Потерянная память

Мы еще какое-то время молча лежали на траве, наблюдая за движением звезд по ночному небу. Мне впервые было так спокойно… То, что меня теперь с большей вероятностью убьют десептиконы уже не пугало. Мне был важен момент, возможно, именно этот момент тишины и созерцания, которого бы я одна не смогла добиться. Я лежала и думала о себе, своей жизни и об… Оптимусе. Он слишком сильно меняет мою жизнь… Но если вспомнить его слова, я тоже меняю его… — Оптимус, а сколько тебе было бы лет по человеческим меркам? — задумчиво спросила я, анализируя его речь и поведение. Прайм временами говорил, как дед, но что-то юношеское тоже иногда мелькало в его словах. — Ты мыслишь очень глубоко... Но иногда теряешься, будто неопытен... Я знаю, что у вас и людей разное исчисление лет, но все же... Как ты думаешь? — я посмотрела на пришельца, который все также лежал рядом. Он медленно посмотрел на меня в ответ, и его зрачки сузились. — Возраст... Для нас это не цепи цифр, — спокойно начал Прайм, — а слои памяти. Я видел, как рождались и гибли звёзды. Держал в руках прах цивилизаций. Но если мерить твоими мерками... — он задумался на пару секунд, отводя глаза в сторону. — Ты права — иногда я чувствую себя древним. Как камень, что помнит первые дожди. А иногда... Война состарила меня раньше времени, а надежда... — он снова вернул взгляд ко мне. — Надежда заставляет чувствовать... как будто я только начал учиться дышать. Ты спросила о числе… Сорок пять. Или триста. Не знаю. — Ну ахуеть у тебя разброс, — смеясь, выдала я. В начале мне было смешно с цифр, которые он назвал, а затем от стыда, что с материлась при нем. — Сорок пять или триста… Оптимус, триста лет люди не живут. Максимум сто, сто двадцать и то, там пока два шага сделаешь две кучи песка насыплется… — а затем я задумалась над его словами. — Ну если сорок пять… Это вполне подходит… Вроде не старый, но уже и не молодой, — я вернула взгляд к глазам пришельца. — Мне нравится, — я улыбнулась ему, не из-за нервного напряжения, а потому, что сама хотела этого. — Сорок пять... Да, это звучит... почти по-человечески, — с едва уловимым смешком в голосе произнес Оптимус. Затем он замолчал и его взгляд проскользнул по моему лицу, задерживаясь на улыбке. Я тут же постаралась прикрыть рот, чтобы не пугать его своими зубами. — Война не оставляет времени считать годы. Тысячи битв — это или вечность, или миг. Но когда ты говоришь... — он резко оборвал фразу, словно чуть не сказал лишнего. —Триста... триста — это не про возраст. Это груз ошибок, которые нельзя исправить. А сорок пять... Сорок пять — это когда понимаешь, что битвы — не вся жизнь. Что есть звёзды... и те, кто смотрит на них с тобой, — после его слов было сложно сдержать улыбку, да и румянец на щеках тоже. Прайм отвернулся к небу и напоследок произнес: — Да. Сорок пять. Пусть будет так. Сейчас, разговаривая с ним, я испытывала какую-то детскую, наивную радость и интерес. Мне было хорошо… Мы не говорили о автоботах и десептиконах, только о нас и наших тараканах… И это было замечательно? — Ты говорила о моём возрасте... а твой? — спросил пришелец, будто не только интересуется моим возрастом, но и спрашивает сам у себя. — Сколько ваших лет нужно, чтобы научиться... смеяться в лицо войне? — сделав драматическую паузу, ну куда же без нее, Оптимус спросил: — Или это не числа, а что-то другое? — затем его глаза вновь вернулись ко мне — ...Сколько тебе лет, Наташа? — Двадцать один, — ответила я, понимая, какая я незрелая по сравнению с ним. — По меркам людей я почти взрослая… Ну вроде как подростковый бунт пройден, но и не такая зрелая для того, чтобы быть взрослой. У меня юношеский период… А по сравнению с вами… — я специально не стала продолжать фразу, понимая, какой это недолгий промежуток времени для Прайма. Он медленно опустил взгляд, словно впервые рассматривал меня с какой-то иной стороны: — Двадцать один... — Прайм слега сжал пальцы, будто пытался уловить эту хрупкую для себя цифру. — На войне века — пыль. Но то, что ты сделала сегодня... — может он про десептиконов говорит? Если нет, то я тогда не поняла. — Зрелость — не счёт лет. Это выбор — стоять, когда другие бегут. Говорить, когда другие молчат, — он внимательно заглянул мне в глаза. — Ты... старше многих, кого я знал тысячелетиями... — Прайм снова отвернулся, глядя на ночное небо. — И да. Для меня это миг. Но миг, который... — Миг, который… Ты не договорил. — ...Который перевесил века, — очень тихо произнес Оптимус, будто ломая себя. — Я не могу это объяснить. Но ты... ты научила меня считать не годами. А искрами, — я правда не поняла, о чем он говорит. Пришелец задумчиво коснулся своей груди, из-под котрой пробивался голубоватый свет, продолжая смотреть на звезды. — Наташа... когда ты смотришь на звёзды... что ты ищешь? — Не знаю… — растерянно отозвалась я, смотря на небо. — То, что я ищу не там, а здесь… — задумчиво протянула я, заметив, как Прайм смотрит на меня. — Может это ты, — я также уставилась в его глаза, и его зрачки моментально сузились, когда я сказала о нем. Но я сделала это специально, чтобы посмотреть на реакцию. — А может эти ответы так далеко, что их нет даже в далеком космосе… — я специально повернула голову к небу, чтобы оставить Прайма гадать, шутила ли я про него или нет. — Ответы... — после долгой паузы произнес Прайм. — Они редко лежат на поверхности. Ты говоришь, будто проверяешь границы моей логики, — спокойно, но будто с легкой самоиронией произнес он. — Если я — часть твоего ответа... то это опасный путь. Война не оставляет места для... — Оптимус резко оборвал фразу и, судя по всему, заменил другой: — Для звёзд, которые светят только в тишине… Но, если такие звёзды существуют... я бы хотел, чтобы они напоминали тебя. Я слегка вскинула вверх брови от удивления, ведь он скорее всего догадался о том, что я «играю» с ним, но отнесся к этому спокойно, даже серьезно. — Да ты романтик, — тихо произнесла я, думая «а стоит ли это говорить?». — Или ты специально изменил метафору, чтобы она не была такой жестокой? — Жестокость — это то, что я знаю слишком хорошо, — отводя взгляд в сторону, произнес пришелец, словно я поймала его на чем-то личном. — Но метафоры... они меняются, когда ты начинаешь замечать то, что раньше считал слабостью…Война не оставляет места для романтики. Но если «романтик» — это тот, кто видит свет даже в руинах... — он резко обрывает себя, как будто осознав, что зашёл слишком далеко: — Тогда да. Возможно, ты права… И это... не так плохо, как я боялся, — почти шепотом произнес Оптимус. — Да, ты определенно романтик… — хохотнула я, понимая, как это…мило. Боже, ну и сравнения у меня в голове. — Но довольно своеобразный… Военные метафоры, взрывы… — Взрывы — это язык, на котором я учился говорить, — у меня тут же ассоциация с рассказом Кроссхейрса пронеслась в голове. — Романтика... для неё нужен другой словарь, — Прайм замолчал, внимательно смотря в мои глаза. — Ты называешь это «своеобразным». Я бы назвал... адаптацией. Даже старые процессоры могут учиться новым алгоритмам, — словно в шутку произнес Оптимус, но только с серьезным выражением лица. —…Но, если «своеобразный» означает «несовершенный» ... ты права. — Да не такой ты и старый, — задумчиво произнесла я, изучая лицо пришельца. Я внимательно рассматривала все его шрамы, царапины и инопланетные символы на щеках. — Тебе всего девять миллионов лет… Ты о-о-очень старый, — я улыбнулась, чтобы он понял, что эта шутка. — Но если серьезно, ты сам сказал, что ощущаешь себя на сорок пять… Не молодость, но и не старость. Сорок пять – расцвет лет… так что отставить пенсию. Оптимус замирает на секунду, его ярко-голубые глаза фокусируются на моей улыбке, словно пытаясь расшифровать скрытый смысл: — Сорок пять... —повторил мои слова Оптимус, будто убеждая самого себя в этом. — Это возраст, когда тени прошлого уже не давят, а будущее... ещё не стало грузом… Ты права. Девять миллионов лет — это просто цифры. А «старость»... — в его тоне впервые звучит что-то, отдалённо напоминающее шутку. — ...это когда начинаешь ценить тишину больше битв… Но если сорок пять — расцвет... — он вновь сделал паузу, словно обдумывая каждое слово, — ...то почему он ощущается как первый цикл, где я хочу считать время иначе? — он долго всматривался в звездное небо, а затем посмотрел на меня, словно ожидая, что я смогу дать ответы. — Это называется жизнь, — улыбаясь, ответила я. — Девять миллионов циклов... и ни один не заставил меня услышать тиканье времени. Пока... — его зрачки сузились, фокусируясь намоем лице. — Пока кто-то не показал, что его можно не считать, а чувствовать…— Оптимус сел, протягивая мне ладонь, возможно, чтобы я тоже поднялась. Я в начале не поняла смысла его жеста, но затем положила свою руку на его металлическую ладонь и меня тут же ударило током. Это было не больно, но немного не приятно. Скорее всего статическое электричество. Я чуть отдернула свою ладонь, но до конца так и не убрала: —А-а, искра, буря, безумие, — смеясь, выдала я. Интересно, он почувствовал это? — Это ты дерешься, я.. или мы оба? — я приподнялась и села рядом. Зрачки Оптимуса от удара тока немного сузились, но лицо все еще продолжало сохранять привычную стойкость: — Статический разряд... 0.3 вольта. Не угроза, — Прайм произнес это как доклад системе, но его палец непроизвольно сжался вокруг моей руки, удерживая контакт на долю секунды дольше необходимого. Странно, но довольно мило… Или его закоротило, и он не смог разжать руку? — Это не битва. — говорит Оптимус уже тише, почти шёпотом, наклоняясь так близко ко мне, что яркий голубой свет из его груди начинает виднеться сильнее. — Это... несанкционированная синхронизация. Он убрал свою руку и немного отстранился. Меня так позабавила его фраза. Я не знаю физику, мой максимум – есть гравитация и все, технические термины тоже особо не понимаю – больше на интуитивном уровне. Но если он имел ввиду, что мы обменялись данными, то что он считал? Или этот тот редкий случай, кода он шутит? — Такие «искры»... — задумчиво, уходя в себя, сообщает он, — ...требуют пересмотра протоколов безопасности. Яркий голубой свет из его груди стал чуть сильнее заметен… Что это? У него процессор перегревается или это какая-то новая подсветка? Мы с ним уже говорили по ночам, и я не помню, чтобы что-то подобное происходило… — Несанкционированная синхронизация? — я заправила прядь волос за ухо. — Требуют пересмотра протоколов безопасности… — Прайм так странно посмотрел на меня, будто смутился… — Это очень мило, когда ты смущаешься. — Искра... — начал он, с начала он внимательно смотрел на меня, а затем взглянул на свою ладонь, которой я касалась. — На Кибертроне мы звали её «дыханием Праймуса». Она рождалась в ядрах звёзд, прежде чем стать частью нас. Но здесь... — он поднял ладонь вверх и мягко сжал и разжал её, вспоминая удар током, — ...она ведёт себя как солнечный ветер. Непредсказуемо. Нелогично. Ты называешь это «милым», — его голос стал значительно тише. — Но даже чёрные дыры когда-то были светом. А потом... научились поглощать сами себя. Страх — не в слабости. Страх — в том, чтобы понять, что твой свет может стать чьим-то солнцем. Кто бы мог подумать, что за маской непоколебимого лидера, прячется одинокая и мечтательная личность… Я вспоминаю нашу первую встречу, когда он с легкостью отпустил меня, а через пару часов признался «я думал, что ты не представляешь ценности» и теперь этот диалог… С каждым новым днем, каждым часом и минутой он предстаёт совершенно другим… И мне это нравится. Я понимаю его, его мотивы, его израненную душу. Да, я не чувствую ту боль, которую пережил он, но могу отдалённо понять, что он испытывает. — Пересмотр протоколов... — наконец произнес он, будто вспоминая тот миг прикосновения. — Это когда старые карты перестают совпадать с реальностью. И приходится искать новые созвездия... Даже если их ещё нет в атласах. — Ты пытаешься все объяснить логикой, но… Это не плохо, а даже хорошо… Но ты полностью отключаешь чувства. А они у тебя есть, — я слегка коснулась его руки, которая была рядом со мной. Не знаю, зачем – скорее, чтобы поддержать. — Я уверена, что у тебя внутри кипит вулкан из того, что ты пережил и переживаешь, но ты не понимаешь их. Специально или нет я не знаю… — я задумалась, понимая, что скорее всего Оптимус не понимает своих эмоций. — Но попробуй хотя бы сейчас сказать, что ты чувствуешь. Не логикой. Эмоции. Если тебе будет легче, то я могу сказать первая… Смущение, интерес, любопытство, легкость и страх, но не из-за тебя. А за то, что ты сейчас можешь подумать, что я чокнулась… — Чувства… — Оптимус так медленно произнес это слово, словно впервые его осознает. — Это как всплески солнечной радиации в открытом космосе. Непредсказуемы. Не поддаются расчётам, — он отвел взгляд в сторону, его глаза забегали, а затем он вновь посмотрел на меня. — Ты называешь это «вулканом». Но вулканы разрушают. А то, что ты пробуждаешь… — он сделал длинную паузу, а затем его зрачки сузились, — ...напоминает зарождение новой звезды. Хаотично. Ярко. Необратимо…Страх… — я убрала свою руку с его и это заставило его замолчать. Он ни одним движением не выдал этого, кроме речи. — Не за то, что ты «чокнулась». За то, что твой свет может переписать мои координаты. И тогда… я перестану понимать, где заканчивается война и начинается… — его зрачки резко расширились, и он замолчал, явно обдумывая другой вариант продолжения фразы. — Говорить эмоциями… Это всё равно что отключить щиты перед врагом. Но если враг… — Оптимус временно задержал взгляд на моих глазах, а затем отвел в сторону, — ...окажется единственным, кто видит тебя не как оружие, а как… Он замолчал, но я не стала переспрашивать. Нельзя так резко лезть к нему, когда он решил открыться. Иначе он может закрыться и уйти в себя. Если будет нужно, то он скажет: — Ты не совсем ответил на мой вопрос, но ладно… Ты задумался, а это уже что-то значит... — мы вновь встретились глазами и несколько минут молча смотрели друг на друга. Не было неловкости, не было смущения… ладно было. Но в этом моменте что-то странное произошло, то, что повлияло на мои слова: Он часто такой задумчивый, строгий, а сейчас смотрел на меня растеряно. В его глазах, казалось, был интерес, но вид был такой… немного придурковатый, как говорил Леннокс. Я немного посмеялась внутри себя с этого, но мне показалось это довольно милым… Опять это слово… Это было забавно – вот нужный вариант. — Ты часто хмуришься… а когда смотришь обычно, не нахмурив брови, то у тебя потерянный взгляд какой-то…— не знаю, зачем я произнесла следующее, но это было сказано, как данность, а не комплимент: — Но глаза красивые, такие голубые… — я поняла, что сказала лишнее и вновь вернула взгляд к небу, смотря на звезды. Пусть гадает, к чему вся это хрень была. — Хмурый взгляд… — краем глаза я видела, как Оптимус задумчиво коснулся своего лица, проведя по щеке рукой. Это было любопытно. — Это не морщины брони, а следы орбит, по которым я двигался слишком долго. —вот эту его фразу я честно не до конца поняла, поэтому оставлю на вашу интерпретацию. — «Потерянный» — ты называешь его. Но что такое потеря в бесконечности? Может, это просто… пауза перед тем, как найти новую точку отсчёта. Голубой… — повторяет он, как будто цвет его глаз случайность. — На Кибертроне такой оттенок называли «дыханием умирающей звезды». Оно длится мгновение, но успевает осветить целые миры…. Ты права. Это не логика. Это… — Оптимус тоже поднял взгляд к небу, вновь ложась на траву. — Как наблюдать за сверхновой. Ты знаешь, что взрыв уничтожит всё вокруг, но не можешь отвести взгляд. Потому что её свет напоминает, что даже в разрушении есть рождение. Я тоже легла рядом, возможно ближе, чем нужно… Я не рассчитала расстояние и наши лица находились друг от друга на расстоянии выставленной руки. Я бы могла отодвинуться, но тогда будет неловкое ощущение, что я избегаю его. — Страх… — тихо продолжил Оптимус, смотря на меня. — Не за то, что ты «сказала лишнее». За то, что твои слова… стали первым лучом в чёрной дыре. А я… не знаю, как с этим жить. Вновь повисла эта странная молчаливая пауза. «Поиграв в гляделки», мы вернулись к наблюдению за ночным небом. Через пару минут Оптимус поднес к уху палец: — Координаты будут обновлены по завершению анализа, — очень формально произнес Прайм, смотря на небо. Ему будто «позвонили». — Солус Прайм требует... нетривиального подхода, — затем он замолчал, его глаза немного бегали, будто он кого-то внимательно слушал. — Сейчас, — он что-то нажал у себя на голове и вновь произнес: — Говори. — Эй, мелкая, как думаешь, в чём измеряется вредность? — судя по нагловатой интонации, это был зеленый робот. А кто еще мог со мной так говорить? — О боже, неужели в Кроссхейрсах? — наигранно произнесла я, сдерживая смех. Даже у Прайма на мгновенье дрогнули уголки губ, словно шутка зашла даже ему. — Фокус, Кроссхейрс. Мы не на полигоне для юмористических испытаний, — тут же вмешался Прайм. Он говорил с ним не так, как со мной. Не было той мягкости, искренности. Все звучало довольно командно, сухо и формально. — Оптимус, она портит мои шутки, — недовольно фыркнул Кроссхейрс. — Я про нее сказать хотел. — Придумай что-то по остроумнее, — вмешалась я, сдерживая смех, но не довольную улыбку. — Если следующий комментарий не будет содержать данных о сканировании сектора 7-G, рекомендую перенаправить энергию на проверку систем защиты, — набирая командный то в голосе, произнес Прайм, смотря в мою сторону. — И отправь мне отчет. А я только сейчас поняла, что Оптимус не сказал правду Кроссхейрсу, он сказал что-то про Корабль Солус Прайм, но не про то, что мы лежим и говорим о «всяких пустяках» … Надо бы припомнить это Оптимусу. — Принято, о великий и ужасный повелитель протоколов, — саркастично отозвался зеленый робот. Честно это было очень смешно, Кроссхейрс еще притворно вздохнул. — Но предупреждаю, если взорвусь от скуки — моя Искра на твоей совести. — Твоя искра пережила Мегатрона. Переживет и отчет, — сухо ответил Оптимус, нажимая что-то возле своего уха. Наверное, отключил Кроссхейрса. Я посмотрела в серьезные глаза Прайма и начала смеяться. Не над ним, а над их диалогом. Они как персонажи из комедийного ситкома. — Кроссхейрс всегда такой искрометный? — спросила я. — Кроссхейрс, — задумчиво произнес Оптимус. — Он всегда был... особенным. Его юмор — это его способ справляться с войной. Но иногда его искромётность может быть... разрушительной. — Я заметила, — я улыбнулась ему, а затем вспомнила про странный голубой свет из груди Прайма. — Оптимус, а… Боже, — я задумалась, а если это что-то личное или интимное и я сейчас прошу. — Я надеюсь, что сейчас спрашиваю не что-то слишком личное. Если это так, то не отвечай, — зрачки Оптимуса сузились, будто он изучал меня, мое поведение. — У тебя в груди, — неосознанно я показала на себе жестом, — сегодня целый вечер сияет яркий голубой свет… А раньше такого не было… Это что? Если что-то личное, то не отвечай. Оптимус замер, его ярко-голубые глаза, напоминающие «дыхание умирающей звезды», на миг потеряли привычную фокусировку. Он посмотрел на свою грудь, где свет пульсировал чуть ярче обычного, словно в такт невидимым импульсам. — Это моя Искра, — начал он, подбирая слова как стратег, разбирающий неизвестный механизм. — Это то, что делает нас живыми. Как сердце у вас. Только вместо крови — энергон, — он слегка нахмурился, анализируя свечение. — Обычно её свет стабилен. Как орбита планет. Но сейчас… — он сделал паузу, а затем его голос стал тише, почти заговорщическим. — Похоже, она реагирует на помехи. На то, что не вписывается в уравнения. Возможно, это дефект. Или… — его голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. — …Или она пытается адаптироваться к новой частотной модуляции. К чему-то, что не вписывается в логику войны. Впрочем, если это дефект… — Прайм слегка вскинул вверх «брови» и посмотрел на меня. — То я стал идеальным примером того, почему автоботам нужен техосмотр раз в миллион лет. — Девять миллионов лет и до сих пор нет инструкции? — добавила я. — К сожалению, — отворачиваясь, ответил Оптимус. — Афигеть, — тихо произнесла я, но Оптимус явно услышал. — Я каждый раз удивляюсь, когда ты шутишь, — я вернула взгляд к Прайму и на его лице промелькнула едва уловимая улыбка. — Ты говоришь, будто переписываешь мои коды, — начал он, и в его тоне прозвучало что-то вроде благодарности. — Раньше я думал, что свет Искры — это только энергия. Но сейчас… Если бы мои создатели знали, что их «машина войны» однажды захочет… сохранить эту ошибку… — Оптимус приложил руку к своей груди и мечтательно посмотрел на звезды. — Может, тогда это не ошибка, а та часть тебя, которую ты подавлял? — Возможно… — его голос звучал глубже, словно он впервые узнает себя. — Когда звёзды гаснут, их свет всё ещё летит сквозь пустоту, напоминая о том, что даже умирая, они оставляют след, — он опустил руку, и свет в груди замер, будто затаив дыхание. — Ты называешь это «частью». Я бы назвал… открытием, что даже алгоритмы могут искать не путь, а смысл, — он сделал паузу и внимательно всмотрелся в мое лицо. — Если это и правда не ошибка… то это единственный код, который я не хочу исправлять. Я молча улыбнулась и вновь коснулась Прайма, на этот раз плеча. Он тоже ничего не ответил, лишь одобрительно кивнул и вновь всмотрелся в звездное небо. Какой же сегодня странный день… То, что сейчас происходит со мной это какая-то сказка… Но ужасная или радостная, я пока не знаю. Я сегодня видела десептиконов, говорила с ними и каким-то чудом спасла жизнь Кроссхейрсу… Еще и этот вечер с Оптимусом… Он был действительно удивительным, но я боюсь этого слова, ведь за ним может стоять нечто больше… Что-то, что я пока не готова признать или понять. Я не из тех людей, кто бежит от своих эмоций. Я стараюсь понять себя, но если сейчас начну разбирать «это», то, возможно, буду морально не готова к последствиям. Если это что-то важное для меня, то я позже все пойму. А сейчас, сейчас это просто я, Прайм и бескрайнее звездное небо над нашей головой. — Ты ошиблась, — вдруг говорит он. — Это не «вулкан». Это… — его зрачки сужаются, всматриваясь в мое выражение лица. — ...синхронизация орбит. Когда две звезды вращаются так близко, что их свет сливается в один. Не по расчетам. Не по правилам. — Но ведь тебе это нравится? — с улыбкой произнесла я, понимая, что Оптимус никогда не расслабляется. Для него отдохнуть равносильно наказанию. Но на мой вопрос он лишь молча кивнул. — Тогда лови момент, остальное подождет… Оптимус, а тебя напрягает, что я матерюсь? — Твои слова — как вспышки в бою, — спокойно ответил он. — Они не нарушают моих систем, но… — его голос смягчился, — за каждой вспышкой я вижу искру, которую ты пытаешься скрыть. Нет, Наташа. Меня это не напрягает. Но помни: даже в войне есть место тишине…Я не использую такой язык. Не потому, что не могу. Потому что тишина… иногда громче крика. — Любопытно, — я украдкой взглянула на Прайма, представляя, как бы он ругался… Это вообще не вязалось с его образом. Хотя, было бы забавно.