладит его по коже головы, массирует корни мягких каштановых волос. Даже делает слабый массаж в районе шеи и хребта. — Тебе сделать чай? — заботливо спрашивает. Ибо кивает, и тот уходит на кухню. Юноша снова смотрит на часы. Минуты идут непомерно медленно — он сидит так всего двадцать минут. Хайкуань возвратился довольно быстро. Суёт в по-прежнему дрожащие руки младшего тёплую чашку. Ибо не глядя отхлёбывает. Зелёный. Как он любит. Допив, даже удаётся успокоиться. Отдаёт чашку обратно. Ибо сам не замечает, как вырубается. Падает на диван. Старший протягивает его согнутые ноги вперёд, выключает телевизор и накрывает тонким покрывалом. Ибо спит сладко и безмятежно, тихо посапывая и беспокойно подрагивая крыльями размашистых ресниц. Хайкуань замечал, что тот не спит ночами. То подолгу сидит в телефоне, то пусто смотрит в окно, то молча сидит на кровати. А во сне постоянно ворочается, отчасти вздрагивает, дрожит и иногда даже вскрикивает. Хайкуань уверен, что это кошмары. Они длились все эти три ночи, когда Ибо спал один. Без Сяо Чжаня. Без его ласки перед сном. Без его объятий ночью. Без его лица утром. В конце концов, без его этих обычных «сладких снов» и «доброе утро». А ещё Хайкуань понимает, что ничем тут не поможет. И от этого хочется выть во всё горло и рвать на себе волосы. У него почти не осталось денег. Он отложил остатки своей стипендии, попросил ещё одну на месяц вперёд. Занял у всех, кого только знал: у родителей, у друзей, у знакомых. Плюсом ещё пойдёт зарплата Ибо. Пусть маленькая, но всё равно. Хайкуань не позволил бы работать своему диди в столь юном возрасте, если тому это в тягость. Но Ибо сам настоял. Да и вообще, Хайкуань не стал бы занимать деньги у престарелых родителей. Но он делал это для своего любимого Бо-ди. Они ещё никогда не пребывали в таком отчаянии.