Потерянная память

— Вы… — я остолбенела, — все слышали? — ну, конечно, они все слышали. Они тут с самого начала зависали, а потом затихли. Пиздец какой-то. — А сама как думаешь? — язвительно спросил Вилли, его тут же толкнул в бок Брейнс. — Вы никому не расскажите, — это был не вопрос, а скорее угроза. — А кто нам поверит? — тут же вмешался Брейнс. — Да, кто в здравом уме серьезно решит, что Прайм разгадывает загадки про слонов и траву? — язвительно бросил красноглазый робот, следя за моей реакцией. С одной стороны, я была раздражена таким вторжением в личную жизнь: мою, Оптимуса. Но мы сами виноваты. Нужно было внимательнее выбирать место. Но все равно. То, что произошло – произошло. Это не изменить, не исправить. Но эти мелкие засранцы могут кому-то разболтать и все накроется… Придумать. Срочно что-то придумать: — Значит так… — а что сказать? Я все расскажу Оптимусу? Оторву вам головы? — Расслабься, Наташа. Кто нам вообще поверит? — перебил меня Брейнс. — «Да-да, Прайм весь вечер ломал голову над тем, почему слон жует траву, а потом чуть не расплакался над солдатом и его мамой». Звучит как бред перегретого процессора. — Хотя, если честно, я теперь смотрю на него по-другому, — потирая подбородок, встрял Вилли. — Всегда думал, что у него где-то внутри стоит блок на эмоции, а оказалось — там такая каша… И да... Теперь мы знаем его слабое место. Готовься — в следующий раз, если что, мы шантажируем его килограммом асфальта. Я схватила какую-то мелкую деталь с пола и хотела кинуть в него, но передумала. Раздались громкие, быстрые шаги и зашел Кроссхейрс. Он держал какую-то фигню в руках, на подобие сварки. Он внимательно посмотрел на меня, потом на мелких и как тараканов растолкал их ногой: — Они тебе мозги выносят — просто скажи, я их выкину. В прямом смысле, — зеленый робот подмигнул мне. — Можем заварить их в одном из этих древних штуковин. Подарок Мегатрону и нашему душевному равновесию. — Мы уходим, мы уходим! — пробормотал Брейнс, выталкивая Вилли из нагара. — Наташа, если Прайм спросит — мы ничего не знаем про слона! — Кроссхейрс тут же вопросительно поднял вверх бровь. — …Что за бред вы сейчас несли? — в сильном недоумении спросил он у мелких пришельцев. — Да так… Поверь, ты не хочешь знать, — я не отрывала взгляда от Вилли и Брейнса. — Да? А может это я решу? — Кроссхейрс подошел ближе, встал одной ногой на ящик и навис надо мной: — Ну смотри, тебе интересна эмоционально-сопливая история… — я не успела договорить, как робот потерял интерес к этому «слону». Он махнул рукой, взял сварку и сел возле дальнего ящика. — Нет. Увольте… Но, если эти два гремлина снова начнут тебе доказывать, что их IQ выше комнатной температуры — дай знать. У меня есть много ненужного металлолома для экспериментов, — он взглянул еще раз на удаляющихся роботов. Когда Вилли и Брейнс исчезли из поля видимости, то я подошла к Кроссхейрсу и спросила: — Помочь с чем-то нужно? — Помочь? — Кроссхейрс поднял очки с глаз. — О, конечно. Мне жизненно нужен кто-то, кто будет стоять рядом и комментировать, как криво я запаиваю эти ящики. Или, может, предложит новый безумно наивный план… Шучу. Если хочешь пригодиться — держи этот край, — он указал на сколотую крышку, — пока я его фиксирую. Только не дёргай, а то получится не ящик для десептиконов, а абстрактный металлический кошмар. Я без вопросов сделала так, как он просил. Он был занят и я решила не мешать ему. Просто выполнять команды, так как заняться мне чем-то нужно было, иначе вся эта ситуация с Альфа Трионом начнет сводить меня с ума. Мы очень долго возились с древними сундуками, больше пяти часов, хотя казалось – что там делать? Кроссхейрс закидывал в некоторые какие-то странные круглые штуки: — Что это? — взять это в руки я не решилась, но было любопытно. — О, ничего особенного, — он небрежно подбросил вверх «мячик». — Просто маленькие сюрпризы для наших дорогих крылатых истребителей. Если повезёт, они потратят пару часов, разрывая эти коробки в поисках несуществующего энергона. А если не повезёт… ну, хотя бы посмеёмся, пока они чешут головы. Гениально, правда? Даже не надо стрелять — просто дай им повод для паранойи. Они сами себя измотают. — А тебе не кажется, что если они откроют парочку и увидят маячки, то догадаются, что и в остальных ящиках ничего нет? — Мило, — усмехнулся он. — Ты думаешь, у десептиконов хватит мозгов сопоставить факты? — робот саркастично усмехнулся и демонстративно бросил еще один шарик в ящик. — Мегатрон, может, и догадается. Но его подчинённые? Плевать они хотели на «логику», когда пахнет энергоном… В любом случае, это веселее, чем сидеть сложа руки. И куда гуманнее, чем мой первоначальный план с взрывчаткой. Хотя…  ещё не поздно передумать. — Взорвать их хорошая идея, но… разве это, не подрыв вашей идеологии? Вы выполняете роль защитников, а они сеят хаос… так? — робот резко остановился и внимательно уставился на меня. — Наша идеология? Оптимус верит в благородство. Я — в то, что работает, — он подошел на шаг ближе и наклонился. — Десептиконы сеют хаос, потому что им позволяют. Мы играем в честный бой — они тем временем стирают с лица галактики целые колонии. Так что да, иногда хаос — это просто… зеркало, — он «цокнул» и вновь вернулся к ящикам. — Идеалы — роскошь, Наташа. Их могут себе позволить те, кто не видел, как эти самые «идеалы» сгорают в первой же атаке… — Но при этом у Оптимуса они есть и… он старше тебя… — если я скажу, что он видел больше, чем Кроссхейрс, то унижу его переживания и травму. Пусть уж будет такое кривое предложение, чем ворошить его рану. — Оптимус может себе это позволить. Он — Прайм. Его слово — закон, его вера — знамя, — он включил сварку, потом резко выключил и положил руки на ящик, слегка сжав металл. — А когда ты не лидер, а просто ещё один солдат в строю… идеалы имеют свойство размазываться в грязи траншей, — горько усмехнулся он, не смотря на меня. — Он старше? Да. Но я выжил. И знаешь, чем отличается его благородство от моего цинизма? Он верит, что войну можно выиграть, сохранив душу. А я… я просто хочу, чтобы она кончилась. Даже если для этого придётся запачкать руки, — он вновь взглянул в мою сторону. — Но не переживай. Я всё ещё технически на стороне света. Просто… со скидкой на реализм. Я ничего не ответила. Не знала ,что сказать, как повести себя. Это не Оптимус, с его идеализмом, благородством и на нем работает долгий разговор о чувствах. А Кроссхейрс… во многом реагирует, как я. Ему не нужна жалость, он просто идет дальше. Выгорает, разочаровывается, но не в отчаянье… И я не знаю, как реагировать. Потому что не могу в этом помочь себе…  И это ранит. Мы еще несколько часов поработали вместе, а затем зашел Оптимус, он взглянул на меня: — Я отвезу тебя домой, — сухо сообщил он. Прайм не стал узнавать у Кроссхейрса как идут дела с ящиками, он и так видел, но что-то в нем было странное… будто зреет разговор. Возможно он снова затронет тему с Аттинжером. Мы молча вышли на улицу, он как обычно трансформировался в грузовик – все по шаблону. Только он молчал, и я тоже… Я не хотела начинать разговор, потому что тогда он скорее всего начнет про базу, про безопасность говорить, а я не хочу. Я уже высказала свое мнение. Когда мы выехали за пределы базы, то Оптимус свернул куда-то и поехал по заросшей дороге. — А… Оптимус, куда это мы? — он же силой не запрет меня в бункере? — Нам нужно поговорить... Доверься мне, — раздался глухой звук из магнитолы. Я вжалась в кресло и задумалась: В мое голове были бесчисленные варианты того, что он хочет сделать: запереть меня на базе, что-то показать, просто поговорить, снова затронуть тему с Аттинджером… Вариантов масса. Но мы снова приехали на знакомую уже поляну. Я расслабилась – скорее всего разговор будет о чем-то отвлечённом. Возможно, мы снова просто поговорим. Я вылезла из грузовика, и пока Оптимус «возвращался» в робота отошла по дальше. На случай серьезного разговора. Просто хотела эмоционально дистанцироваться, он же продавливать начнет. Но то, что он сделал было странным: Он подошел, сел рядом и начал рассказывать о звездах на Кибертроне, о мире без войны, каким он его помнит. Я села рядом, а потом Оптимус вообще лег на траву. Вышло так, что я сидела как раз возле его лица. Он смотрел на ночное небо. Я многого не понимала: ни об Иаконе, ни рассказов про Каон. Это были большие города, некогда главные центры их планеты, но разрушенные войной. Оптимус говорил о мире, где я не жила. Я могла представить, могла предположить его ностальгию, но я не жила там – я не видела… Это было сложнее. Но раз он делится личным, раз считает, что я тот, кому можно довериться – то я не подведу. Просто выслушаю, как он слушает меня. Но почему он решил доверить именно мне эти воспоминания? Это слишком личное. — Я видел, как падали звёзды, Наташа, — глухо произнес он. — Буквально. В финальные циклы той войны… дезорбитальные бомбы десептиконов зажигали небо искусственными сверхновыми. Они называли это… «танцем смерти». И я… я не мог их остановить, — произнес он тихо, его огромная рука поднялась вверх, пытаясь коснуться неба. Он сжал ладонь и молча опустил ее. Его внутренние механизмы издали странный, будто бы печальный гул. Ему было больно. — Каждый взрыв… это был целый сектор. Миллиарды жизней. Погасших вместе. Кристаллические города… плавились в атмосферах планеты, словно воск свечи… А мы… могли лишь наблюдать, как галактика гаснет метр за метром… Он винил себя за все те смерти и… чем я могла помочь? Только выслушать, показать, что я рядом. Но как это сделать, не нарушая поток его откровения? И как мне помочь тому, кто потерял столько? Я не знаю войны, не знаю этой боли… Быть рядом сейчас… мне кажется этого недостаточно. — Ты хочешь знать... что есть война? — да не особо… Ты сам начал. — Не героизм. Никогда, — он замолчал на секунду, его взгляд попал на меня, а затем снова устремился к звездам. — Это... когда поле битвы позади. И ты идешь... а под твоими ногами... не металлолом. Не щебень. Осколки искр. Друзей, — он сжал кулак, я слышала как скрипит металл под силой его сжатия. — И ты... ты должен наступать, — он вздохнул, выпуская пар. — Потому что остановка... означает поражение. Для всех. Мой жест был больше интуитивным, и я сильно сомневалась стоит ли, но сделала. Я коснулась ладонью его шлема. Я медленно провела по нему. Он не был холодным металлом, скорее, напротив. Оптимус резко замер, его системы будто прекратили работать. Повисла неловкая тишина и я настолько испугалась, что у меня одеревенели руки и я оставалась в том же положении с рукой на его шлеме. — Я видел... как гаснут искры, — продолжил он, но тише. — Слишком много, — его ладонь поднялась и легла в районе груди. — Искра внутри... она разрывается от этой боли. От вечной... усталости, — я продолжила его гладить. Его зрачки резко расширились и взгляд замер. — И сейчас... Наташа... — он посмотрел на меня. Пиздец. Я резко отдернула руку, понимая, что он сейчас что-то скажет об этом. — Твой жест... не входит в мои тактические алгоритмы, — смотря прямо в мои глаза, произнес Оптимус. Два больших ярких голубых огонька смотрели прямо мне в глаза. Его зрачки не расширялись, не сужались. Просто застыли на мне. Сказать, что испугалась – это ничего не сказать.  — Прости, я думала, что тебе будет приятно… — пробормотала я, испытывая просто невероятную неловкость. — Твое касание… оно…, — он отвел взгляд к звездам. — Не извиняйся... Это не нарушение протокола, — он чуть придвинулся ко мне ближе головой. Это что? Он разрешил его погладить? — Оптимус, мне вернуть руку? — Да, — ответил он, словно командир. — Твой жест... он... эффективен, — он замолчал, его процессор начал активнее работать, и я это слышала. Я ему мозг взрываю своим поведением? — Пусть... остается. — Хорошо, — тихо ответила я, осторожно касаясь его головы ладонью. — Ты говорил об усталости… Оптимус вздохнул: — Наташа... — он снова посмотрел на меня. — Эта боль... страх... Он связан с тобой. С твоим... безрассудством, — а что я сделала? Погладила его? Так он сам разрешил. — Возвращаться туда... где ждут люди Аттинджера... Ну ничего себе он завел… То есть это откровение было умелой манипуляцией? Ему искренне больно, и я это вижу, но… черт, да он хорошо. Он сыграл на моих чувствах. Я говорила, что волнуюсь за него и не переживу его смерти, он это запомнил и теперь преподносит как манипуляцию… Оптимус искренний, он не злостный манипулятор, но он умеет пользоваться моментом… он тактик… — Это не храбрость, — продолжил Прайм. — Это глупость. Опасность... которой не должно быть. Если то... что ты говорила... об этих... чувствах... если это правда... Останься. На базе. Под нашей защитой. — Оптимус… ты это искренне просишь или это тонкая манипуляция моими чувствами? Или то, и другое? — тихо спросила я, заглядывая в его глаза. Его зрачки моментально сузились, внутренние системы набрали обороты, и он резко сел. — Манипуляция? Я – Оптимус Прайм. Мой Кодекс... моя Искра... они не знают таких путей, — он склонился ко мне, чтобы его лицо было ближе к моему и это выглядело жутко, особенно, когда его глаза так горели. Он обиделся…сильно. — Я прошу. Искренне. Отчаянно, — он отвел взгляд на секунду, а потом вернул ко мне и немного отстранился. —Я использую твои слова... о... чувствах... как аргумент. Потому что только они... кажется... могут убедить тебя остаться в безопасности. Потому что логика... расчет рисков... тобой игнорируются! — он понял, что сильно вспылил и его голос стал тише, глубже: — Я прошу... потому что видение твоей искры... погасшей... Это та пустота... перед которой даже вечная война... меркнет. Ради этого спокойствия... я прошу. — Оптимус, я … — как ему мягко сказать, что я не хочу жить с ними на базе? Я плохо переношу большие компании и начинаю нервничать, беситься, а это приведет к тому, что я кого-нибудь просто так пошлю на хуй… возможно и самого Оптимуса. Я не хочу конфликтов, а они будут. — Давай поступим так, — если я предложу логический путь, то может сработает. — Мы вместе приедем к моему дому, и если дверь открыта, там что-то странное, то я сразу же уезжаю с тобой на базу…  забираю необходимые вещи и следуем твоему плану, но если все спокойно, то я остаюсь в своем доме? Компромисс. Звучит, как компромисс… должно помочь. Я искренне надеюсь. — Наташа... Твоя логика... она так же непостижима, как твои видения о Кибертроне… Пиздец… Не сработало. Он вообще не увидел логики в моих словах… — Люди Аттинджера – не вандалы. Они охотники. Охотники не оставляют очевидных следов. Их ловушка может выглядеть... безупречно спокойной. И все же... — во мне тут же зажглась небольшая искра надежды. Оптимус и вправду думал над моими словами, значит зачатки чего-то логического там были. — Я принимаю твои условия. Не потому что согласен. Потому что вижу: иного пути убедить тебя нет. Твое упорство... оно сильнее моих расчетов. Сильнее страха за тебя. Внутренне я уже обрадовалась, как его слова вернули меня в реальность – он все же слишком авторитарный и не привык уступать… даже в компромиссе… хотя он волнуется еще: — Но будут мои условия, — твердо начал он. — Мы подойдем к твоему дому скрытно. Ты останешься внутри меня. В кабине. Двери – заблокированы. Ты не выйдешь наружу, пока я лично не просканирую периметр на тепловые сигнатуры, оружие, взрывчатку, следы недавнего вторжения. Если один параметр вызовет тревогу – мы немедленно уезжаем. Без обсуждений. Это цена твоего компромисса. Согласна? Нет. Иди ты в жопу с такими условиями. Я согласна на свой компромисс. Не на твой… как бы придурошно это не звучало. Я и так переступила через себя, соглашаясь уехать с ним на базу, но это… А если ему что-то покажется? Его условия выставляют больше жестких рамок, чем я готова принять. — Не совсем… — я как-то уже думала, что рано или поздно из-за разных взглядов и возрастных особенностей мы с Оптимусом поссоримся. Возможно это начало той самой ссоры.  — Ты ставишь очень много жёстких рамок… Оптимус, я и так переступила через себя, соглашаясь в случае чего уехать с тобой на базу без возражений, но… давай я все же проверю дом сама? И если что-то не так, то я бегом к тебе и уезжаем… мне нужно больше свободы. Услышав мои слова о свободе, Оптимус тут же нахмурился и сжал челюсти. Он бесился или раздражался от моего упрямства… а я от его. Но даже в этом нелепом раздражении и невозможности найти «общий язык» мне было с ним интересно, спокойно.  — Свобода? — он резко поднялся. Сложил руки на груди, закрылся от меня и сделал шаг ближе. Он хочет психологически надавить своей массой? — Наташа! Ты видела войну только в видениях! Ты не знаешь, как выглядит засада! Не знаешь! — он возмущался и ходил из стороны в сторону. — Охотник Аттинджера не даст тебе пробежать и пяти шагов! Его пуля найдет цель быстрее, чем ты осознаешь опасность! Твоя «свобода» в эту секунду станет твоей смертью! И я...  — он остановился, вздохнул и вновь посмотрел на меня. — ...я буду видеть это. Через твои глаза. Через камеры моих сенсоров. И не смогу ничего изменить! Он опустился на одно колено и чуть ближе склонился: — Ты говоришь о компромиссе... О доверии. Вот мой компромисс. Ты остаешься внутри. Заблокирована. Но... я открою для тебя все визуальные каналы. Ты увидишь все, что видят мои сенсоры. В реальном времени. Каждый угол. Каждую тень. Ты будешь моими глазами. Если ты увидишь что-то... что угодно... что покажется тебе неправильным – одно слово. И мы уедем. Мгновенно. Без вопросов, — он протянул мне свою ладонь. — Это... максимум свободы, который я могу дать тебе... и остаться уверенным, что твоя искра не погаснет на моих глазах. Согласна? Я долго молчала, обдумывая варианты ответа. Наехать или согласиться? Я положила свою ладонь в его, но молчала. Прайм слегка сжал пальцы вокруг моей бледной руки. Если соглашусь, то он почувствует свой авторитет, поймет, что может диктовать условия. А Оптимус и так плохо воспринимает иное мнение… Но, если я отвечу – мы поссоримся. С другой стороны, хоть кто-то должен с ним спорить. Я не его солдат, мы в общении равны. Пусть спуститься с небес на землю. Мой ответ был больше продиктован не потребностью быть правой, а тем, что если соглашусь, то он продолжит продавливать свою линию дальше. Оптимус должен понять, что со мной это сделать сложнее. — Ты говоришь о доверии и свободе, но заблокируешь меня в своей кабине… И знаешь, — я посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Я тоже могу играть в эти игры. — Ты заблокируешь меня, чтобы я не вышла… Потому что если бы эта блокировка была от опасности извне, то ты бы ее заметил и сразу же уехал… Ты не доверяешь мне. Его зрачки моментально сузились, и он нагнулся еще ниже: — Доверяю... тебе. Твоей душе. Твоей искре, — он сильнее сомкнул мою ладонь своими огромными пальцами, словно удерживая. — Но не доверяю... миру, который хочет эту искру погасить. И не доверяю... твоему инстинкту самопожертвования. Ты бросилась спасать Вилли и Брейнса, спасла Кроссхейрса не думая о себе. Эта... самоотверженность. Она прекрасна. И ужасающе опасна, — он выпустил мою ладонь и уперся рукой в землю, чтобы еще сильнее сократить дистанции. Если я его сейчас щелкну по носу – он обидится? — Заблокирую... не потому что не верю тебе. Потому что знаю – если ты увидишь опасность для других... для твоего дома... ты побежишь навстречу. Не ко мне. Не к безопасности. А туда. И я… не смогу простить себе, если опоздаю на долю секунды. Доля секунды – это вечность между жизнью и смертью. Он переоценивает мою смелость. Я по природе своей довольно труслива и все, что я делаю – это либо лечь и сдохнуть, либо рискнуть. Когда дело касается других, то да, я кажется, готова рискнуть, но тут разговор обо мне и если по моему дому будет шароебиться какой-то мужик – я тут же слиняю… Я не герой, не солдат, не храбрая… я обычная. Я боюсь. А мои попытки «спасти» кого-то это я больше делаю для собственного успокоения, чтобы меня потом совесть не съела. Я честна в этом с собой. — Но ты права, — он поднялся. — Часть блокировки... это страх. Мой страх. Не за себя. За тебя. Страх, который... парализует логику. Страх, который заставляет меня... требовать, а не просить, — он отвел взгляд и сжал ладони в кулак. — Хочешь свободы? Хочешь доверия? Хорошо. Дверь кабины... останется незаблокированной. Но знай: если ты шагнешь наружу без моего прямого разрешения... я встану между тобой и любой угрозой. Моя броня примет удар. Мое оружие ответит. И я... я буду требовать твоего послушания потом. Сурово. Потому что альтернатива... немыслима. Ты... принимаешь эти условия? Риск... и мою ярость, если ты его преступишь? Чувствую, что я сейчас договорюсь и он психанёт, но я точно также раздражена и не собираюсь уступать. Здесь один раз пойдешь на уступку и все – он будет думать, что главный здесь. А я за равенство. — Оптимус, я не солдат, не твой подчиненный… — я говорила тихо, более медленно, чем обычно. — Мы с тобой просто общаемся… Да, на базе ты говорил, что о видениях я рассказываю только тебе, не людям и в рамках базы подчиняюсь твоим указам. Тут я согласна, ты прав, но сейчас мы общаемся, как… друзья, — это слово далось мне крайне тяжело. Я подсознательно понимаю, что наше общение не дружеское, но и не что-то другое… это смесь чего-то более сложного и глубокого. — Тут ты не лидер, не авторитет. Мы говорим, как равные. Ты не можешь требовать подчинения. Он фыркнул. Фыркнул. Это что? Ты ребенок или взрослый мужик? — Равные?.. На поле, где смертью дышит каждая тень? В игре, где ставка – твоя жизнь? Наташа... — он приложил пальцы к своей переносице, словно устал от этого разговора или же от моего упрямства. —Ты видишь войну сквозь призму видений. Я живу в ней. Миллионы лет. И знаю: равенство перед лицом пули, клинка, плазмы – иллюзия. Хрупкость твоей формы... она делает тебя мишенью. Не равным игроком. Целью, — он отвернулся, смотря на горизонт. — Ты права. Я не твой командир здесь. Не авторитет, — он указал ладонью на линию горизонта. — Но видишь ли ты то, что вижу я? Не дом. Не улицы. Потенциальные точки засады. Окна, откуда может сверкнуть прицел. Тепловые сигнатуры за углами. Возможные маршруты отхода... или ловушки. Это не «равный» разговор, Наташа. Это тактическая сводка перед выходом на минное поле. И на этом минном поле... я – единственный, у кого есть броня. Оптимус вновь опустился передо мной на одно колено, и я вспомнила слова Кроссхейрса о стуле. За последние двадцать минут Оптимус только и делает, что встает, садится, встает, садится… У него колени не болят? — Я не требую подчинения. Я... умоляю. Не как Прайм. Как... тот, чья искра содрогается при мысли о твоей боли. Дай мне исполнить мою единственную функцию здесь – быть твоим щитом. Дай мне защитить ту самую хрупкость, которая... которая заставила меня вспомнить, что я – не просто оружие, — черт! Я поняла. Я сама себе в карму плюнула, но об этом чуть позже. — Что я могу... чувствовать. Не забирай это у меня. Не заставляй смотреть, как это уничтожают. Пожалуйста. Его слова тронули меня, ему больно и его боль мне не безразлична… Так вот, что же я поняла? Я сегодня днем говорила ему о рефлексии, об эмоциях и он меня действительно послушал. Он начал это делать, переживать. Он либо никогда этого не делал и сейчас только начал, либо веками не делал – один фиг, очень долго он был в изоляции. И когда кто-то прорывается в твое одиночество, принимает тебя, не пытается изменить, но говорит, что можно было бы так, но выбор твой – это эмоциональный якорь. Ты хватаешь за это, как за надежду к себе, к окончанию одиночества и знаешь, что этот кто-то тебя примет, не осудит. Такая штука работает только после длительного одиночества и отсутствия пережитых эмоций. Сейчас на Оптимуса это все разом рухнуло, и он… привязался ко мне. А я к нему… Мы с ним «прилипли» друг к другу за счет нашей изолированности и наших откровенных разговоров… Это даже больше не план Альфа Триона, а психология…. Хотя, нет. Может в этом тоже есть план Альфа Триона и Солус Прайм. Я не уверена. То, как быстро мы сблизились с Оптимусом очень странно и объясняется либо психологией, либо планом древних трансформеров. — Останься в кабине, — спокойно произнес он, но очень устало. — Незаблокированной. Смотри через мои глаза. Кричи, если что-то увидишь. И... верь мне. Хотя бы в этом. Ради той... равности душ, о которой ты говоришь. Ради той тишины под звездами, где не было войн, только... мы. Я не могу предложить большего. И не могу принять меньше. Я не хочу с ним соглашаться, но в контексте того, что он пошел изначально на уступку с тем, что разрушил свои барьеры, выстраиваемые миллионы лет, я должна это сделать. Он меняется, рефлексирует, прислушивается к моим словам… это должно быть взаимным. — Хорошо, — мой внутренний характер вредной жопы неистово протестовал, но здравый рассудок твердил, что так правильно.  — Оптимус, я понимаю, что ты волнуешься и… ладно. Признаю. Твои аргументы про броню и сенсоры хороши. Но меня убедило не это, а то, что ты слушал меня и ты начал рефлексировать, переживать эмоции… Я по твоим слова слышу, как тяжело тебе дается мыслить иначе, чем ты привык. — Ты права. Это не поле боя. Это... диалог, — он замолчал, слова давались с большим трудом. — И в нем... я учусь, — его рука опустилась рядом со мной и он начал говорить тише, словно стыдясь своих слов. — Учусь тому, что истинная сила лидера... не в беспрекословном подчинении. Она... в умении слышать. Даже когда голос тихий. Даже когда он говорит то, что противоречит всему твоему опыту, — он посмотрел прямо в мои глаза. — Ты научила меня этому. За эти... короткие циклы. Больше, чем за столетия войны… Но как ему сказать, что, возможно, я и все то, что происходит между нами не просто психология, а часть плана Альфа Триона? Нужно ли ему это? Оптимус терпеть не может контроль над собой, а тут твои чувства и эмоции диктует или насаждает кто-то другой… — Оптимус, сядь, пожалуйста, а то ты своим ростом психологически давишь… — я нервно поправила свои взлохмаченные волосы, пытаясь понять, в какое русло вести разговор. — Прости, — сдавленно и тихо произнес Оптимус. Он резко опустился на одно колено, а затем и вовсе сел. Он уже сидел при мне, но в этот раз ему далось это тяжело. Он словно психологически сопротивлялся этому жесту. — Я... забылся. Привычка. На поле боя... вертикаль – преимущество. Обзор. Устрашение. Я... не хотел «давить». Ни физически, ни... психологически. Это... невежество с моей стороны. Ты учишь меня... не только чувствам, Наташа. Ты учишь меня габаритам твоего мира. Физическим... и душевным. Это... сложнее, чем кажется. Старый воин... учится сидеть на корточках. Ради диалога. Ради... равности взглядов, — он сидел как ученик, поджав ноги под себя. — Так лучше? За последние пятнадцать минут я погладила Оптимуса, заставила его сесть, и он воспринял это, как свое «обучение», а не унижение его авторитета… а до этого я спорила с ним… что дальше? Может он и адекватно воспримет мои мысли на счет Альфа Триона? Я улыбнулась с такой искренности в… Да не только в жестах, а в том, как он воспринимал меня. Искренне… это… у меня нет таких слов, но внутри я сияла от такого понимания, адекватного отношения ко мне. — Лучше, — я смущенно поправила свою челку, откинув ее назад. — Оптимус, смотри, — я начала активно жестикулировать. Хотя зачем? — Мы оба знаем, что я знаю тебя больше, чем лидера… Ты умный, не терпишь неуважения к себе, очень авторитарный, иногда продавливаешь своем мнение и… ты стратег. То, что я смогла так близко узнать тебя… По моим предположениям, скорее всего, входило в твои планы… Может не так глубоко, как это идет сейчас, но ты предполагал, что все обернется похожим образом. Я вспомнила его слова несколько дней назад, когда мы только познакомились, что я могу ему все рассказать и он постарается выслушать. Он тогда вроде говорил о доверии, что оно нам обоим нужно…  Возможно, я была все-таки права: — Как думаешь, то, как мы сейчас общаемся это… часть твоей стратегии или все вышло за пределы твоих расчетов? Повисла тишина, нарушаемая активной работой его систем. Оптимус отвел взгляд, но не поднялся, чтобы избежать разговора. — Когда Вилли и Брейнс привели тебя, — тихо начал Прайм. Он все еще думал. — ... с твоими видениями... я видел тактическую ценность. Контакт с человеком, чье сознание... прикоснулось к нашим истокам? Это было... уникально. Я планировал... установить доверительный контакт. Получить доступ к информации. Обеспечить твою лояльность и безопасность... ради общей цели. Да. Это входило в расчеты. Как входит все, — он перевел взгляд на меня. — Но то... что происходит здесь... — он ткнул пальцем себе в район груди. — Это... не расчет. Это... сбой. Глубокий, системный сбой. Он хотел подняться, но потом сознательно остановил себя, оставаясь в исходном положении. Он говорил, что ему со мной тяжело, но то, что я его «системный сбой»… я ломаю его и ему нравится. Он мазохист? Или он подсознательно себя наказывает общением со мной? — Твои вопросы... о саморефлексии. Твои сомнения... в моей непогрешимости. Твоя... хрупкая рука на моем шлеме... Все это... Это не «установление доверия». Это... землетрясение в фундаменте того, кем я был миллионы лет. Ты не просто узнала меня больше, чем лидера. Ты... вернула что-то, — он склонился ко мне и остальное произнес намного тише: — Что-то, что я похоронил под титулом Прайма. Что-то... с именем Орион Пакс. Он посмотрел мне в глаза, зачем-то кивнул… Жест благодарности? А потом поднялся, но медленно, словно избегая правды или же прошлого. — Стратег во мне... он все еще здесь. Он видит угрозы. Строит защиты. Прокладывает маршруты. Но тот... кто боится потерять тебя... кто находит покой в твоей тишине... кто умоляет вместо того, чтобы приказывать... — он сжал кулак и поднес его к своей груди. Оптимус очень драматичный по своей природе. — Этот... не входил ни в какие планы. Он... вышел за пределы всех расчетов. Как сверхновая, вспыхнувшая в мертвой зоне космоса.  Непредсказуемо. Необратимо. Ты... вышла за пределы всех моих расчетов, Наташа. — Оптимус, — как его направить в тот диалог, куда я хочу? Напрямую сказать, что возможно это все Альфа Трион и я программа? И кто такой Орион Пакс? Друг? Брат? — Кто такой Орион Пакс? Он резко обернулся на меня, его зрачки сузились, а затем он отвел взгляд, словно обжегся. Он приложил пальцы к переносице, словно я задела нечто ужасное… Кто этот Орион Пакс и почему Оптимус так реагирует? ... У него была девушка Элита, что если Орион — это их сын? И он погиб, поэтому они отдалились и Оптимус ушел в долг, миссию, а не чувства, а я разворошила это все…. — Орион Пакс... — прошептал Оптимус, сжимая переносицу. Он все еще не смотрел на меня. — Был... ложью. Красивой. Удобной. Пылью, которую я стряхнул с древних табличек... чтобы засыпать ей... себя. Настоящего, — он посмотрел на меня, но его взгляд был… пустым. — Оптимус... это мое имя. Имя... убийцы. Орудия. Того, кто стирал цивилизации по приказу Квинтессонов. Чьи руки... — он посмотрел на свои огромные ладони, словно видел на них трупы, — ...в крови целых видов. Целых миров. Он подошел ко мне и опустился на одно колено: — Я выдумал Ориона Пакса... чтобы забыть. Забыть плач планет. Забыть холод приказа в цепях. Забыть... что я был их идеальным оружием. Археология... — он издал странный звук, больше похожий на горький смешок. — ...это была попытка найти чистоту. В прошлом камней. В истории, которую не испачкал я. Я копал... чтобы засыпать свою яму. И это... почти работало, — он опустил глаза. — Пока не пришел Сэнтинел. Пока не вернулось имя «Прайм». Пока не началась война... снова. Орион... был побегом. Моей слабостью. Моей... попыткой быть не Оптимусом, — повисла долгая пауза, а когда Прайм снова посмотрел мне в глаза: — Ты... разбудила его. Не Прайма. Не командира. Ориона. Потому что...ты смотришь на мир не как солдат. Не как стратег. Ты смотришь... как археолог души. Ты копаешь. Задаешь вопросы. Ищешь смысл в трещинах... даже в моих. Твои видения... твоя непостижимая связь с Кибертроном... они были ключом. К двери, за которой я запер Ориона. Но ты... твоя неуверенность, твои сомнения... твоя хрупкая, нелогичная вера во что-то большее, чем война... — он глубоко вздохнул, словно переводя дух — ...ты открыла эту дверь. Нечаянно. Ты заставила Оптимуса... вспомнить, что значит исследовать, а не уничтожать. Что значит... чувствовать тишину, а не сканировать ее на угрозы. Что значит... быть уязвимым. — Оптимус, — я была в большом шоке. Он… Но поток моих мыслей прервал его голос: — Но не обманывайся, Наташа, — он поднялся и отошел дальше, не смотря на меня. — Орион Пакс... это призрак. Тень, отброшенная настоящим Оптимусом. Той машиной смерти, что спит во мне. И пробуждая его... ты пробудила и ее. Страх, который ты видишь во мне... это не только страх за тебя. Это страх... что он проснется. Ради тебя и всего, во что я верю. И тогда... никакая броня не защитит мир от того, чем я был. От того, чем я... остаюсь. Помни об этом. Всегда. Он был убийцей… метафора или нет, но он мог уничтожать целые миры… И… Боже, у меня мысли просто рассыпаются на бессвязные предложения. Так, Оптимус работал или был орудием каких-то существ, которых я не запомнила. Он убивал и при том много. Потом как-то смог сбежать, ушел и придумал Ориона Пакса, пытаясь сбежать от прошлого. А затем снова вернулся к тому, что у него сейчас. Вся его жертвенность и положительный образ – попытка искупить ошибки прошлого… Он… ранен. Он убийца, но… я не боюсь. Хотя по логике должна. Оптимус осознал то, кем был и изменился. Он сейчас меняется и не бежит, раз рассказал это… Он доверяет мне настолько, что готов стать монстром в моих глазах, но все равно остается честным. А что я? — Оптимус, — я поднялась и неуверенно подошла к нему, положив ладонь на его ногу, там, где было колесо. — Я не боюсь тебя и… Послушай, я не психолог, не умею красиво и стройно говорить, но наше прошлое важно. Мы не можем его стереть, но мы можем стать лучше.  Можем меняться, расти… Жизнь не статичная картина, это постоянное движение. И ты меняешься. Ты понял свои ошибки, понял, в каком направлении двигаться и это делает тебя сильнее, лучше. То, что ты мне сейчас рассказал это не побег, это рост. Признать и озвучить то, что ты сейчас рассказал… — я задумалась, понимая, что повторяю одно и тоже. — Насколько сильно ты мне доверяешь, чтобы я могла такое знать? Оптимус, я не могу помочь в этом… просто знай. Я не боюсь тебя. Ты смог измениться, смог принять и даже сейчас ты учишься… ты стал участвовать в диалоге, а раньше твои речи были больше монологами. Ты начал рефлексировать, идти дальше чем твое прошлое… это важно. Тот, кто ты сейчас, а не тот, кем ты был, — кажется я звучу как цитатка из интернета, но да пофигу. Это мои мысли, и я не могу в свете открывшейся правды их пока собрать во что-то стройное и плавное. — Ты коснулась меня. Зная всё, — он посмотрел вниз на меня и медленно опустился на одно колено. — Это... высшее доверие. Отдать тебе свой стыд. И услышать... не отвращение. А слово «рост», — его зрачки резко сузились, а потом расширились. — Ты права. Я — не статичен. Был орудием. Беглецом. Праймом. Теперь... я здесь. Учусь. Чувствую… Благодаря тебе. Ты дала не безопасность. Ты дала... надежду. Что я сейчас... достоин звёздной тишины. Достоин... этого, — он показал жестом на то, что вокруг нас. — Спасибо. Оптимус протянул раскрытую ладонь, и я коснулась его пальцев, слегка холодных. Как спросить? Как после всего этого сказать, что наши взаимоотношения могут быть иллюзией? Он отстранится, а я… Я не знаю, как отреагирую. Скорее всего расстроюсь. Оптимус слушает, доверяет, а я ему, но он не наивная девочка двадцати одного года. Он взрослый, умный, прямолинейный, но это не значит, что он не осознает того, что происходит. Ему важна его независимость, его авторитет, а тут эта информация… И все же, он подпустил меня так близко. Он не мог не осознавать тот уровень «вторжения» в свою личную жизнь, что делаю я: — Оптимус, для чего ты так близко подпустил меня к себе? Ты веками сохранял одиночество и тут решил его нарушить… Это мои слова так подействовали или ты наконец-то захотел быть услышанным? Или что-то иное? — Одиночество... не щит. Это тюрьма, — его большой палец коснулся моей ладони, легко проведя по ней, а затем он отпустил мою руку. — Я строил её миллионы лет. Из страха. Стыда... Твои видения... ключ. Но дверь открыл не он, — Оптимус склонил в бок голову, словно впервые видя меня. — Это... твоя неуверенность. Когда ты сказала на базе «Оптимус, ты же не можешь быть всегда прав». Это... было первым лучом в моей тюрьме. Ты позволила мне быть... сломанным. Уставшим. Не Праймом. И в этой разрешенной слабости... одиночество стало невыносимым, — он наклонился еще ближе, и почти прошептал. — Я захотел... не быть услышанным. Я захотел... слышать тебя. Чувствовать твою искру рядом. Знать, что кто-то видит... всё... и не бежит. Даже... это… Это не стратегия. Это... прыжок веры. В тебе. В этот... свет в твоих глазах, который не гаснет от моей тьмы. Я подпустил близко... потому что больше не мог иначе. Кажется, это идеальный момент, чтобы развернуть диалог в то русло, в которое я изначально планировала. — Помнишь мои видения про Альфа Триона? Он говорил, что моя «искра» поможет найти к тебе подход и именно мне ты поверишь… там было что-то про спасение Кибертрона. Оптимус, то, что я сейчас скажу звучит, как бред, но это важно… Для меня очень, — я нервно потёрла шею, пытаясь собрать мысли в какой-то адекватный поток. — Сегодня днем на базе я говорила, что не понимаю свои видения, они начинают сводить меня с ума и… что если я часть какой-то программы и то, что мы с тобой так общаемся и все то, что ты чувствуешь это не ты, а влияние Альфа Триона или его плана? Я не знаю и не уверена… Да я ни в чем не уверена! — я так разнервничалась, что всплеснула руками и отвернулась. — Возможно я не реальна и исчезну после того, как мы найдем ключ к спасению твоего мира или же… — я замолчала, утопая в панике. И самое страшное, что теперь меня не пугала возможная смерть, хотя тоже было жутко. Меня пугало, что Оптимус тут же отвернется от меня. —Нет! — громкий и четкий голос Прайма тут же заставил меня развернуться к нему. Он коснулся своими пальцами моего плеча. Его ладонь была с мой рост и… я немного ахринела от того, что рядом с моим лицом показались гигантские пальцы. Оптимус аккуратно тряхнул меня за плечо. — Слушай меня, Наташа! Внимательно! Альфа Трион – мудрость веков! Пророк! Древний Прайм! Но он НЕ БОГ! Он не творец ДУШ! — его рука медленно ушла с моего плеча, и он коснулся моей щеки на мгновенье. — Твои сомнения? Твоя Неуверенность? Этот… этот хаос в твоих глазах сейчас? Это не программа. Это ТЫ! Живая! Настоящая! Та, что кричит от страха, что её чувства – обман. Это самое НЕ алгоритмичное, что я видел за миллионы лет! — он указал мне на грудь, туда, где бешено билось сердце. — Ты чувствуешь это? Тепло? Хаос твоих мыслей? Дрожь в руках? Это не данные, Наташа, — его голос стал спокойнее, тише, но все тот же твердый и уверенный. — Это жизнь. Твоя жизнь. Да, Альфа Трион мог предвидеть контакт. Но то, что родилось между нами? Эта… тишина? Боль? Доверие к самой тьме? Это – МЫ! Наши искры! Столкнулись! Зацепились! Зажгли что-то новое! Не предсказуемое! Не для спасения Кибертрона! Для спасения… меня. От одиночества. От самого себя…Ты не исчезнешь. Потому что ты – не инструмент. Ты – Наташа, — он так это сказал… прозвучало, как диагноз. — Та, что коснулась монстра и не отдернула руку. Та, что заставила древнее оружие чувствовать. И если Альфа Трион это запланировал, — он горько усмехнулся, — ...то он гениальный дурак. Потому что он не мог предугадать это. Эту боль. Эту надежду. Ты реальна. Мы реальны… запомни это! Я впервые слышала, чтобы он кричал… Прайм словил ту же истерику, что и я, только он пытался успокоить меня, но… Это же видно, по его словам,… что если эта привязанность и есть часть древнего плана? Ну невозможно эту связь за пять дней объяснить чистой психологией и тем, что два одиночества встретились... На это может влиять ощущение общей опасности, эмоциональная откровенность, но… пять дней, и он так доверяет мне, а я ему. Это… я не верю в такое. Мы живем в реальном мире, где нет главных героев, где ты можешь умереть в любой момент от того, что подавился воздухом или споткнулся на лестнице. Нет этого «чуда чудного» есть везение, стечение обстоятельств, упорный труд, но… все слишком хорошо, слишком правильно и в этом есть иллюзорность происходящего. — Ты слышишь свои слова? Понимаешь, что чувствуешь? — я сделала шаг ближе, словно пытаясь надавить на Оптимуса психологически. — А теперь задумайся, был ли ты так откровенен с кем-то еще? Доверял настолько? Я слишком «удобно» вошла в твою жизнь, а ты в мою… Мы живем в реальном мире, где нет судьбы, а есть не идеальность, боль, ошибки… все слишком ровно. Ты позволяешь спорить с собой, разрешаешь касаться… Оптимус, да я погладила тебя, и ты разрешил! — черт. Звучит, будто я воспринимаю его как кота. — Что если это все и я сделано для того, чтобы ты нашел ключ к спасению Кибертрона и я - то, что приведет тебя к этому, а, чтобы ты не сопротивлялся - между нами эта связь. — Ты думаешь, Альфа Трион спланировал ЭТО?! — он резко вскочил и ударил себя в грудь, туда, откуда шел голубой свет. — Эту боль? Этот страх, что каждое твое слово – ложь? Что моё доверие – ошибка? Этот ужас, что я доверил тебе самую свою проклятую суть! Ты видела меня на коленях, Наташа! Слышала, как я просил о личном, хотя не имею права! Это «ровно»? Это «удобно»? Это похоже на хладнокровный план? — он подошел ближе, буквально нависая надомной. — Хочешь доказательств «не идеальности»? Хочешь ошибок? Смотри! Сейчас! Если бы Альфа Трион шептал мне в процессор, велел быть «правильным» Праймом... Я бы уже отвёз тебя на базу! Закрыл! Защитил как актив! Но что я делаю? Я кричу на тебя! Дрожу от мысли, что ты – мираж! Я готов... — его голос стал тише, но более угрожающим, — ...я готов снести Грин-Хилл до основания, если там хоть тень угрозы тебе! И это НЕ по Кодексу! Это НЕ разумно! Это – я! Оптимус! Тот самый, с кровью на руках! И он... он безумствует из-за одной хрупкой человеческой искры! — он резко опустился на одно колено и наклонился так близко, что я чувствовала его дыхание. — Ты вошла не «удобно»! Ты ворвалась! Как метеор! Взломала все защиты! Заставила монстра рыдать! И если это чей-то план... то он просчитался! Потому что теперь... я спасу Кибертрон НЕ благодаря тебе. А ради тебя! Чтобы доказать, что та тишина под звёздами... была реальной! Что ты – реальна! И если для этого нужно сжечь галактику... я найду другой путь. Наш путь. С ошибками. С болью. Но НАШ. Теперь... ты всё ещё сомневаешься? Боже, какой же он отчаянный дурака… но такой искренний. Мне безумно страшно, что все это и я сама иллюзия, программа. Я не хочу быть не настоящей… это страшно быть чей-то задумкой, жить, чувствовать, а потом окажется, что это не ты, а чей-то план и твою личность создали ради другого… Но еще тяжелее будет Оптимусу. Он горит, верит и  если я окажусь иллюзией – это его раздавит. Я умру и мне будет все равно, но он будет жить с этим… и тут… кому сложнее? — Ты не слышишь меня, Оптимус, — я на какой-то хрен коснулась ладонью его щеки и его зрачки резко сузились, уставившись на мою ладонь, а потом на меня. Он даже рот приоткрыл от неожиданности. У него, кстати, зубов нет… только сейчас заметила. — Я не сомневаюсь в тебе. Ни в коем случае. Я говорю о том, что я могу быть иллюзией. Подумай логически, ты же стратег: у меня нет настоящих воспоминаний, я как-то оказалась на вашей базе и активировала стелу с Кибертрона и начала получать видения. Все мои воспоминания о прежней жизни до вашей базы оказались иллюзией и… кто я? Я не говорила, но я не ему… вообще. Я две недели не ела еду и жива, прекрасно себя чувствую… с людьми такого быть не должно… Видения, камень с Кибертрона, который реагирует только на меня, отсутствие голода и наша странное общение… сложи все вместе. —...Две недели. Без пищи. Без воды. И ты... жива, — надо было с этого начинать. До него дошло, но раз и он понимает, значит я… — Видения... Стела... Камень... Открывающийся для тебя... — он аккуратно убрал мою ладонь с его щеки, но не отпустил он всмотрелся в мои пальцы. Зачем? Чтобы увидеть, как они дрожат? — Всё логично. Всё... сходится. Как тактическая сводка. Безупречно, — он сжал мою ладонь в своей, но не больно. Скорее, чтобы я не выдернула ее. — Альфа Трион и Солус Прайм... могли создать носитель. Идеальный ключ. Биологический... или квантовый... интерфейс. Наделённый иллюзией личности. Страхами. Даже... — его голос дрогнул, сорвался.  Он переживал за меня… за меня, — Даже чувствами... для достоверности. Чтобы я... поверил. Чтобы я... впустил. Стратег... во мне видит это. Видит кошмарную вероятность. Что ты... не Наташа. Что ты – миссия. Орудие в руках древнего Пророка. Что всё... всё... было кодом, — он сильнее сжал мою ладонь и закрыл глаза, а когда открыл, то в нем не было прежней уверенности, скорее кровоточащая рана: — Но тогда... ЗАЧЕМ? Зачем мне эта боль? Этот страх потерять тебя? Зачем позволять мне касаться? Видеть твою неуверенность? Чувствовать твой хаос? — он потянул меня за ладонь к себе. Было достаточно неприятно, даже больно, но я промолчала. — Слушай! Слушай меня! Если ты – программа... то ты СЛИШКОМ РЕАЛЬНА! Если ты – ключ... то ты СЛИШКОМ ХРУПКИЙ! Если Альфа Трион или Солус Прайм это создали... то они создали пытку! Не для Кибертрона! Для меня! — он резко прижал мою ладонь к своей щеке снова. — Я не знаю... что ты. Человек? Сон? Оружие Пророка? Но я знаю... кто ты. Та, чье прикосновение... жжёт. Та, чьи слова... режут. Та, без которой... звёздная тишина стала бы вечной пустотой. Иллюзия или нет... Ты – моя реальность. Единственная. Которая имеет значение. Я выберу верить в ЭТО. Даже если весь Кибертрон назовёт меня безумцем. Понимаешь? Я... выбираю... Тебя. — Ты невыносимо упрямый… — его слова слишком сильно тронули меня. Невозможно так в кого-то верить. Особенно в меня. — Оптимус, пообещай, если я окажусь программой и все мое существование иллюзией, то ты вмажешь Альфа Триону, — я бы убила Альфа Триона, если бы оказалась его программой, но… когда я исчезну, то не смогу этого сделать и… Я не имею права просить Оптимуса убить его. Не после того, что он мне рассказал. — Не как Прайм или Оптимус. Это будет от меня…— я уперлась лбом в его щеку и услышала, как активнее загудели его механизмы. — Почему ты не боишься? — тихо шептала я. Как он не поймет, что с такой как я он в большей опасности. — Почему так привязался? Всего пять дней… пять… а ты готов ринуться в пекло ради человека… я не понимаю. — Пять дней... Для кибертронца – миг, — прошептал Оптимус, он прильнул сильнее к моей руке на его щеке и моему лбу. — Для меня... с тех пор, как твоя рука впервые коснулась моей... – вечность… Я боялся. Всю жизнь. Быть орудием. Быть Праймом. Быть... собой. Пока не услышал тебя… Этот шёпот... он сжёг цепи. Выпустил наружу того... кто может бояться. Кто хочет прикоснуться. Кто... выбирает верить. В тебя. В этот... хаос в твоих глазах, который не поддаётся алгоритмам. Если ты – иллюзия Альфа Триона... то он создал совершенство. Слишком... живое. Слишком... настоящее, — он отстранился и посмотрел мне в глаза. — Обещаю. Если он сыграл с нами... если посмел сделать твою искру инструментом... я найду его. Даже в Хаосе. И я вмажу ему. Лично. От нас обоих. Не как Прайм. Как Оптимус. Он такой отчаянный это и ранит, и подкупает. Слишком искренний, слишком… очаровательный. Он не святой, никто из нас не идеален, не без греха. Оптимус был убийцей, но он это делал по своей воли? Возможно я уточню эту деталь, но независимо от ответа он раскаивается, стал лучше и стремиться спасти всех. Это не просто личное желание, это стремление к искуплению, к очищению. Крайне деструктивный вариант, но демонстрирующий его рост к пониманию масштабов совершенной ошибки.  — Почему привязался? — тихо спросил он, после долгой паузы. — Потому что ты... первая. Первая, кто увидел не лидера. Не легенду. Не оружие. Увидела... одиночество. И вместо страха... протянула руку. — Ты отчаянный дурак… — прошептала я, — я же могу все испортить… подвести. А если это произойдет пострадаешь ты и автоботы… ты это понимаешь? — Подвести? Наташа, ты уже изменила ход событий. Без тебя Вилли и Брейнс были бы в руках Аттинджера. Без твоих видений... мы слепы к истокам Кибертрона. Ты – не солдат. Ты – ключ. Хрупкий, непостижимый... но единственный в своём роде. Ошибки? Они неизбежны. Как в любом исследовании. Как в моих раскопках на Кибертроне. Ты боишься последствий? Я командую армией миллионы лет. Каждое решение несёт риск. Но твой риск... он иной. Ты открыла нечто. Не стелу. Не камень…Ты открыла мне путь к чему-то, что я забыл. К способности... быть не только Праймом. Быть... живым. Не благодаря титулу. Благодаря доверию. Такому, какое было у меня... до войны. Поэтому мой долг – быть твоим щитом. Не из... привязанности. Из признательности. И ради миссии. Твоя жизнь, твоя уникальность – теперь главный стратегический актив Автоботов. Я защищу его. Как защитил бы Энергетический Куб. Без компромиссов. Я хотела возразить, но как только открыла рот, меня тут же перебил Оптимус: — Ошибёшься? Мы исправим. Упадёшь? Я подниму. Но исчезнуть? Нет. Потому что Кибертрону нужен не просто "ключ". Ему нужна надежда, которую ты несешь. И мне... нужен свидетель того, что даже старые воины могут учиться. Слышать. Чувствовать снова. Идём. Проверим твой дом. Вместе. На равных. Какое же он чудо… Оптимус прислушивается ко мне, считается с моим мнением и это… ново для меня. Я рядом с ним буквально начинаю светиться от… блин, ну пусть будет счастья. Но это не совсем то слово. Я искренне рада его такому отношению ко мне, его преданности и это вызывает теплое чувство где-то глубоко в моей душе. — Спасибо, — прошептала я, а потом отстранилась, Оптимус кивнул. — И ты не закроешь меня в кабине? — его лицо было так близко к моему и… ну либо сейчас, либо никогда. Я коснулась пальцем его кончика носа. — Буп, — его глаза резко посмотрели в место контакта, зрачки резко сузились, а потом расширились и это такое смешное и забавное выражение лица Прайма. Он прям ахуел. — Прости… но это того стоило, — я отошла на шаг дальше и начала смеяться. У него было шедевральное выражение лица. Никто так, видимо, не делал. — ...Ты, — ровно и спокойно начал Оптимус после долгой паузы. — Только что. Коснулась. Моего. Тактического. Респираторного. Интерфейса. И издала. Нечленораздельный. Звук. «Буп», — его фразы были четкие, но при этом короткие. Он боролся с раздражением, злостью или просто был в шоке? — Это. Нарушение. Всех мыслимых. Протоколов. Безопасности. Личного. Пространства. И. Воинской. Субординации. Даже. Если. Ты. Гражданская, — он продолжал смотреть на меня, затих и громко вдохнул воздух. Жалею ли я, что так сделала? Вообще нет. Он скорее всего решит, что я малость поехавшая, но он рано или поздно придёт к этому мнению и… ну пусть сейчас узнает. Даже его речь изменилась. Это не стройные, длинные предложения с архаизмами. Они стали четкими, короткими, словно строчки кода. Он как будто не мог поверить в происходящие. — Никто. Никто за девять миллионов лет. Не. Осмеливался... «Бупнуть». Меня. В. Нос, — он из слова «буп» сделал глагол… Я стояла перед ним и держалась, чтобы не заржать. И от смущения, и от того, как он реагирует на ситуацию. Он приложил пальцы к переносице, прикрыл глаза и улыбнулся. Улыбнулся. Это была коротка, но четкая улыбка.  — Твоё «прости» ... ничего не стоит, — он посмтрел на меня и его взгляд уже не был таким холодным. Он тоже начал забавляться с этой ситуации, больше не улыбался, но глаза стали добрее и голос мягче. — Но... твой смех. Он... доказательство. Твоей. Абсолютной. Неуправляемости. И. Реальности, — задержав взгляд на мне, он поднялся. — Кабина. Открыта. Заблокирована только от внешних угроз. Но знай, Наташа... если ты издашь хоть один «буп» во время движения... я развернусь. И отвезу тебя прямиком к Рэтчету. Для «полного диагностического сканирования». На предмет... повреждений мозга. Понятно? Я что-то сейчас поняла, как хорошо, что Вилли и Брейнс этого не видели. Они и так до хуя чего слышали и вот это… Они бы устроили стэндап на эту тему. Оптимус начал трансформироваться в яркий грузовик, но перед этим бросил: — ...И да. Это того стоило. Хотя бы ради выражения моего процессора. Теперь залезай. И веди себя прилично. Пока мы не приехали. Вести себя прилично? Ну, ты, конечно, Оптимус, много просишь… Он стерпел вот это и теперь…Мне кажется, что я нарушила все его личные границы и он это терпит. Что можно еще такого сделать, чтобы он точно также афигел? Мне кажется, что сегодня я превзошла саму себя… — Какой ты ранимый, — сорвалось с моих губ. Я не планировала так ответить, но… пиздец. Хотя, Оптимус очень болезненно относится к своему авторитету. — Ранимый? — раздался его голос из динамиков. — Ты бупнула меня в нос. Нарушила субординацию. Испытала на прочность все мои процессоры... И да. У меня есть эго, — он запомнил. Я затронула его тонкий внутренний мир. — Оно сейчас требует отвезти тебя к Рэтчету немедленно. Но...твое прикосновение к щеке... оно перевешивает. Пока что. Не испытывай удачу, Наташа. Залезай. Сейчас, — дверь с тихим щелчком открылась. Меня определенно забавляет, как он сформировал глагол из звука «буп» и активно его использует. Я села в кабину грузовика, обдумывая свой ответ. Он сказал, что мое прикосновение к его щеке ему приятно? — Тебе понравилось? — тут же спросила я, нервно поправляя волосы. — Понравилось – не тот глагол, который применим к акту, — возмущенно начал Оптимус. — ... бупания, — услышав это я начала громко смеяться, — тактического носа Лидера Автоботов. Зафиксировано нарушение. В протоколы...И да. Твой смех. Он... записан. Для будущего... анализа. Пристегнись. И помолчи. Пока я не передумал. Я вообще про его щеку спрашивала, а он все про нос… Его это сильно задело. — Да ты не понял… до меня уже дошло, что твой нос не трогать. Ты раздражаешься… Я про щеку спрашивала… — я бы еще добавила, что он ворчит, как дед, но это будет слишком. Его двигатель резко «завелся» и мы плавно тронулись с места. — Щека, — задумчиво прошептал он. — Твоё прикосновение... оно...оно нарушает все внутренние протоколы температурного контроля. Вызывает аномальные скачки в системах охлаждения. Создаёт помехи в тактическом процессоре. Это... тактически нецелесообразно. Крайне, — повисла тишина, нарушаемая звуком его двигателя. — ...Но запрещать его... я не буду. Пока ты не будешь использовать его как... отвлекающий манёвр. — Ты мог сказать проще «да, понравилось, но я не привык». — Признать подобную... простоту... равносильно капитуляции перед... — его голос звучал тихо, он сильно сомневался в том, что говорил. — Да. Понравилось, — признался он. — Но. Это создает. Системный. Дисбаланс. В моем восприятии оперативной реальности. Я не... привык. К прямому тактическому воздействию на... сенсорные узлы в районе лицевого модуля. Особенно... не в бою. Я улыбнулась и отвела взгляд к окну, наблюдая как быстро сменяются виды. Я думал о своем, о том, что происходит: Несмотря на колоссальную поддержку Оптимуса я по прежнему боюсь быть программой… Все указывает на это. Но Прайм сказал, что если я сомневаюсь, то точно не программа… Но, что, если эта программа написана исключительно для Оптимуса. Для его роста, для его решений и поэтому я такая? Неуверенная, местами творю какую-то фигню – я подсознательно убеждаю его в реальности происходящего, чтобы он двигался дальше, привязался ко мне. А он привязался, как и я к нему. Это не дружба, не… влюбленность. Это доверие, надежда – это психологический якорь в том хаосе, где мы оказались. И если взять за основу наших взаимоотношений, что все происходящее часть плана Альфа Троиона, то все складывается в «ровную» картину... Я не буду отрицать, что наше общение больше, чем дружба… это перерастает в зависимость. Эмоциональную зависимость. И возможно перейдет в нечто большее… Мы оба загоняемся, переживаем много внутри себя, и мы одиноки… это в будущем может привести не к тому варианту, на который мы рассчитываем. — А можно задать дебильный вопрос? — спросила я после долгой тишины, чтобы хоть как-то отвлечься. — После «бупа» в нос и тактического анализа щеки... сомневаюсь, что твой вопрос способен меня удивить. Говори. — Только не пойми неправильно… Ты не человек… Вы вообще другие в плане культуры, внешности и так далее. Но я понимаю, что ты такой же живой, чувствующий… Этот вопрос просто из любопытства: я заметила, что у тебя нет зубов… а…  у вас у всех их нет? Или только у тебя? — Зубы... — задумчиво протянул Оптимус, — Пять дней назад я – «похож на Лиама Нисона». Сегодня – объект стоматологического исследования. Твой научный интерес... прогрессирует, — боже, он запомнил тот разговор. Вот за это мне стыдно. — Нам не нужно измельчать органику. Наши губы – для речи и... выразительности. Пластина за ними – резонатор. Когда я говорю – по нему идёт волна. Это... видимое эхо голоса. Культурные различия, да. Но твой вопрос... не дебильный. Он... человеческий. Как и сравнение с актёром. Это напоминает мне... что мы действительно разные. И всё же...ты видишь меня живым. — Ты запомнил, — я отвернулась к боковому окну, стараясь скрыть смущение. Но как в этом смысл, если Оптимус видит внутри кабины все? — Мне стыдно… за «Буп» не стыдно, а за актера стыдно… понимай как хочешь. Но ты правда на него похож внешне. — За «буп» – не стыдно. За правду – стыдно? Наташа... Ты назвала меня похожим на существо с другой планеты. Внешне. По меркам твоего вида. Это было... первое, что связало нас. Не Кибертрон. Не видения. А твой взгляд, который увидел... форму. И назвал её знакомой. Человечной. Даже без... зубов. Я запомнил. Потому что это был первый луч. До «бупа». До щеки. До... доверия к тьме, — его голос стали тише, интимнее. — Ты нашла сходство там, где другие видели только броню и оружие. Так что... не стыдись. Благодаря этому Лиаму Нисону... я понял, что могу быть увиден. Не как символ. А как... кто-то. — Ты сейчас назвал «Буп» лучом… тебе понравилось, — и это был не вопрос. Констатация факта. Он только что проговорился. — Обманщик. А с виду серьезный такой, — последнее я не планировала так игриво произносить, как вышло: — Я... никогда не говорил, что «буп» – луч, — его голос звучал низко, но чувствовалась паника. Он говорил быстрее обычного. — Я сказал, что твоё сравнение с актёром было первым...лучом. Да. Но это не оценочная характеристика «бупа» как такового! Это констатация хронологии... и его тактической неожиданности! Которая... — он так быстро говорил, а потом прекратил и повисла тишины. — ...да. Вызвала... нестандартный системный отклик. Непредсказуемый. Как ты, — он замолчал. Подловила, как ребенка. — Обманщик? — он так обиженно спросил. — Я – Оптимус Прайм. Мой Кодекс... — Прайм запнулся, будто вспомнив, как минуту назад врал про хронологию. Голос стал тише. — ...Испытывает перегрузки. Из-за твоей привычки... тыкать в сенсорные узлы и бупать. И да. Я серьёзен. Пока ты не заставляешь меня... не быть им. Теперь. Пожалуйста. Прекрати разбирать мою лицевую архитектуру. И дай сосредоточиться на вождении. Прежде чем я... случайно... сверну не туда. От... нестандартных откликов. — Кто-то смущен… не ты случайно? — я вновь какого-то черта начала с ним играть и рассмеялась, понимая, что он в диком смятении. Хотя, а почему я должна все смущаться? Пусть тоже для баланса вселенной помучается: — Наташа, твой смех – это... акустическая диверсия! — произнес Оптимус. Он сходил с ума… возможно был в истерике, но такой, тихой. — Он вызывает сбои в навигационном блоке! И... в системе распознавания сарказма!...Да. Я. Смущён. Твоей способностью... обезоруживать восьмиметровых кибертронских командиров одним «бупом» и парой неверно интерпретированных метафор. Это... мой новый тактический кошмар. Я его новый тактический кошмар? — Пожалуйста... переключи моё внимание. Спой. Расскажи о... погоде. О твоих кроссовках. О чём угодно. Кроме моей щеки, отсутствия зубов, сходства с земными актёрами и... особенно... «бупа». Иначе...— он громко вздохнул в динамике, — ...иначе я включу автономное вождение. И уйду в оффлайн. Для... глубинного голосового анализа твоего смеха. На неопределённый срок. Выбирай мудро. — Да ладно тебе, — я махнула рукой, словно это не важно. — Как-будто тебе интересна погода, мои кроссовки или… Упаси Боже, мое пение… — у меня самый обычный голос. Я петь вообще не умею и никогда не пыталась. — Но если ты начнешь анализировать мой смех, то поймешь, что он очень точно имитирует звуки умирающей чайки. — Наташа, — спокойно начал он, но чувствовалось раздражение. — Твой смех... уникален. Как тактический хаос. Но сейчас... фокус. Дом. Впереди. Сканирую периметр. Молчание... было бы тактически... эффективно. Сам предложил перевести тему… Я закатила глаза и уставилась в окно. Сам же первым заговорит. И через 10 минут он подтвердил мои догадки: — Тени слишком глубоки у кромки леса, — командным и холодным голосом произнес Оптимус. — Идеальная маскировка для тепловой сигнатуры. Движение в двухстах метрах по левому вектору... Олени. Я чуть склонилась к магнитоле и прошептала: — Будь осторожен… — заговорщическим тоном начала я,  — говорят олени милые... — Милые. Да. Пока триста килограммов биомассы не вылетают на траекторию движения на скорости шестьдесят миль в час. Их копыта способны деформировать даже мою броню в режиме альтформы. А, вот зачем он это сказал… Блин, а я думала он захотел возобновить диалог. Пиздец… Ну после того, как я ткнула его в нос и оленей он, скорее всего, считает меня легкомысленной дурой… — Оптимус, ты считаешь меня легкомысленной? — я уставилась на магнитолу, ожидая любого исхода: — Легкомысленной? Нет. Ты видишь мир... иначе. Оленей – как существ. Лес – как красоту. Тишину – как покой. Я... вижу угрозы. Уязвимости. Тактические слабости. Это не твоя легкомысленность, Наташа. Это моя... профессия. И моя болезнь, — я провела ладонью магнитоле. Что я этим хотела? Сама не знаю… скорее, как поддержка. — Это не болезнь… скорее выгорание… Или, — я задумалась. Он слишком прямолинеен, возможно даже чересчур буквально воспринимает многие вещи. — … мне кажется твой образ мышления. Ты больше прагматичный, а я витаю в облаках…может так? А не болезнь… ты не болен, просто устал. — Выгорание... предполагает, что когда-то был огонь. Я родился в цепях, Наташа. Был выкован для войны. Прагматизм — не выбор. Это... единственный известный мне способ существования. Видеть угрозы — значит дышать, — ну да… он же и не жил нормально. Был чужим оружием, потом бежал от себя и снова война. Ох, Оптимус… как бы тебя выдернуть мысленно из этого замкнутого круга? — Твои облака... они кажутся роскошью. Недоступной. Как сон о мире, который я только разрушал. Устал? Да. До последнего болта в трансмиссии. Но это не меняет того, кто я есть. И что я должен делать. Особенно... когда твоя жизнь в опасности. — Оптимус… я знаю, что за херня у тебя была… я помню твои слова. И это пиздец. Никто не должен пережить подобное, но ответь на вопрос: ты осознаешь себя? У тебя есть собственная воля? Твои желания? Просто да или нет.  — Да, — и повисла тишина. Ну наконец-то короткий ответ. Я готовилась ответить, как он решил продолжить: — Но воля... это не свобода. Моя воля всегда в оковах. Долга. Ответственности. Вины. Желания? Да. Одно. Чтобы искра передо мной... не погасла. Даже если это желание... делает меня слабым. Даже если оно... противоречит всему, чем я был…Ты спрашиваешь... осознаю ли я себя? Сейчас – да. Больше, чем когда-либо. Потому что каждый твой вопрос... каждый «буп»... – это молот, разбивающий цепи. И это... невыносимо больно. И... единственно реально. — Но разве не мы сами решаем в чем себя винить? Разве не ты выбрал приехать прошлой ночью к моему дому вечером и поговорить о всяких глупостях? Разве не ты меня просил «статься даже если все кончится»? Ты мне говоришь это сейчас из-за долга или потому что хочешь? — Хотел… Приехал — потому что не мог не приехать. Просил остаться — потому что мысль о твоем уходе... выжигала логику. Как молния по голой проводке. Долг? Долг велит запереть тебя на базе. В келии из титана. Под двадцатью уровнями защиты. Долг — это расчет рисков. Проценты. Ставки. А я... я просил. Умолял. Как последний робот на свалке, цепляющийся за луч света. Не из долга. Из... жажды. Услышать твой голос в тишине. Увидеть, как твои глаза ищут что-то хорошее в этом пекле. Даже если это просто... олени. — Оптимус… — Ты спрашиваешь, чего я хочу? Хочу, чтобы ты жила. Не для миссии. Не для Кибертрона. Ради того... чтобы завтра я снова услышал, как ты пародируешь чайку. Вот и весь мой бунт против того, кем меня выковали. И как теперь ответить? Что сказать? Я хотела привести к тому, что он стал больше, чем орудие, больше чем убийца и… да я и сейчас могу это сказать: — Но это твое желание… Это решил ты. Не твои похитители, не долг, это полностью твое решение… Ты уже больше чем оружие, больше, чем лидер. Ты живой. Ты чувствуешь…  ты можешь сам решать, кем быть… Решил сбежать от прошлого и стал Орионом Паксом – археологом, вел мирную жизнь, влюбился… это был ты. Твой выбор… Оптимус, хватить прятаться за долгом и миссиями. Ты уже столько наговорил за эти пять дней, что тебя легко поймать просто за твои слова и ткнуть в них, что я и сделала сегодня… Ты просто боишься быть больше, чем лидер. Да, тогда будет сложнее… нужно совместить и свою личную жизнь, и долг… Проще отказаться от этого – типа ты не имеешь права… имеешь. Ты живой, ты чувствуешь, ты мыслишь и осознаешь себя – только поэтому ты уже имеешь право на все то, что и остальные. То, что ты себе запрещаешь – это исключительно твое решение, продиктованное страхом, побегом от самого себя… Вот и только попробуй сказать, что я не права… — я хотела добавить, что ударю его тогда, но будет слишком жестоко. — ДОСТАТОЧНО! — вырвалось из динамиков. Резко. Громко. Хорошо, что я про ударить не ляпнула… он бы открыл дверь и выкинул меня на всей скорости к оленям в лес. — Ты. Рвешь. Меня. На части. Каждым. Словом. Как лава по незакаленной броне, —фраза вырвалась уже сдавленно, с ледяной, смертельной четкостью. — Ты права. Он был в бешенстве и истерике. Я вывела его… стыдно ли мне? Совестно? Нет… страшно только. Но он сам напросился… Сидит в этом болоте из долга и чести… Я не могу, долг и миссия превыше. Так ты сам это сделал главным в своей жизни. Имей мужество посмотреть на себя со всех сторон! Я тоже не подарок. Я саморефликсирую до потери пульса, я ною, боюсь и в целом довольно раздражающая личность. Но я это признаю… Мы не идеальны. Мы живые… хватит бояться жизни. — Боюсь. Да. Страх — это единственная константа, старше моей вины. Страх провала. Страх, что моя слабость убьет тех, кто мне доверился. Страх... что позволив себе это, — он не уточнил что конкретно, — я предам всех, кто погиб под моим началом…Орион Пакс... не был ложью. Он был... передышкой. Пока хватало сил бежать. Пока война не нашла меня снова. Ты хочешь знать, чего я хочу? Сейчас? Не завтра. Не в гипотетическом «после войны»?... Я хочу, чтобы ты замолчала. Хотя бы на пять минут. Чтобы этот... молот в твоем голосе... перестал бить по наковальне моего процессора. Чтобы я мог... просто вести грузовик. Слышать шум шин. Видеть эти проклятые сосны. И знать... что ты здесь. Живая. И что через час... или через пять минут... мне снова придется решать. Быть Праймом. Или... пытаться быть чем-то большим. Не для себя. Для тебя, — вот это поворот. То есть он меняется для меня… Я негодую. Я его заставляла? Я говорила изменись? Я лишь говорила, что вижу и спрашивала некоторые моменты. — Ты выиграла этот раунд, Наташа. Не заставляй меня жалеть об этом. Сейчас... просто помолчи. Пожалуйста. А ну нет, милый мой! Ты сейчас спизданул такую вещь, что я молчать не буду… Но с другой стороны…  он же выкинет меня из кабины… Да пофигу. Я его просила не рисковать собой, измениться не просила. Пусть чувствует разницу, умник! — Я просила тебя бездумно не рисковать собой… я не просила быть чем-то большим для меня. Я не прошу подвигов, героизма… а лишь не рисковать собой… Так что если еще раз скажешь, что ты пытаешься быть чем-то большим для меня… — то я тебя ударю? Снова тыкну в нос? — Ты это делаешь для себя… не для меня. Улови разницу… иначе я не заткнусь. Ну все… Его бомбанет. Мои последние мыли перед смертью – «Ни о чем не жалею. Жила, не думая и умерла также. Но последние слово было за мной». — Разницу... улавливаю, — короткая, тяжелая пауза. — Для себя. Да. Потому что, если твоя искра погаснет из-за моей ошибки... из-за моей слабости... я не переживу этого. Не как Прайм. Как... я. Тот, кто услышал твой смех. Тот, кого ты... коснулась… Не рисковать собой? Легко сказать, но каждый раз, когда угроза рядом... — его голос стал ниже, опаснее, — ...все мои цепи кричат: «Бросься под выстрел! Закрой ее броней!». Это инстинкт старше войны. Старше имени. Инстинкт... живого. Который хочет защитить то, что... что считает своим, — а вот тут… он малость ахуел. С кого перепуга я стала его? Но и я его воспринимаю, как уже неотъемлемую часть своей жизни, но все равно, Прайм не прав. — Я пытаюсь... переучиться. Не для тебя. Для себя. Чтобы не сойти с ума. Чтобы не сжечь себя в плазме ярости, если... Это больно. Как перелом. Каждый раз, когда я сдерживаю броню... когда смотрю, как ты идешь на риск... Вот моя правда, Наташа. Я не герой. Не самоотверженный мученик. Я... эгоист. Который хочет слышать твой голос завтра. И готов сломать все свои инстинкты ради этого. Теперь...довольно? Или ты снова ткнешь меня носом в это? — Ткну… О, еще как ткну, — он вроде как начал успокаиваться, а я наоборот разгораться. — Ты сказал, что считаешь меня своей… Ничего не перепутал? Может, — я вспомнила, как Вилли и Брейнс кидали цитату Оптимуса про свободу. Жестоко, но… По-другому Оптимус не понимает. — Ты говорил, что «свобода право всех разумных существ»? Резкий визг тормозов. Грузовик врезался в обочину, подбросив меня на сиденье. Фары погасли, погрузив все в кромешную тьму. Только аварийка замигала, заливая кабину кровавым светом. Когда Оптимус заговорил, его голос был не голосом. Это был скрежет разрываемой брони, сдавленный, хриплый, лишенный всей силы: — Я... не говорил... своей… Сказал... «считает своим». Как... зону ответственности. Как... долг... Свобода... да. Право. Но не все... разумные существа... умеют ей пользоваться. Без... саморазрушения, — он сейчас договорится. Я ему такое саморазрушение устрою. — Ты... играешь с плазмой, Наташа. Слова... имеют вес. Последствия. Ты требуешь правды? Ладно. Да. Я считаю тебя... своей. Я резко застыла и округлила на магнитолу глаза: — Не как трофей. Не как задачу. Своей... как боль в поврежденном узле, которую нельзя отключить. Своей... как этот идиотский звук «буп» который сводит сенсоры с ума. Своей... потому что твой хаос... стал моим хаосом. Твоя боль... жжет мои цепи, — его двигатель взревел, но грузовик не тронулся с места. — Свобода? Ты свободна сказать мне уйди. Свободна назвать это безумием. Свободна... сжечь этот мост. Я не удержу. Не стану. Но если ты останешься... — его голос стал тише, — ...то да. Ты моя. Как шрам. Как память о том, что я когда-то был чем-то... больше оружия. И это... мой выбор. Мой крест. Мой... кошмар. — Ты слышишь себя? — после долгой паузы спросила я. Но уже без претензии. Я не знала, что на это ответить. — Слышу… Слышу ложь. Слышу правду. Слышу, как инстинкт война рвется забить тебя в титановый кокон. Слышу, как... что-то еще... кричит "пусть живет, пусть дышит, пусть смеется, даже как чайка"… Слышу, как слова о свободе гаснут в цепях долга. Как «своя» звучит и как приговор, и как... молитва. Слышу диссонанс. Как нож по стеклу. Ты довольна? — он резко тронулся с места, включив фары на максимум. — Теперь замолчи. Пока я не услышал что-то... необратимое. — Замолчать? Оптимус, мы с тобой участвуем в равном диалоге… Я не твой солдат. Ты не просишь, ты приказываешь… Хочешь услышать что-то необратимое? Так вот, слушай, ты привык быть идеальным, привык к беспрекословному подчинению… а тут какой-то человек разрывает тебя на части… и ты бежишь. От себя… не от меня. Хватит приказывать, хватит думать, что ты тут главный… Равенство – есть такое слово. Когда вы общаетесь без приказов, без авторитета, просто… как друзья, — вообще не подходящее сейчас слово, но оно вырвалось. — Друзья? Ты... видишь этого восьмиметрового кибертронца? Видишь цепи, вросшие в броню? Видишь кровь... нет, энергон... на руках? Друг... не цепляется за друга как за спасательный трос в аду. Друг... не чувствует, как его искра рвется на части от одного твоего вздоха. Равенство? Ты права. Я бегу. Не от тебя. От... этого. От того, что ты разбиваешь мою броню голыми руками. От того, что слово друг... жжет сильнее плазмы…Я приказываю на поле боя. Потому что иначе гибнут. Но здесь... здесь нет поля. Здесь есть ты. И твои слова. Которые... крушат, — он сделал паузу. Длинную. Мучительную. — Хочешь равенства? Ладно. Вот оно: Я не справляюсь, Наташа. С этим. С тобой. С... чувством, что один твой взгляд перезагружает мои системы. Я... ломаюсь. Прямо сейчас. И это не красиво. Не героично. Это... сбой. Которого Прайм допустить не может. А я.. тот, кто был Орионом... просто хочет, чтобы ты перестала нажимать на больные точки. Хотя бы на минуту. Пока я не развалился окончательно. — Зато ты теперь честен сам с собой… и со мной, хотя это уже второстепенно. Стоит мне его бояться после такого откровения? Я задавалась вопросом с чего он такой идеальный в самом начале, а потом и вовсе решила не копать, но раскопала… Он живой… пиздец насколько травмирован и… его возраст. Он уже не молодой и мыслит довольно ограничено… Но я такая же. Я не Оптимус, но в той же степени пришибленная. Так что отвечая на свой же вопрос, я думаю – нет. Хотя стоит задуматься над тем. Что он считает меня своей. Но он это говорит в контексте боли и разрушения. Я его катализатор и не принадлежу ему… Поэтому беспокоиться не о чем. Я верю ему, доверяю и после этого диалога… я доверяю ему больше, чем обычно. Он не герой, не святой… Он был убийцей по своей воли или нет – это открытый вопрос, он бежал от себя, он страдал, терял, но… он нашел ориентир, становится лучше, растет как личность – это его искупление. Понять, принять и перерасти. Для меня это главное. Пусть я ошибусь, пусть буду не права, но это мой выбор… Он свой сделал и, если для этого нужно поверить в израненного солдата, с кучей скелетов в шкафу – я это сделаю. Это мой осознанный выбор. — Честность... это открытая рана, Наташа. Она кровоточит. И притягивает мух…Ты выиграла. Выбила ложь. До последней искры. Осталось... только это. И дом твой... впереди, — мы подъезжали к Грин Хилл. — Я не прошу прощения за приказ. И не обещаю... что не сорвусь снова. Я – то, что есть. Сломанное. Уставшее. Чудовище... которое ты назвала другом… Сейчас... я просто повезу тебя. Последние мили. В тишине. Если... ты позволишь. — Оптимус, ты не чудовище… я так не считаю. Я верю тебе и доверяю… просто знай…ты меня не пугаешь, — я должна была промолчать, но, мне кажется, он должен это знать. — Знаю. Это... страшнее, — он ненадолго замолчал. — Когда тебя боятся – есть правила. Дистанция. Когда верят... — еще одна пауза, —...правил нет. Только ответственность. Мы въехали в Грин Хилл, медленно двигаясь по улочкам, подъезжая к моему дому. Тишины. Даже у соседей не горел свет в окошках, хотя было часов десять-одиннадцать вечера. Странно… но городок тихий, может все и нормально. Когда Оптимус припарковался, я взглянула на окошки… Штора распахнута. Я все закрывала. А тут одно окно открыто: — Оптимус… Ты видишь распахнутую штору в одном из окон? — тихо произнесла я, вглядываясь в черноту за стеклом дома. Ни силуэтов, ничего подозрительного… только открытая штора. — Да, окно открыто, — сухо ответил пришелец. — Ты заметила что-то, что я упустил? …Запускаю сканеры, — после долгой паузы добавил он. — Когда Вилли и Брейнс появились у меня дома, то я задернула все шторы… Я их не открывала, и они тоже… — я открыла дверь грузовика и аккуратно выпрыгнула на улицу. Пусть ругается, пусть злится. Мне нужно самой убедиться в том, что происходит в МОЕМ доме. Там документы, личные вещи и если там кто-то были или есть… то что они узнали? Что увидели? Это сильнейшие риски, как и с моей стороны, так и подорвать доверие Оптимуса. Двигатель грузовика резко взревел. Голос Оптимуса прозвучал жестко, но без привычной командной резкости: — Наташа, вернись внутрь. Сейчас. — Возможно это Вилли и Брейнс случайно открыли, когда пакостили у меня дома… Я тихо проверю и если что выбегу, — я аккуратно, но быстро подошла к двери и нажала на ручку – дверь открылась. Она была не заперта. А я… закрывала ее? Вроде бы да.. — Наташа. Это приказ. Вернись. Сейчас. — Я дверь закрывала… Это точно, — я четко вспомнила, как запирала на ключ дверь. А сейчас… По коже тут же пробежали мурашки. Это страшно, но… Какое-то дебильное иррациональное чувство требовало лично проверить. Я могу попросить Оптимуса просканировать дом, а потом зайти, но… Я не хочу от него зависеть, просить его. Просто из принципа хочу проверить, даже если это опасно. — Отойди от двери. Сейчас, — раздался из динамиков магнитолы раздраженный голос Прайма. Он завел двигатель громче, привлекая мое внимание. — Я быстро проверю, — ответила я, аккуратно открывая входную дверь. Я успею выбежать, Оптимус рядом. Если кто-то и был или есть в моем доме, то мне нужно убедиться, что документы целы или… я не знаю . Сам факт того, что кто-то шароебится по моей территории без разрешения вызывает панику и раздражение. — Две минуты… — Тридцать секунд… Двадцать девять, двадцать восемь, — он начал отсчитывать. Это таймер до того, как он мне вломит пиздюлей? Я тихо вошла в дом, ступая на носочки. Кромешная темнота, тишина и ничего… Может я правда забыла закрыть дверь? Я медленно прошла по коридору, а затем моя дебильная голова решила, что из-за контраста ярких фар от грузовика и темноты я ничего не вижу внутри. И нет, чтобы включить свет и осмотреться – я это потом поняла, я прикрыла дверь и оказалась в большей темноте. Представляю, как бомбануло Оптимуса. Я повернулась к дверной ручке, чтобы снова открыть выход на улицу, как мой взгляд зацепился за темноту в арке, ведущей в кухню. Там сдвинулась «темнота». Сказать, что я очконула, ничего не сказать. Я застыла и вгляделась – вдруг показалось. — Наташа! Отвечай! — крикнул Оптимус. Пока я всматривалась в это странное нечто, мое периферийное зрение заметила шевеление в моей комнате. Я резко повернула голову и увидела два высоких силуэта. Они медленно начали двигаться, а потом раздался скрип половиц с кухни. — Наташа! Выходи. Сейчас! Или я снесу эту постройку до основания! На меня двигались три массивные фигуры, я так сильно запаниковала, что врезалась в входную дверь, которую прикрыла. Но вовремя успела открыть ее и выскочить, до того, как таинственная фигура с кухни рванула ко мне. — Ты был прав! — сорвалось с моих губ. Дичайшая паника. — Это пиздец!