Потерянная память

— Мне тебе тоже автограф прописать? — тихо спросила я, забавляясь с его сравнения. — Я что говорила? — но в этот раз Вилли уже не ответил. Я открыла дверь, и сделала шаг за порог и закрыла дверь на ключ. В голове крутилась сильнейшая паника, но к моему удивлению все на улице было пусто… Ни военных, ни машин в моем районе. Я видела, как они ходят по соседним домам, опрашивая жильцов…  Что если я зря нагнала паники? Нет, в любом случае, для этих мелких засранцев здесь сейчас опасно… Даже если военные и не поняли, что я прячу у себя пришельцев, если Оптимус подъедет к моему дому – будет подозрительно… Я пошла быстрым шагом к окраине городка, попутно надеясь, что все, что я накрутила у себя в голове это мой пессимизм и повышенная тревожность. Проходя мимо закусочной, я услышала диалог двух военных, они говорили о том, что Аттинджер им всем головы оторвет, если пришельцы выберутся с зоны Грин Хилл. Они якобы каким-то радаром фиксируют их поле… Но как они тогда не вычислили их точное местоположение? Что мешает им сейчас засечь пришельцев? Странно все как-то… Если бы они знали, что это я, то давно бы уже поймали. Я как бы не такая уж и сложная мишень. Дойдя до окраины городка, я принялась растеряно смотреть по сторонам, ища Оптимуса. — И где он? — тихо прошептал я.  — Вы можете с ним связаться? — тут мне в глаза ударила яркая вспышка света из-за деревьев, где-то в глубине леса. Я сощурила глаза и заметила грузовик… Как он туда забрался? Что за ниндзя навыки? Я смущенно улыбнулась, сама не знаю почему, поправила лямку рюкзака и пошла на встречу пришельцу. — Ничего себе, как ты затаился, — прошептала я, подходя ближе. Дверь открылась, и я вновь, как будто постоянно этим занимаюсь, села в грузовик. Было такое странное державу от этого всего… Прошло всего, сколько? Четыре дня с нашего знакомства, но такое чувство, что эти моменты стали для меня обыденностью, чем-то родным… Странно… Надо бы, когда появится свободная минутка поразмышлять над этим. Почему я смущаюсь в разговорах с Оптимусом? Почему он так важен для меня? — Тишина — лучший союзник против тех, кто ищет шум. Ты рисковала, но... я рад, что ты здесь, — донесся голос Оптимуса из динамиков магнитолы. — Тишина точно не про них, — ответила я, забрасывая рюкзак на заднее сиденье грузовика. Брейнс трансформировался в робота и открыл его, выпуская Вилли: — Ничего мы не шумные! — начал возмущаться красноглазый робот. — Я тихо сидел, — Вилли демонстративно сложил руки и отвернулся от меня. — Тоже мне, ангел тишины, — хмыкнул Брейнс, выглядывая в окошко. — Ваша энергичность достойна восхищения... и улучшенной звукоизоляции, — спокойно произнес Оптимус, наблюдая за этими двумя чертями. Интересно, на сколько хватит его терпения? Хотя, учитывая, что он терпит мои вопросы и дебильный характер – надолго. — Вот видишь, Наташа, он нас ценит, а то ты, — недовольно начал бормотать Вилли, но его перебил Брейнс: — Ага, она обещала нам врезать, если не будем молчать, — они вообще все планируют рассказать Оптимусу? Про пиццу тоже скажут? — Фраза вырвана из контекста, но да… — я попыталась хоть как-то оправдаться, не знаю, зачем? Но на тот момент в моей голове это был единственный верный выход из ситуации. — Я обещала и все еще обещаю. — Вот видишь, Оптимус, — язвительно вскрикнул Вилли. — Это ущемление наших прав! Мы высокоразвитая инопланетная цивилизация, а она относится к нам, как к питомцам! Если бы я относилась к ним, как к питомцам, то посадила бы в будку, и сидела, ждала Аттинджера… А не бегала с начала на базу автоботов, потом по городу с ними… Они вообще понимают, что для обычного человека, без военной подготовки и особых умений помочь им довольно сложно? Что я – простая официантка смогу сделать в их инопланетной войне? Принести всем кофе? Закидать врага сарказмом? Я могу быть полезной в обычном общении, когда мы работаем с видениями, но не в самой войне. Даже десептиконов я задержала не силой, а своим враньем… Сейчас я довольно бесполезная и то, что у меня получилось сделать – наивысшее проявление моего скудного интеллекта. — Права высокоразвитых цивилизаций не отменяют дисциплину, — прозвучал спокойный голос Оптимуса из динамиков. — И... ваша "обида" не скроет факт, что вы оба — мастера провокаций, — было очень приятно осознавать, что сейчас я не одна пытаюсь утихомирить Вилли и Брейнса. — Ну все, он на ее стороне… — недовольно всплеснул руками Брейнс. — Что дальше? Она подружится с Мегатроном? Конечно подружусь, и в первую очередь расскажу вашу шутку про пиццу «четыре сыра». — Ты бы замолчал… — тихо прошептал Брейнс, но все слышали. — А то нас вышвырнут на улицу, как помойных котов… Я чуть придвинулась ближе к динамику, и не сводя глаз с мелких роботов, очень тихо спросила у Оптимуса: — А можно? — Тишина — редкий ресурс... Но если твоя тактика требует решительных мер — мои сенсоры «случайно» отключатся на пять секунд, — тихо произнес Оптимус. — Однако учти: даже изгнанные, они вернутся... как всегда, с новыми идеями. — Оптимус, вот от тебя я такого не ожидал, —растерянно произнес Брейнс. Он явно был в шоке, как и я… Было крайне неожиданно, что серьезный Оптимус подыграет моей «шизе». Но приятно. — Да, ты же самый адекватный здесь, — вмешался Вилли. — Адекватность не исключает гибкости...— крайне спокойно произнес Прайм, — особенно когда ваши выходки требуют нестандартных решений. — Я все еще считаю, что достаточно нестандартно их можно оставить в лесу… сольются с природой, полюбят тишину, — прошептала я, доводя ситуацию до абсурда. Здесь-то Оптимус остановится или нет? — Тишина леса могла бы стать... полезным опытом, — каким-то полу игривым, теплым тоном произнес он. Мне могло это показаться? Скорее всего нет, он бы остановил… Почему он принимает правила моей игры? — Но тогда кто напомнит им, что природа не прощает случайных взрывов? — Ты как всегда мудр, Оптимус, — сказал Брейнс, но смотрел на меня. Он типа в укор это произнес? — Любовь и сострадание, учись у него. Я хотела спросить у Оптимуса про военных в Грин Хилл и можно ли действительно земными технологиями засечь присутствие пришельцев? И если да, то как скоро найдут их следы в моем доме? Но меня перебил Вилли: — А долго мы еще будем стоять? — вальяжно усевшись на заднем сиденье, спросил красноглазый робот. — Пока нас не найдут? Какие же они… неугомонные! Разве не очевидно, пока туда-сюда шныряют люди Аттинджера, мы не можем ехать. Нас увидят, будут следить, будут подозрения. А может и погоню устроят. Если даже я это понимаю, то почему «высокоразвитая инопланетная цивилизация» в лице этих двоих понять не может? — Терпение — оружие тех, кто видит дальше мгновенной угрозы, — ответил их лидер. — Мы двинемся, когда тень сменит свет... и ни секундой раньше. Ну последнее он, конечно, перемудрил с метафорой, но суть ясна, если понимать контекст ситуации. — Нужен перевод, Брэйнс, — прошептал Вилли. — Я тоже не понял, если честно, — ответил голубоглазый робот. — Если мы двинемся сейчас, то те, кто вас ищут заметят нас, — также тихо, как шептались пришельцы, произнесла я. — Нужно дождаться безопасного момента… Чисто логически подумайте, — последнее я уже нормально сказала, так как подобный сюр начинал подбешивать. — Значит, просто стоим и тухнем? — наигранно вздохнул Вилли. — Класс. Я бы уже давно взорвал пару деревьев для отвлечения! — единственное, что может скоро взорваться, так это мое терпение. — Да, отличный план, — согласно кивнул Брейнс. — А потом нас найдут по дыму и крикам: «Смотрите, тут идиоты-роботы!». — Стратегия требует не взрывов, а расчёта, — вмешался Оптимус. И судя по его интонации, он тоже начинает «подгорать» от их поведения. — Мы двинемся, когда их патрули сместят фокус... и это будет не по вашим часам. На пару минут воцарилась тишина, будто Вилли и Брейнс успокоились и осознали тяжесть ситуации, нависшей над их процессорами, но нет – они вновь начали обсуждать какую-то фигню, и так громко… Я тяжело вздохнула и повернулась к ним: — Знаете, есть такая детская игра про кошку, давайте сыграем? — не знаю, на что я рассчитывала… Возможно победить безумие безумием.  — Какая кошка? — спросил Вилли, но я проигнорировала: — Играем, — быстро произнесла я. — Ехали татары, кошку потеряли, кошка сдохла, хвост облез, кто слово скажет - тот ее и съест. А кто засмеется, тот ее крови на пьется, — я была в полном не понимании, что сейчас обо мне думает Оптимус. Скорее всего, что я сошла с ума. Но если выглядеть безумцем в его глазах было ценой этой идеальной тишины, то я готова была ее заплатить. Пока все молчали, я могла подумать над тем, что происходит с моим восприятием его личности. Почему он стал так важен для меня? Почему именно его мнение важно? И почему я краснею в его присутствии, смущаюсь? Я уставилась в окошко, завесила длинной челкой свое лицо и принялась анализировать последние четыре дня своей жизни: Как так получилось, что за столь короткий срок от полного недоверия с обеих сторон, мы пришли к полному пониманию и скорее всего к такому же доверию… Оптимус стал мне близок, хоть я и пытаюсь это отрицать… Он как друг, который мне нахуй не был нужен, но появился и теперь жизнь без его участия будет казаться скучной… Мы не доверяли друг другу, я его раздражала и ему пришлось выслушивать меня, чтобы выстроить хотя бы минимальное доверие. Его участие, его авторитет казались мне подозрительно идеальными, и я начала копать его личность… Мы взаимно открывались друг другу, чтобы была какая-то почва для работы над моими видениями и расшифровкой символов, но все зашло слишком далеко… Настолько, что я осознала, что мне самой проще умереть, чем пережить его смерть или Кроссхейрса… Я попросила его не умирать… Я смущаюсь в его присутствии, краснею, для меня важно его мнение и я, кажется, единственная кто видит его вне звания «Прайма»… Это симпатия? Блин, определенно симпатия, но как к другу… Я не могла и не могу влю… Не, не, не. Как к другу! Только дружба! Иначе все происходит слишком быстро, нелогично, иррационально. И если я все же это сделаю, а я не сделаю этого, то это будет самый идиотский поступок с моей стороны. Он друг – странный, замкнутый, его психологический возраст сорок пять лет, а любимый цвет индиго, возможно у него ПТСР и он воспринимает меня, как «союзника»… Все. Это мы запишем и запомним. И больше я к этой теме никогда не буду возвращаться.   — Я сдаюсь! — крикнул Вилли, не выдержав тишины. — Это пытка какая-то, а не детская игра. —Ты теперь кошкоед, — язвительно хмыкнул Брейнс и засмеялся. — А ты крови дохлой кошки напился, умник, — ответил красноглазый робот. Я тихо посмеялась и прошептала так, чтобы слышал лишь Оптимус: — Ну мы хотя бы пять минут посидели в тишине. — Пять минут тишины... — очень мягко, почти мечтательно произнёс он. —Для них это подвиг. Ты превращаешь хаос в тактику — это достойно Прайма, — ну вот опять! Опять я смущаюсь! Какой из меня Прайм? — Да не… — тихо, скрывая свое замешательство, произнесла я. — Это не стратегия. Они ведут себя, как дети и подход к ним соответствующий… — затем я задумалась, над тем, как очень спокойно и ровно реагирует на них Оптимус. — Ты всегда такой спокойный… На каких успокоительных ты сидишь? Колись. — Мои «успокоительные» — это миллионы лет войны, — мягко, будто мы сейчас не в гуще странных событий, а на поле под звездами, произнес пришелец. — Но твои методы... куда эффективнее. — Ну, до миллиона лет мне далеко… еще бы сорок прожить, — отшутилась я, облокотившись на боковую дверь, смотря на магнитолу. Не знаю, почему я думаю, что у него там «глаза» если он вообще все видит в кабине сенсорами. Возможно, потому что оттуда шел его голос. — Сорок лет... Для человека это целая эпоха. Для меня — мгновение. Но даже мгновения с тобой пересчитывают алгоритмы войны, — если я опять скажу, что смущена его словами, то Вас это удивит? Думаю, что нет… Просто после каждой его реплики о моей личности добавляете смущение с моей стороны – не ошибетесь. — Брейнс, я один вижу химию между ними? — очень тихо прошептал Вилли, но они сидели рядом, и я услышала, возможно Прайм тоже слышал. — Или у меня поплыл процессор? — Искры так и летают… определенно, — ответил Брейнс. — Общая беда сближает, — я попыталась отшутиться, понимая, что их комментарии звучат не уместно, особенно в контексте моих последний размышлений. Это просто дружба, а если и нет, то глубокое понимание друг друга. Не более! — Аттинджер? — спросил Брейнс. — Вы, — ответила я. — Химия — это реакция элементов, — уже более серьезно произнес Оптимус, вновь вставая на мою сторону. — Наша задача — контролировать её... прежде чем она станет взрывом, — сейчас его тон был не таким теплым, как при личном общении со мной. Но и я с Вилли и Брейнсом общаюсь иначе, чем с ним. — Они сами еще не поняли…Не лезь туда, — тихо прошептал голубоглазый робот. — Думаешь, рванет? — спросил его друг. — Мое предложение выкинуть их все еще в силе, — притворным шёпотом, обратилась я к Оптимусу. — В качестве перевоспитания, — я взглянула на мелких пришельцев. — «Перевоспитание — достойная тактика... если ты готова к тому, что их «уроки» закончатся взрывом в три раза громче прежнего, — чуть тише произнес Оптимус. — Но если риск — часть твоего плана... — затем голос пришельца стал заметно тише и он сказал: — Я прикрою. Он прям до конца решил погрузиться в мой мир иронии, сарказма и глупых шуток? Неожиданно с его стороны, но очень приятно. — Следующая «ошибка» — и ваши голоса станут тише пыли на радиаторе. Понятно? — уже старого, но при этом спокойно спросил Оптимус. — Он же не шутит... — прошептал Брейнс. — Никогда не шутит, — кивнул Вилли, внезапно заинтересовавшийся узорами на полу. — Я дурно на тебя влияю, задумайся, — прошептала я, глядя на магнитолу. — Влияние — это неконтролируемая переменная в любом уравнении, — чуть приглушенным тоном произнес Прайм. — Но иногда... неконтролируемое становится необходимым. — Курить за гаражами начнешь, материться… — сдерживая легкий смешок, ответила я. — Курение и брань — слабые инструменты для тех, кто привык сражаться пламенем слов. Но если твой сарказм — оружие, то я... начинаю ценить его эффективность. Мы так быстро прониклись друг к другу? Или на это повлиял наш ночной разговор и утренний? Мы же еще и уснули вместе… Ну да, определенно прониклись, он же еще на базе просил меня остаться, даже если все закончится… А затем я вспомнила про разговор военных, который хотела обсудить с Оптимусом, но меня тогда перебил Вилли: — А если без шуток, — пытаясь сдержать неловкую улыбку, я пыталась сосредоточиться на серьезных вещах, — то я пока шла сюда с ними, слышала разговор военных. Они говорили, что засекли в Грин Хилл их следы и теперь будут искать… Дальше их диалог я не услышала, но есть же вероятность, что они смогут вычислить по сигналу мой дом? Или человеческая техника на это не способна? — Человеческая техника ограничена, — серьезно ответил пришелец, — но Аттинджер использует наши же технологии против нас. Если они засекли следы — твой дом под угрозой. Но я не позволю им приблизиться. — Они уже приблизились и чуть не зашли, — вмешался Вилли, я в знак согласия кивнула: — Что если на время Вилли и Брейнс поживут на базе автоботов? Туда Аттинджер не сунется, — пока это первое, что пришло мне в голову, чтобы защитить их… Если они вдруг выйдут на меня, то я что-то придумаю. — А ты подумала, что будет с тобой, если они все равно придут? — вмешался Брейнс. — А что они мне сделают? — спросила я, понимая, что запасной вариант мне не помешал бы. — Вас нет, никаких улик тоже… — А твои записи о Кибертроне не улика? — продолжал засыпать меня вопросами Брейнс. — Ну да, — я на секунду задумалась. У меня же где-то еще глупая фотка Оптимуса есть в доме… Нифига не подозрительно. — В любом случае им нужны вы, а не я… я что-то придумаю. А вы будете в безопасности на базе. — Круто, снова на базу автоботов… — разочарованно произнес красноглазый пришелец. — Там же скучно! Только если это ради безопасности. Но я требую отдельную комнату! — Отдельная комната? Ты и в коробке с вишнями хорошо сидел… Будку тебе поставим, будешь охранять нас от кошек… одну ты уже съел, —по-дружески насмехаясь, произнес Брейнс. — Главное, чтобы Наташа не передумала и не решила нас случайно забыть в лесу. — Ваша безопасность не подлежит обсуждению, — серьезным, будто командным тоном начал Оптимус. — Если Аттинджер приблизится — он столкнётся не с тобой, Наташа, а со мной. А база автоботов станет их убежищем... и твоим, если потребуется. Супер гениальная мысль… Никаких переездов к ним на базу. Во-первых, я не готова к такому «тесному» сотрудничеству. Во-вторых, их постоянно проверяют и мне придется прятаться… А в-третьих, мне нужны минуты уединения, если не часы, а на базе с кучей военных -  это не возможно. — Оптимус, вашу базу постоянно инспектирует Гэлоуэй, Миринг, и как я там затеряюсь? — у меня есть три причины, по которым я не хочу к ним переезжать, и я решила начать с наиболее логичной. — Меня найдут и вам всем влетит. Тебе и Ленноксу… Не рискуй так ради меня. Я самостоятельная… наверное, — очень тихо добавила я, понимая, что если меня вычислят, то начнется полный дурдом и остатки моей «скучной» жизни будут разрушены.  — Риск — часть войны, — тем же командным тоном, словно, не принимая малейших пререканий, произнес Оптимус. — Но твоя безопасность не предмет для компромиссов. Если Гэлоуэй приблизится — он встретит не базу, а стену. А ты... ты останешься за ней. — Слушай, Брейнс, у них синхронизация энергополей просто зашкаливает, — прошептал Вилли. — А он объяснит это тактической необходимостью, — продолжал развивать тему голубоглазый пришелец. — Ага, тактическая, — тихо хмыкнул Вилли. — И их совместный сарказм тоже… — Мы будем делать вид, как взрослые, что не слышим их или что-то сделаем? — спросила я у Оптимуса, смотря на заднее сиденье грузовика, где шептались пришельцы. — Игнорирование — тактика для слабых. Но иногда... шум становится частью фоновых помех. Главное — не дать ему заглушить цель, — ответил Прайм, но я за его метафоричностью не уловила сути сказанного: — А какая у нас цель? Не сойти сума из-за них, — я кивнула в сторону заднего сиденья. — Цель — сохранить рассудок, пока они не взорвали его окончательно, — пояснил Оптимус. — Но если это война... то их энергия — наш тактический ресурс. — Я в бога не верю, — на выдохе прошептала я, — но дай боже нам терпения… — Откуда эта игра про дохлую кошку? — громко спросил Вилли, будто специально прерывая наш диалог с Оптимусом. — Ты татарка? — продолжил «подливать масло в огонь» Брейнс. — Так вот почему у нее такие черные и широкие брови… — задумчиво, скорее саму себе, произнес Вилли. — А почему они, кстати, такие? — громко спросил Брейнс. Меня не то, что смутили их вопросы, они мне совершенно не понравились. Я не люблю касаться темы своего внешнего вида и их вопросы сильно задевали. Да, у меня широкие, черный и густые брови и на контрасте с темно-русыми волосами смотрятся странно, но что выросло… Меня это особо не тревожит до того момента, пока кто-то об этом не спросит. — Что бы вас пугать, — саркастично, возможно грубо, ответила я, уставившись в окно. — Внешность — это... маскировка, которую не выбирают, — вмешался Прайм. Было заметно, что комментарии мелких роботов оставили в его процессоре небольшой след недоумения. — Но твоя способность пугать их без слов — куда ценнее, — спасибо. Он думает, что я страшная. Ценный комментарий, Оптимус. — О да, с такими бровями она точно замаскировалась… — саркастично произнес Вилли. — Бледная кожа и черные брови. — У вас, что, других тем нет? — раздраженно спросила я, понимая, что, если они и дальше продолжат развивать эту тему, я реально их выкину из грузовика. — Маскировка определяется действиями, а не чертами, — серьезно произнес Оптимус. — И ваши попытки её анализировать... тактически бесполезны. — Ты похожа на это, политика… еще в СССР был… — но Вилли не унимался, и я не выдержала: — Если вы не поняли слова Оптимуса, то вот вам перевод: заткнитесь, блядь, пожалуйста. Вы уже выводите, не его, так меня точно, — гневно произнесла я, а затем уставилась в окно, понимая, что Оптимус этого не одобрит. Но и пусть! Зато Вилли и Брейнс резко замолчали. — Тишина — не просто тактическая необходимость. Это уважение. И если вы не способны понять это, то... её перевод был достаточно точен, — я очень удивилась, что Оптимус поддержал мой гневный выпад… Даже сейчас он на моей стороне… Мы минут тридцать сидели в абсолютной тишине. Я остыла, подумала еще раз о том, почему у меня такое положительное впечатление от Оптимуса и его действий – мне вновь все показалось очень странным… Хотя, я же говорила, что больше не вернусь к этой теме, но почему-то это важно. Он важен… Пока все молчали и думали о своем, боковое окно в кабине грузовика запотело, и я неосознанно нарисовала на нем маленькую ромашку. Я бы этого ни за что не сделала в обычной жизни, но я слишком сильно была погружена в собственные мысли: — Вода — универсальный растворитель, — мягким, слегка приглушенным голосом произнес Оптимус. — Но её узоры... они напоминают древние символы Кибертрона. Случайность? Или алгоритм, который я ещё не расшифровал? Блин. Он заметил… Ну хоть не сказал стереть, но я все равно, услышав его комментарий, стерла ромашку со стекла. — Прости, — тихо ответила я, подтупив взгляд. — … Я задумалась. Это был цветочек. — Цветок — это не ошибка. Даже если он стёрт, его форма остаётся в памяти... как код, который нельзя удалить, — чуть тише произнес пришелец. Зачем он запомнил кривую ромашку на своем стекле? Что это ему даст? — Это типа намек, что ты запомнил эту глупость? — сдерживая улыбку, спросила я. — Память — это оружие, — спокойно ответил Оптимус. — Даже «глупости» могут стать ключом... если знать, как их использовать. — И как ты используешь эти данные? — я чуть покраснела, но все равно продолжила развивать эту тему. — Просто запомнишь, что миллионы лет назад какая-то девчонка нарисовала на тебе цветочек? — Данные — это не просто числа. Они... перестраивают алгоритмы. И если цветок когда-нибудь станет ключом к победе — я буду готов. Мне одной кажется, что у него такая себе причина запомнить мою ромашку? Слабовато верится… Но да ладно, какие глупости запоминать – это его дело. Я их буду дальше создавать. — И мы промолчим, Брейнс? — прошептал Вилли. — Тихо ты… — шикнул на красноглазого робота его друг. — Нас Наташа послала, не хватает, чтобы еще и Оптимус… Да, мы промолчим. — Мы их выдрессировали, — не скрывая улыбки, прошептала я, будто это наш общий секрет с Оптимусом. — Дрессировка требует дисциплины, — тут же ответил он. — Но их молчание — скорее заслуга твоей... убедительности, чем моих методов. — Ты еще и скромный… я это запомню, — последнюю фразу получилось произнести как-то чересчур игриво. Я не планировала, не думала, но так вышло… Последние пару часов «не думала» - словно мой девиз… Главное, чтобы это не стало привычкой. — Скромность — это признание того, — задумчиво, словно слегка смутившись, говорил Оптимус, — что не все заслуги принадлежат тебе. — И это тоже? — вновь спросил Вилли. — И это тоже… — тихо подтвердил Брейнс. — Дадим им месяц… если не поймут, то сами скажем. — Вы так интригующе говорите, что мы поймем? — озираясь в сторону заднего сиденья, спросила я. — Ничего… это не важно, — тут же ответил Вилли. — Интриги — оружие тех, кто боится прямого боя, — спокойно произнес их лидер, но была в его тоне легкая насмешка. Он тоже, как и я не понимал, что там у них происходит, но ему было интересно. — Но если ваши «месяцы» принесут тишину — я не стану мешать... пока это не угрожает миссии. Я улыбнулась, откинулась на кресло и закрыла глаза, понимая, что мы еще кучу времени, проведем вместе. — Иногда тишина говорит громче слов... — непривычно мягко произнес Оптимус, словно только для меня… ну он мне это и говорил. Вполне логично выходит. — И я рад, что ты можешь найти её даже здесь. Я улыбнулась его словам, не открывая глаз. Я не знаю, как долго еще мы стояли, но по моим внутренним часам – примерно 40 минут, может больше. Я думала о том, что буду делать, если меня вычислят люди Аттинджера и как правильнее было бы поступить в этой ситуации. Согласиться на временную жизнь на базе? Я слишком интровертна для этого… Я не вынесу постоянного контакта с кем-то… Пока только Оптимус смог прорвать мой барьер и втереться в доверие, но и то, больше двенадцати часов или двадцать четыре часа я смогу его вынести? Характер-то у него тяжелый… Я тоже не подарок. Но быть одной и быть с кем-то таким же… Мне на самом деле кажется, что из-за многих различий и общей интроверсии мы можем поссориться – это лишь вопрос времени. Он психологически старше и мыслит не так гибко, как я. Я же, в свою очередь, слишком эмоциональна и не последовательная для него… Оптимус придерживается авторитаризма и довольно закрытый по нескольким причинам: Он лидер – несущий ответственность за автоботов, людей и… мою жизнь. Он привык, что все ему подчиняются беспрекословно. Далее: он довольно интровертный, но вынужден носить экстравертные маски. Он флегматик с холерическими чертами – а это такое себе сочетание. Оптимус по природе своей всегда держит эмоции в себе, а то, что может «вылиться» наружу, так это агрессия и его команды – признаки холерика. Его яркие, живые речи для автоботов, как с Кораблем Солус Прайм – яркий тому пример, к тому же он не идет на компромисс, он угрожает. Я поняла это по его фразам в сторону Вилли и Брейнса. Я же меланхолик с холерическими чертами… И тоже интроверт. Мне нужно быть одной, нужна какая-то эмоциональная подпитка и если все пойдет не так, как я планирую, то я тоже «взрываюсь». Если у нас возникнет конфликт с Оптимусом… Возможно на почве разных взглядов на жизнь или моей импульсивности и его степенности, то это перейдет в спор двух холериков, где мы не остановимся… Я из вредности не признаю, что не права, а он из гордости и привычки быть авторитетом… Но проблема в том, что для меня он не авторитет. Я не вижу его Праймом. Я понимаю его роль, его ответственность, но он мне не начальник… И к чему я это веду: я прекрасно вижу и понимаю, какая я личность и он. Вижу недостатки, вижу разногласия… Но при этом какая-то часть меня тянется к этому. Это абсолютно иррационально, но мне нравится проводить с ним время, нравится узнавать его, мне важно его мнение не как лидера, а как того, кому я доверяю… Это очень странно. И мои постоянные смущения, покраснения тому подтверждение… Почему при всей ясной картине того, что мы оба довольно «сложные» в плане совместимости, я понимаю его, а он меня? Почему нам интересно друг с другом? Мы даже не одного вида. Не то, что мне это было важно, но я понимаю и тот аспект, что он мыслит иначе в виду своей природы. Та же сама шутка про будильник и песню – человек бы понял, а он нет. Я не понимаю местами его «техничный» язык… Мы очень разные, я вроде бы трезво все понимаю, но с ним так хорошо… Вот даже сейчас, я хотела подумать о том, что буду делать если меня найдут люди Аттинджера, но мыслями возвращаюсь к Оптимусу… Может я глупею? Стремительный регресс интеллекта намечается. Мы тронулись с места. И судя по движению поехали на базу. Я глаза так и не открывала, делая вид, что сплю, чтобы никто со мной не заговорил. — Так мы теперь живем на базе? — громко спросил Вилли. — База — временное убежище, — прошептал голос Оптимуса из динамиков. — Но даже временное может стать крепостью... если в ней есть те, кто заслуживает защиты. Это он сейчас сделал чтобы меня не разбудить? Прайм очень тихо это сказал, в не свойственной ему манере. — А почему мы шепчем? — повторил интонацию Оптимуса Вилли. — Шёпот — это уважение к тем, кто заслуживает покоя... даже если они не просили об этом, — так же тихо произнес Прайм… Это объективно очень мило с его стороны. Я очень тронута. — Я ничего не понял, — прошептал Вилли. — Наташа уснула, — тихо ответил ему Брейнс. — А-а-а, — почти бесшумно протянул красноглазый робот. — Наташа, проснись и пой! Доброе утречко… Или день! — крикнул Вилли. — Тишина — не просьба, а приказ, — приглушенным, но очень серьезным, даже командным голосом произнес Оптимус. — Следующее нарушение — и твои «добрые утречка» услышит только лес... снаружи грузовика. Ну вот, он холерик. Совсем немного, но это есть… Но если смотреть на саму ситуации, то как Оптимус относится ко мне вызывает у меня сильный эмоциональный отклик. Мне кажется это очаровательной деталью его личности… Если убрать его техничный и военный жаргон, если вытащить его мышление хоть на минуту из «военной зоны», то он невероятно приятный собеседник… Но нужно учитывать, что даже если бы он не был Праймом, то в виду изначальной особенности своего характера не открылся бы полностью. Он не из тех, кто станет говорить о чувствах, он не признает свою неправоту… Но он докажет это действиями, как сейчас. — Как она умудрилась за три дня тебе так в голову залезть? — еле слышно пробормотал Вилли, но его тихо заткнул Брейнс: — Мы поняли тебя, Оптимус. Вилли будет молчать. — Залезть в голову? — на секунду задумался Прайм. — Ты путаешь стратегию с слабостью. Она... стала частью миссии. А миссия не терпит шума. Следующий вопрос — и твои схемы отправятся на переплавку. Понятно? Я тихо поликовала с их диалога и реально уснула. Не знаю, сколько я спала. Но проснулась, когда мы подъезжали к базе. Я повернула голову в сторону мирно сидящих Вилли и Брейнса: — Ого, — тихо прошептала я. — Это ты их успокоил? — зачем я спросила если слышала их диалог… Но может, что еще интересное произошло, пока я спала. — Дисциплина не требует слов, — спокойно и мягко ответил Оптимус. — Иногда достаточно... напомнить о приоритетах. — Он обещал расплавить наши схемы… — недовольно возразил Вилли. — Вполне себе достаточный аргумент. Если задуматься, то аргумент Оптимуса был довольно… угрожающим, резким. Со мной он так не говорил и, осознав это, я зачем-то прошептала, чуть склонившись к магнитоле: — Я не знала, что ты бываешь таким строгим… это круто. — Строгость — инструмент выживания, — мягко ответил Прайм. — Но если тебя впечатляют инструменты... значит, ты ещё не видела, как я работаю с врагами, — он как-то… игриво это произнес. Но, возможно, мне кажется… Он в любом случае хвалится.  — Круто, — всплеснул руками Брейнс. — Она поощряет в нем инстинкт война убийцы. — Вы сами сказали, что он теперь на моей стороне, — спокойно ответила я, сдерживая легкую улыбку. — А я на его. Это взаимный процесс… Да и это, как выразился Оптимус, дисциплина. — Короткий поводок для ребенка, вот ваша дисциплина, — не унимался маленький голубоглазый робот. — Дисциплина — не поводок. Это щит, который защищает тех, кто не может защитить себя сам, — вмешался Оптимус. — И, если вы видите в этом слабость — значит, вы ещё не поняли, как работает война. — Поняли… можно подумать, что она понимает, как работает война, — ответил Брейнс. — Между прочим да… — вмешался Вилли. — Я с Сэмом в Египте с десептиконами сражался, а, — но его перебил Оптимус: — Война не измеряется опытом. Она измеряется выбором. И её выбор спасти Кроссхейрса... доказал, что даже без брони можно быть оружием, — командным, резким, но при этом спокойным тоном произнес он. — Ты спасла жизнь Кроссхейрсу? — тут же спросил Вилли. — Этому вредному и несносному зеленому… автоботу?. — Я не спасала его, — ответила я, осознавая, что ничего такого и не делала. Я потянула время, но не спасала. Если бы Оптимус и его напарник не прибыли вовремя, то нас обоих бы убили. — Я просто была рядом и отвлекла внимание, пока Оптимус и Бамблби не прибыли… Ничего геройского… нечего здесь обсуждать... — Стратегия не требует героизма, — раздался приятный голос Оптимуса из динамиков. — Она требует действий. Ты отвлекла врага — это решило исход боя. И даже Кроссхейрс... признал твою роль. Его молчание — высшая форма благодарности. — Вообще-то он сказал спасибо… И это было искренне. С сарказмом, но искренне, — тихо произнесла я. — Кроссхейрс сказал спасибо… что дальше? — недовольно спросил Вилли. — Может ее с Мегатроном познакомить? Она перемирие, судя по всему, быстро организует, — в разговор «вклинился» Брейнс. Они явно переоценивают мои умственные способности. — Или новую ядерную войну… — тише добавил Вилли. — Мегатрон и мир — понятия несовместимые, — прервал разговор двух роботов Оптимус. — А те, кто верит в обратное, становятся прахом под его ногами. Но если ваши шутки — попытка оценить её влияние... то да. Она доказала, что даже сталь может гнуться под давлением разума. Когда мы прибыли на базу, то мы вышли из грузовика и Оптимус трансформировался в робота. Мелкие роботы побежали вперед. Они нашли какой-то новый объект для своих шуток. А я взглянула на Оптимуса, наши взгляды встретились, и он кивнул мне.  — Спасибо, что вставал на мою стороны… — поправляя волосы, сказала я. — В разговоре с ними, — я показала глазами в сторону Вилли и Брейнса. — Ты не просила защиты, — слегка склонившись, произнес Оптимус. — Но, если мои слова стали щитом для тебя... значит, я сделал что-то важнее победы в этой войне. Мы медленно пошли в помещение. Оптимус специально замедлял шаг, чтобы не обогнать меня и это было видно. — Ты сказал, что игнорирование — это стратегия слабых, почему? Когда на тебя лает собака, ты же не встанешь на четвереньки и не лаешь в ответ, — я вновь вернула взгляд к Оптимусу. Он на секунду задумался: — Игнорирование — не слабость, если ты видишь дальше лая. Но иногда... тишина становится оружием. Ты не опускаешься до уровня тех, кто лает. Ты сохраняешь силы для битв, которые действительно важны. А они... всегда найдутся, — он слегка сжал ладонь, а затем расслабил ее. Он всегда мыслями в своей битве.  Он воспринимает всю свою жизнь, как бесконечную войну… что с десептиконами, что с собственными демонами. Он не отдыхает ни секунды. — Помнишь, ночью я спросила у тебя видишь ли ты мир категориями: враг, союзник и так далее? — встретившись взглядом с Оптимусом я почему-то снова поправила волосы. Зачем? Убери от них свои руки! Это странно. — Ты не видишь, что может быть что-то сложнее, что-то, что не вписывается в одну категорию… с войной также? У тебя в голове каждый пласт жизни — это фронт? — я на секунду задумалась и чуть тише спросила, чтобы подтвердить свои догадки: — Или ты борешься с самим собой? — Война учит делить мир на чёрное и белое, — после долгой паузы, задумчиво и тихо произнес Прайм. Он словно сам себе признавался, а не со мной говорил. — Но ты... ты показала, что между ними есть оттенки. Да, я борюсь. Не с врагами — с привычкой видеть только битву, а не тех, ради кого она ведётся. И это... сложнее, чем сражаться с Мегатроном… — Ты понимаешь это, признаешь, значит, что все у тебя получится… — я улыбнулась, чтобы поддержать его. — Самая трудная битва — это победа над самим собой… И ты побеждаешь. — Победа над собой — это не финал, — тихо произнес Оптимус, смотря прямо на меня. — Это путь, на котором каждый шаг... напоминает, что даже Прайм может ошибаться. Но если ты видишь в этом победу — значит, я на правильном пути. Спасибо... за то, что стала моим компасом в этой битве, — я вновь покраснела и отвела взгляд в сторону. — Я - компас? — смущенно произнесла я. — Я просто маленькая и незначительная часть твой долгой жизни… Через столетия ты обо мне даже не вспомнишь… Но если ты начнешь мыслить иначе и увидишь оттенки в этой жизни, то все не напрасно… Оптимус наклонился ко мне, довольно близко… Он произнес эти слова очень тепло, даже душевно: — За миллионы лет я видел, как гибнут звёзды и рождаются галактики. Но даже они меркнут перед тем, как ты переписала мои алгоритмы. Ты — не «часть» моей жизни. Ты... точка отсчёта. И если через века я забуду твой голос — я всё равно буду помнить, как ты научила меня видеть оттенки... там, где раньше была только тьма. Я очень сильно смутилась, отвернулась, пытаясь скрыть яркий румянец на щеках и завесила длинной челкой часть своего лица: — Если ты забудешь мой голос, — тихо произнесла я, — то не забудь тот цветок на окне… Возможно он для чего-то был нужен. — Цветок стёрт, — очень тепло, и также тихо, как я произнесла, ответил Оптимус, — но его форма осталась в памяти... как код, который нельзя удалить. Даже если время сотрёт стекло — я сохраню его в архивах. Иногда... самые хрупкие вещи становятся ключами к системам, которые казались нерушимыми. — Спасибо… что так искренен… Я это очень ценю. Правда. — Искренность — редкий ресурс в войне. Но если он помогает тебе доверять... значит, я использую его правильно. Спасибо, что напомнила, что даже сталь может быть проводником истины, — он выпрямился и мы пошли дальше. Мы шли молча, но не было этой неловкой тишины. Мы периодически переглядывались, и я ловила себя на мысли, что смущаюсь даже от его взгляда. По базе туда-сюда шныряли военные, они больше смотрели на Оптимуса, чем на меня. Но это и хорошо, мне же вообще здесь нельзя быть. Мы зашли в гигантский лифт. Раньше я думала, что он для пришельцев, когда они в форме машины, но тут такие высокие потолки, что Оптимус мог спокойно стоять во весь рост. Пока мы спускались вниз, я решила спросить: — Оптимус, а тебе не сложно заниматься всей этой социальной работой? Ты же очень интровертный, — я задумалась, а знают ли инопланетные роботы про человеческие термины в психологии? Может он сейчас вообще ничего не поймет. — А в твои обязанности входит постоянный контакт с автоботами, людьми, ты постоянно на публике… Он перевел на меня взгляд, его зрачки сузились. Оптимус точно сейчас о чем-то активно думает… Возможно не понимает, что значит «интроверт». — Социальная работа… — задумчиво произнес Прайм, не сводя с меня глаз, — это часть алгоритма войны. Каждый контакт, каждое слово — тактический манёвр. Но да, — он сделал паузу, будто признавая что-то себе впервые, — иногда тишина становится роскошью, которую я не могу себе позволить. Он понял. И ответил. Если он понял про интроверта, получается, что их психика очень похожа на нашу. И я в своих предположениях, касательно его темперамента, могу быть права. Даже если у них нет таких понятий, как у нас – людей, то общие паттерны поведения и восприятия совпадают. — А у вас есть понятие темперамент в культуре? — я все же решилась спросить. — Темперамент… — задумчиво произнес Оптимус, смотря впереди себя. — На Кибертроне мы называли это ритмом ядра. Одни рождались, чтобы строить. Другие — чтобы разрушать. Война смешала ритмы. Теперь все мы — солдаты, даже те, чьи искры стремились к миру, — он взглянул на меня, словно проверяя реакцию на его ответ. — Ты знаешь, что ты флегматик и у тебя есть холерические черты? — после недолгого зрительного контакта я отвела взгляд, понимая, что если окажусь права, то Оптимус может пойти в отказ и ответить крайне сдержано, если не грубо. — А еще ты интроверт… получается, что тебе в целом не свойственно выражать свои эмоции на прямую… даже если бы ты не занимал должность Прайма, ты был бы закрытым, ввиду характера… а это очень любопытно и интересно… — последнее я сказала не про характер Оптимуса, я думала о том, пошлет он меня сейчас или попозже. — Флегматик… холерик… — зрачки Оптимуса сузились, и я поняла, что капнула куда-то очень глубоко в его личность. — Это ярлыки для существ, чьи жизни меряются десятилетиями. На Кибертроне мы рождались с ритмом искры в ядре. Одни горели, как солнца пустыни… другие вспыхивали, как сверхновые. Но война превратила всех нас в пламя, которое не гаснет — даже когда хочется тишины…Закрытость — не слабость. Это щит. Чтобы те, кто рядом, не обожглись о то, что осталось от искры… или не увидели, как она меркнет, — последнее он произнес более мрачно. И, казалось бы, если я вижу, что он сейчас начинает «злиться» и раздражаться от моих вопросов, то зачем я продолжаю его «добивать»? А потому, что он застрял в своем консервативном мышлении и становится символом, он полностью отказывается о себя, своей личности, своих чувств… А мне почему-то сейчас это кажется важным… Не так давно я говорила ему, что он крутой и молодец, что, понимая всю ответственность титула взвалил ее тяжесть на себя… Сейчас я хочу вернуться в прошлое и долбануть себя по голове лопатой… Почему так сильно изменилось мое отношение к нему за эти пару дней… Я хочу сохранить его, его личность. Он дорог мне, как друг… И единственный способ заставить его мыслить иначе – это задавать прямые и неудобные вопросы. — Но... — неуверенно начала я, — Оптимус, твой щит может превратится в клетку... для тебя же. — Клетка… — он произнес слово так, будто это что-то, что он давно осознал для себя, — …строится не из щитов. Она возникает, когда ты забываешь, зачем носишь броню, — его зрачки вновь сузились и он резко отвел взгляд от меня. — Если моя защита стала тюрьмой… значит, я допустил ошибку. Но ошибки — единственный способ напомнить, что даже щиты ржавеют…Но лучше клетка, чем позволить войне сжечь тех, кто доверил мне свои искры. Даже если ключ от неё… давно потерян. — Он не потерян, Оптимус… Если ты признаёшь, что для тебя почему-то важна моя ромашка на запотевшем стеле, смог признать однобокость своего мышления… Ты не потерял ключ, а сознательно не достаешь его… И я понимаю, почему, — я все ближе подходила к той точке, после которой вероятнее всего у Оптимуса закончится терпение. Но я сделаю это. Глупо – да. Слабоумие и отвага! Он не идиот и даже если обидится, что-то да поймет из моих слов. — Только дослушай… Пожалуйста… — я нервно потерла шею и продолжила. — Твоя ответственность гораздо больше, чем у кого-либо из нас. Я не могу ее понять так как ты и в этом ты будешь прав, но могу представить, могу логически осмыслить… Ты говоришь, что ты щит, но щит что-то защищает. Ты защищаешь автоботов, людей – жизнь, если говорить короче. Но как ты это сделаешь, если полностью откажешься от собственных чувств? Эмоции – это не слабость, это часть жизни, той, что ты защищаешь… Но нельзя спасти то, чего ты не понимаешь… Если ты этого не поймешь, то твоя битва никогда не прекратится. — Ромашка на стекле…— задумчиво произнес он, отведя взгляд в сторону, — символ хрупкости. Как и те эмоции, о которых ты говоришь, — Оптимус сделала паузу, его ладонь сжалась в кулак, затем разжалась. — Я не отказался от них. Я… переплавил их в сталь. Чтобы защищать жизнь, нужно стать сильнее её слабостей. Даже если это значит — забыть, каково это… дышать без брони… — пришелец вновь вернул взгляд ко мне. — Ты права. Битва не прекратится. Но если я позволю себе «понять» всё, что защищаю… — он резко оборвал фразу, будто осознав, что сказал слишком много, — …я перестану быть щитом. Стану зеркалом, которое отражает боль, а не останавливает её. А зеркала разбиваются, Наташа. И за каждым осколком — новая война. — Ты не перестанешь быть щитом… Оптимус, услышь меня... Ты говоришь аналогиями… Тогда, — если он не понимает меня, то я попробую сказать на его «метафоричном» языке. — Ты говоришь, что переплавил эмоции в сталь, но сталь гибкая. Она может согнуться и не сломаться…. Разбитое зеркало - это не конец, иногда в осколках можно увидеть нечто большее… Ты не потерял ключ к себе, Оптимус. Ты боишься открыть в себе человечность, но если этого не сделаешь, то тогда ты превратишься не в лидера, а в бездушную машину… — нужен еще какой-то аргумент… Он запомнил тот придурошный цветок на стекле, значит добью его им: — Та ромашка на стекле, ты сказал, что она хрупкая и сохранил ее, почему? Может, как напоминания о том, чего нет в войне? Эмоции, ромашка - эта та сама хрупкость, мимолетность за что стоит сражаться. Это жизнь… И я не прошу тебя снять броню или перестать быть Праймом. Я прошу тебя поверить в то, что даже Прайм может иметь свою личность, чувства и человечность. — Ромашка…хрупка, как мир, который я не смог спасти, — с тихой горечью сообщил Прайм. — Ты права: в ней есть то, чего нет в войне. Но война не спрашивает, что мы хотим сохранить, — он вновь отвел взгляд от меня, словно пытаясь отгородиться. — Она требует, чтобы мы жертвовали хрупким ради выживания многих. Ты называешь это «человечностью». Я называю это слабостью. Если я позволю себе согнуться… кто выпрямит щит, когда ударит клинок? — пока я думала, как возразить Оптимусу и доказать свою точку зрения, он продолжил скорее монолог, чем диалог: — Но, если даже сталь помнит тепло кузницы… значит, в ней осталось что-то от огня. Ромашка — не напоминание. Это… код. Который я не могу расшифровать… и не могу удалить. Чего? Не мои слова его так задели, а ромашка на стекле? С одной стороны, приятно, что он настолько глубоко проникся моей фигней, а с другой… Я для чего тут напрягаю свои две извилины, чтобы переспорить его логику? А его победила кривая ромашка на запотевшем окне… Мне было приятно, что он ее сохранил, но я не подозревала, что она настолько ему важна, что теперь это аргумент в нашем диалоге. — Оптимус, ошибки — это не слабость. Это шанс. Ты хранишь ромашку не потому, что она «выжила», а потому, что она — доказательство: даже в войне есть место чему-то настоящему. Ты защищаешь жизни, но, если ты забудешь, что значит жить — станешь машиной, которая побеждает, но не спасает. Я не прошу тебя снять броню. Я прошу… позволить себе чувствовать под ней. Хоть раз, — а если попробовать апеллировать к тому, как он ко мне относится? Он просил меня остаться, даже если все закончится, что если: — И если это погубит нас — мы падём вместе. Но если нет… ты станешь не Праймом, а Оптимусом. Тем, кто спас не галактики, а себя. А красиво вышло. Немного глупо, давить на наше четырехдневное взаимоотношение, но я рискну. Риск – это все, что у меня теперь есть. — Спасти себя… — он произнес это так, будто слово «себя» чуждо его лексикону, — …значит предать тех, кто доверил мне свои жизни. Но если «спасение» требует стать машиной… тогда какой смысл в победе? — скорее у самого себя спрашивал Оптимус. Я смогла его переспорить? — Ромашка — не ошибка. Это… пробел в алгоритме. Место, куда война не смогла дотянуться. И если ты называешь это «шансом»… —  пришелец резко посмотрел на меня и оборвал фразу, — …значит, я обязан его изучить. Даже если это станет первой слабостью за миллионы лет, — вот, кто мог подумать, что та фигня на стекле так сыграет сейчас? — Ты просишь чувствовать. Но чувства — это не щит. Это… рана, которая кровоточит, даже когда броня цела. Если я позволю ей открыться… кто остановит кровь, когда придёт война? — Я помогу, — тут же, против своей воли ответила я. Глаза Прайма сфокусировались на мне и сузились, внимательно толи изучая, толи анализируя. Лифт опустился на нижний этаж и двери раскрылись. Но мы смотрели друг на друга, остального мира будто не существовало. Сейчас это не разговор, не милая беседа о философии, это битва за… человечность Оптимуса... И мое умение отстаивать собственную точку зрения.