Потерянная память

Я пулей вылетела из дома, спотыкаясь на ступеньках. Сердце бешено билось в груди, в ушах стучал пульс… Паника. Дичайшая паника. Кто-то в моем доме, минимум три человека. Они шарились, смотрели, ждали… Оптимус был прав, и я должна признать это… И данный факт бьет по моему самолюбию. Он же говорил, что будет требовать и указывать, если я ошибусь… Пиздец. «Потеряла» дом, еще и с Оптимусом снова спорить… Я добежала до грузовика, Оптимус уже тогда понял, что происходит какая-то херня и… Боже, как же описать эту «кашу»: он словно частично трансформировался. Голова, руки, ноги – этого не было. Его части корпуса раздвинулись и появилось оружие, направленное на мой дом. — В прикрытие. Сейчас! — прокричал разгневанный Прайм. А куда бежать? За него? Дальше? В дом к соседям? Что вообще делать? А если начнется перестрелка? Я металась и мыслями, и в движениях, не зная, что делать. А потом все же встала за Оптимуса. — Три сигнатуры, — уже тише, больше себе, говорил Прайм. — Тип вооружения: человеческий. Класс угрозы: низкий. Но... твой дом — ловушка. — Если не ошибаюсь, — на яркий желтый свет от фар вышел высокий седой мужчина, похожий на хреновую версию Санта Клауса – Аттинджер, — Оптимус Прайм… — мужчина засунул руки в карманы своего черного костюма и вальяжно встал посередине крыльца. По бокам от него встали два военных. — Гарольд Аттинджер, — раздраженно, словно сквозь стиснутые «зубы», произнес Оптимус. — Объясни присутствие в жилище моей подопечной. Пока я не испепелил тебя и твоих солдат. — Как грубо, — мужчина вскинул вверх брови. — Мы не знакомы, но ты, судя по всему, знаешь меня… — он не боялся Оптимуса, или же делал вид. — Но не суть. Она, — он посмотрел в мою сторону, — твоя подопечная? И как вы познакомились? Или это тайна автоботов? — Знаю твоё досье. Ты — угроза. Она — под моей защитой. Этого достаточно, — его пушки загудели. Он реально выстрелит и убьет людей… и разнесет мой дом… Так, я дом в аренду снимаю. Я, конечно, все понимаю – опасность и все такое. Но у меня не так уж и много денег. Я работаю официанткой на неполный рабочий день, часть денег — это мои сбережения с прошлого… Их не хватит на ремонт и покрытие ущерба. Если меня убьют – мне будет искренне похуй, но я жива и как разбираться с тем, что мой дом разнесет Оптимус? Как это объяснить страховой компании? … Если я сейчас скажу, что меня волнует разрушение дома, а не безопасность – насколько сильно Прайм взбесится? Наверное, глупо, думать в такой момент о доме, вещах, но… Если я выживу, жизнь продолжится и будут последствия. А в лазить в долговую яму я не хочу. Я могла бы попросить родителей помочь, но очень долго с ними не говорила… с момента начала видений, если быть точнее. — Исчезни. Пока щедрость не кончилась, — продолжал Оптимус. Если он соберётся стрелять – я вмешаюсь. А пока буду молча наблюдать и ахриневать с того, что для меня важнее не собственная жизнь, а финансовые проблемы. — Ты знаешь мое досье, значит знаешь, чем я занимаюсь… Мы засекли в доме твой «подопечной» странные следы активности пришельцев… Но, раз Наташа Боуман, рожденная четырнадцатого декабря, тысяча девятьсот девяностого года, общается с автоботами… — он намеренно подчеркнул, что знает про меня больше, чем мы думаем. — В ее доме не следы десептиконов? Или ты, Оптимус Прайм, возьмешь за нее ответственность? — Ты коснулся ее имени, — с тихим гневом прошептал Оптимус.  Это – ошибка. Фатальная, — он начал трансформироваться и буквально через пару секунд перед Аттинджером стоял гигантский робот-пришелец. Оптимус резко опустился на одно колено пред ним, ударив кулаком в землю рядом с крыльцом. Спасибо, что не по крыльцу.  — Следы – твой призрак, Аттинджер. Тень паранойи на стенах. Но угрозу я вижу. Здесь. Сейчас. В твоей наглости, — его рука перестроилась в огромный бластер, направленный на людей. — Выбор прост. Отступи. Исчезни. Или...станешь пеплом на ветру, — угрожающе прошептал Прайм. — Ответственность? Я ее уже принял. За тебя. И за них, — он отстранился. Подошел ко мне, закрывая ногой. Его пушка была направлена на Гарольда. — Последний отсчет начался, Аттинджер. Убирайся. — Оптимус, мы все выполняем свои роли, — солдаты подняли вверх оружие, целясь в Оптимуса, но Гарольд их остановил. — Ты защищаешь наш мир от десептиконов, а я хочу спасти свой… Разве мы не похожи? Мы делаем одно и тоже, пусть и разными методами. Мы не враги, а… союзники. Ну, да, союзники. Вилли и Брейнса тоже для союза расчленить хотели? — Союзники? Ты играешь в игры, Аттинджер. Союзники не воруют технологии. Не охотятся на беззащитных. Не вторгаются в дома подопечных своих... номинальных соратников. Твои методы, Аттинджер, подрывают тот самый альянс, на который ты ссылаешься. Ты не спасаешь мир. Ты роешь ему могилу, — он опустил пушку, вернув свою привычную руку, но его нога по-прежнему пыталась полностью закрыть меня от Аттинджера. — Передай своим кукловодам в ЦРУ: следующий незваный визит к любому под моей защитой...станет последней ошибкой вашей карьеры. И жизни. Я не объявлю войну. Я просто сотру источник проблемы. Без предупреждения. Без шума. Выбор за тобой, Аттинджер. Мир... или пепел… — И это тот Великий Оптимус Прайм? — Гарольд медленно спустился по ступенькам, а за ним шли его солдаты, как псы. — Дипломатия, сострадание… Неужели ты так же жесток, как и… десептиконы? — он намеренно провоцировал Оптимуса. — А не ошиблись мы, что доверили свои жизни автоботам? Может, нам пора самим взять ответственность за свои жизни перед лицом инопланетного захватчика?  — Он тебя провоцирует, — сорвалось с моих губ. Аттинджер тут же посмотрел на меня. Я сегодня уже поссорилась с Оптимусом, чего терять-то: — Аттинджер, играешь как ребенок. Провести параллель с их врагами для того, чтобы вызвать чувство вины и замешательство? А может, есть разница между «ответственностью за свои жизни» и умением их действительно спасти? Если автоботы уйдут, сможет ли правительство защитить планету от десептиконов? Разве наши технологии так продвинуты?... Или твои слова не попытка диалога, а лишь провокация? — мужчина тут же сжал челюсть, подавляя раздражение и гнев. Доигралась… Хотя, чего это я? Они приперлись в мой дом без разрешения. Тут главная я. Мой дом – мои правила. — Жестокость? — после долгой паузы решил заговорить Оптимус. — Жестокость – это оставлять раненых на поле боя. Жестокость – это предавать доверившихся. Жестокость – это воровать технологии, зная, что они сожгут твой вид дотла, — он на мгновенье взглянул на меня, а затем вновь вернул сияющие голубые глаза к Гарольду и его солдатам. — Ты не говоришь от имени человечества, Аттинджер. Ты говоришь от имени страха и алчности, прикрытых флагом, — он сделал шаг ближе к солдатам, в этот раз сознательно психологически давя свой фигурой. — Сострадание? Оно было проявлено. Дипломатия? Ты получил свой ответ. Теперь ты получаешь истину…Великий? Нет. Я – солдат. Несовершенный. Ошибающийся, — он это говорит, потому что подействовали мои слова? Он настолько сильно меня слушал? — Но знающий разницу между защитой и разбоем. Между честью и предательством…Доверили жизни? Доверие заслуживают. Своими действиями. Не речами. Твои действия, Аттинджер... свидетельствуют лишь о готовности продать свой мир за призрачную силу… Уходи. Сейчас. Дай Бог, чтобы твой путь не пересекся с моим вновь, — Оптимус отошел ко мне, полностью заслонив собой. Пока они устраивали свои разборки, я тут задумалась: Грин Хилл откровенная жопа мира, отсюда люди уезжают, цены на жилье низкие, работы почти нет… но соседи-то у меня есть. Не во всех домах, но есть… и на звуки шума никто не выглянул? У меня во дворе стоит восьмиметровый пришелец… и это никто не видит? Тут живут великие слепые или глухие? Я не хочу, чтобы Оптимуса видели, но… чисто логически не сходится. Я так сильно задумалась, что пропустила то, что сказал Аттинджер Оптимусу и их дальнейший диалог. Они кивнули друг другу и военные ушли, а с ними и Гарольд. — Оптимус, сейчас не время, но тут в домах живут люди. Тебя могут увидеть… — я показала жестом какую-то фигню. — Можешь снова вернуться в форму грузовика? Оптимус следил за удаляющимся Аттинджером. Он посмотрел на меня и… был раздражен тем, что я рисковала. Его корпус уже начинает движение – не плавная трансформация, а стремительный коллапс формы. Пластины с громким скрежетом сдвинулись сжались, выстраивая знакомые контуры кабины. Звук громкий в ночной тишине, но быстрый. — Войди. В кабину. Сейчас, — раздраженно произнес Прайм. — Я сказал – войди! Я подошла к грузовику, но не села, понимая, что скорее всего он, сейчас меня запрет и мы уедем на базу. Мне понятны его мотивы, но: Аттинджер уже знает, что я под защитой Прайма и конфликтовать смысла нет. Он что-то мог найти в моем доме о видениях или… о боже… Мне срочно нужно домой проверить свою комнату. Там было дурацкое фото Оптимуса, которое я забрала у Леннокса. Фигня можно было бы подумать, но нет. Если Аттинджер его нашел, то это значит, что он больше понимает о характере нашего взаимодействия с Оптимусом. Ему же не придет в голову, что я взяла эту фотографию только от того, что Прайм там больно потешный… Для Аттинджера это будет сигнал к тому, что я не просто человек… да и мои записи о видениях. — Оптимус, — тихо произнесла я, понимая, что он в ярости. — Мне нужно в дом, я сейчас…, — но он не дал мне договорить: — Твой дом – поле боя. Каждый миг промедления – предательство твоей же безопасности. Ты ослушалась. Не моего приказа. Ослушалась инстинкта выживания. Аттинджер – не охотник за автоботами. Он архивариус страха. И ты добровольно вписала свое имя в его список. Ради чего? Доказать мне свою… независимость? — его голос стал жестче, холоднее. — Ты не ведаешь войны, которую он ведет. Грязь, что льется из его уст – лишь предвестник тюремной тишины, что он для тебя уготовил. Это – не дискуссия, Наташа. Ты лишила себя права выбора, когда шагнула навстречу его ловушке с открытыми глазами. Когда прикрыла дверь… — он словно прорычал это. Я предполагала, что его это взбесит, но, чтобы настолько. — …ты играла со смертью. Моей терпимости пришел конец. Я не позволю тебе погибнуть из-за твоей же слепоты. Или стать разменной монетой в его игре против меня. Против нас… Ты видела мою тьму. Ты назвала ее усталостью. Теперь узришь мою решимость. Жестокую. Неотвратимую. Как щит, что не спросит согласия, закрывая тебя от стрел. Заходи. Или я исполню обещание. Ты не выйдешь из этой кабины, пока угроза Аттинджера не будет стерта в пыль. Твой выбор окончен. Какой же он авторитарный… Я могу понять его мотивы: он эмоционально привязался ко мне, он доверил самое ценное, что у него было – его прошлое – орудия убийства в чужих руках… Но при всем этом, я не могу просто согласиться. Я не его актив, не пленник… Как бы не был кто-то дорог мы не имеем права его удерживать, как же свобода выбор? — Мой выбор окончен? — я чуть ближе подошла к кабине грузовика, хотя боялась, что он трансформируется в робота и просто заберет меня. — Оптимус, послушай… да, я облажалась и… Ты был прав, но забирать у меня выбор… — Да. Окончен, — глухо отозвался пришелец. — Как окончена моя вера в то, что ты осознаешь цену своей жизни…Ты говорила мне о рефлексии. О том, что я рискую стать машиной войны. Сейчас ты видишь ее. Не циника. Защитника, вынужденного надеть маску тирана. Потому что цена твоего «облажался» – не двойка в дневнике. Это пытка. Или могила. Которую я вырою. Для тебя. Если понадобится…Ты видела мое прошлое. Монстра. Ты видела Прайма. Символ. Теперь узри Оптимуса. Воина, чья единственная слабость – твоя жизнь. И я не позволю этой слабости быть использованной против тебя. Против нас. Против всего, что мы… — его голос дрогнул, став в момент тише и мягче, — что мы начали. Заходи. Сейчас. Это последний раз, когда я прошу. Следующий шаг – мой. И ты не одобришь методов. Я молча отошла на шаг назад, пытаясь понять, как поступить правильно. Успокоить его, но как? Соглашусь и потеряю всякую автономию, а я не раб, не пленник. Оптимус крайне сложный, у него тяжелый характер и вся эта ситуация… Я его довела, я вытащила его страхи наружу, но без этого он бы не рос, не менялся. Он бы действительно стал злее, жестче, превратившись в «бога войны», а не здравомыслящего лидера. Нельзя принимать решения о благополучии других, отринув свои чувства. Если он продолжал бы в том же духе, то потерял бы человечность, способность чувствовать боль и понимать страдания других. Я до сих пор, не смотря на угрозу своей свободе, доверяю ему, искренне расположена и считаю милым в моменты его спокойствия – потому что понимаю его мотивы, понимаю из-за чего идет его гнев. Он не умеет справляться с такими яркими эмоциями. Он тонет в них и это лишь его попытки сохранить контроль, как и мой сарказм. Когда я начинала сходить с ума с этими видениями, то читала много книг по психологии. Я не психолог, не наделена житейской мудростью, но то, что я знаю идет из книг, и моих личных наблюдений. И… я более чем уверена в том, что думаю о мотивах Оптимуса. Он действует, иногда, как по учебнику… Я пыталась понять себя, разобраться в своих проблемах, но больше разобралась в Оптимусе, чем в себе. Ирония. — Оптимус, я понимаю, что ты сейчас взбесишься… ты уже бесишься, но в моем доме был Аттинджер и его солдаты. Я не знаю, как долго они там были и что увидели. Я сейчас проверю свою комнату. Только свою комнату. Это две минуты и вернусь и… делай, что хочешь, — зря я это говорю, потому что он запрет меня. — Но я должна… у меня там документы, записи о видениях. Я должна увидеть, что они узнали обо мне. — Нет, — его двигатель взревел, и он подъехал ближе ко мне. —Ты слышала каждое мое слово? Его люди были здесь. Они видели. Они трогали. Твой дом – зараженное поле боя. Две минуты? За две минуты пуля находит сердце. Ловушка смыкает челюсти. Ты для него – улика. Живая. Дышащая. Твои документы? Они уже у него. Или он хочет, чтобы ты полезла за ними! Чтобы взять тебя там! — он уже ушел. Как он меня там возьмет? — Ты говоришь – «делай, что хочешь»? Я хочу, чтобы ты жила, Наташа! Жила вопреки твоему упрямству! Твоим видениям! Твоей глупости! — пиздец… я глупая. Спасибо, Оптимус! — Аттинджер знает твое имя. Твой день рождения. Значит – знает все. И это значит... ты уже в его сети. И единственный клинок, что может ее порвать – это я. Но для этого ты должна... слушаться, — он демонстративно подъехал вплотную и резким щелчками открыл дверь: — Заходи. Сию секунду. Или клянусь собственной Искрой... я свяжу тебя ради твоей же безопасности! До тех пор, пока Аттинджер не будет уничтожен. Ты считаешь мои методы жестокими? Выбора больше нет. Войди. Это не просьба. Это спасение. От тебя самой. — А ты вообще в курсе, что… есть свобода выбора? Я понимаю, что сильно накосячила, но ты забираешь у меня свободу, словно я твой пленник. — Свобода выбора... Да. Она есть. Выбирай: Между моей кабиной... и пленом Аттинджера. Между моей «тюрьмой» ... и его допросом, где тебя разберут на части, чтобы добраться до меня. Между моей жестокостью... и его «законными» методами дознания, которые превратят твои видения в кошмар наяву… Ты права. Это похищение. Но это - акт отчаяния воина, увидевшего товарища, шагающего к пропасти с завязанными глазами. Ты говорила мне о рефлексии... О том, что я в тюрьме долга. Ты – моя попытка выйти из нее. И теперь... я должен запереть тебя, чтобы спасти ту искру, что ты во мне зажгла. Ну да, как я и думала. Он это делает для себя, а не для меня… Я предполагала, что мое копание в его душе может привести к подобному… Его гнев, его боль – полностью моя ответственность. Я не согласна с ним. Вообще не согласна. Но мы оба неправы: он в подавлении, а я в том, что взбесила его, хотя он просил остановиться. Если бы я его не вывела из себя, то, возможно, этот разговор был бы другим… И как поступить? Признать, свою вину и лишиться свободы или же бороться до конца, рискуя полностью разозлить Оптимуса? — Заходи, Наташа. Добровольно. Или я исполню клятву. Но запомни: даже в трюме ... ты будешь свободнее, чем в подвале Аттинджера. Это – мой последний аргумент. И мой самый горький выбор. За твою свободу... я заплачу твоей ненавистью. Прими этот мой выбор. — Ты это делаешь не для меня, Оптимус, а для себя… Я не считаю тебя монстром, ни в коем случае, но… услышь себя, — я сделала шаг ближе и коснулась ладонью его колеса. —Ты говорил, что считаешь меня своей, ты забираешь у меня выбор… Где гарантии, что я не стану пленницей в твоем мире? —Гарантии? — он горько вздохнул, а потом продолжил также командно, раздраженно: — Их нет. Только... клятва. Моя. Искалеченная. Как я. Ты права. Я делаю это... и для себя. Потому что без тебя... тень орудия Квинтессонов станет единственной моей сутью. Потому что ты... моя тишина. Мой вздох перед вечным боем. И потерять тебя... страшнее, чем стать тираном в твоих глазах…Ты спрашиваешь... где грань между защитой и пленом? Она... в моей искре. Я вижу ее. Эта грань... истончилась до предела. Ты разбила мой щит. Ты вошла туда... куда не ступал никто. И теперь... я не могу дышать, думая, что тебя могут забрать. Не потому что ты «моя». Потому что ты... Наташа, — я уже который раз ловлю его на странной интонации в моем имени, словно это диагноз. Может, я загоняюсь, но звучит периодически мое имя из его уст очень странно. — Первая... кто не боялась моего прошлого. Кто назвала боль... усталостью… Зайди. Добровольно. Дай мне... эту милость. На базе... ты увидишь архивы Аттинджера. Узнаешь его методы. Поймешь. И тогда... если ты все еще назовешь меня тюремщиком... я открою дверь. Я отпущу тебя. Даже... в его мир. Потому что клятва Прайма – защищать твой выбор. Даже если он... убьет во мне последний свет, — его голос стал тише, практически шепот. — Я не прошу прощения за страх. Я прошу... шанса показать тебе бездну, от которой я пытаюсь тебя отдернуть. Зайди. Ради той искры... что говорила мне о рефлексии. Пока она во мне... не погасла. Я тяжело вздохнула, понимая, что сейчас единственный момент, когда я могу согласиться и это не будет поражением с моей стороны. Он просит, не приказывает если откажусь, то он снова начнет беситься и тогда превратиться в моего тюремщика: — В следующий раз, — начала я, садясь в кабину грузовика, — когда ты снова станешь роботом я снова «бупну» тебя в нос… это угроза. — ...Буп, — он задумался, медленно отъезжая от моего дома. — Не сегодня, Наташа. Мои сенсоры... на острие. Как лезвие после боя. Твой жест... он останется без ответа. Потому что я... могу не сдержать рефлекс защиты. Или... показать, как глубоко твое касание проникает. Глубже, чем ты можешь представить…Ты вошла. Добровольно. Этого... достаточно. Достаточно, чтобы моя искра не погасла от стыда за мою... тиранию, — повисла тяжелая пауза, но шум колес по асфальту заполнил пустоту. — Обещай мне одно: когда буря стихнет... и Аттинджер станет прахом на ветру... ты напомнишь мне о «буп». Напомнишь... что я могу быть не только щитом. Или мечом. Но и... тем, кто чувствует прикосновение к респираторному сенсору. А пока... молчи. Или говори о звездах. О чем угодно... кроме войны. И кроме твоих действий, угрожающих моему достоинству Прайма…Это... приказ. Просьба. Ради моего... шаткого спокойствия. — Оптимус, я все понимаю… но… чисто логически: я работаю в кафе официанткой, оплачиваю аренду того дома и у меня там все вещи. Я не могу постоянно жить на вашей базе… Я согласилась, я доверяю тебе, но, что дальше? Какой план? — я хотела закончить, но детская обида возобладала, и я решила снова нарваться на спор: — Ты назвал меня глупой… так что я жду твои идеи. — План... Есть. Ты права. Бросить твою жизнь – не стратегия. Это бегство. А мы... не бежим… — он задумался, словно на ходу составляя все: — Первое: Ночь – на базе. Без обсуждений. Твой дом осквернен следами Аттинджера. Возвращаться туда – безумие. Второе: Завтра утром я доставлю тебя в кафе. Лично. И буду ждать. В режиме наблюдения. На расстоянии... но в зоне мгновенного вмешательства. Третье: После смены – мы едем к твоему дому. Ты берешь только необходимое: документы, записи видений, самое ценное. За пять минут. Не больше. Я буду снаружи. В полной боевой готовности. Четвертое: Затем – возвращение на базу. Насовсем. Пока угроза не устранена…. Твоя работа... важна. Для тебя. Значит... важна и для миссии. Поэтому днем... тебя будет сопровождать Бамблби. Или Кроссхейрс. Они менее... заметны. И способны защитить тебя в городе без излишнего шума. Мое присутствие днем – маяк для врага, — он ненадолго замолчал, словно вспоминая мои слова. — Ты назвала себя глупой... Я... сказал это в гневе. Ошибся. Упрямство – не глупость. Это... отвага. Опасная. Слепая. Но отвага. Как у солдата, бросающегося на амбразуру ради товарища. Только амбразура... была твоим порогом. И я... не позволю тебе броситься на нее снова. Это... план, Наташа. Примешь ли ты его? — Хорошо… — я скрестила руки на груди и откинулась на спинку кресла. Я сильно обиделась на него. Он был прав, во многом. Но и я была права… наша ссора, как я уже и говорила ранее- разный менталитет, разный подход к восприятию реальности. Мы будем и дальше ссориться, учиться друг у друга, если, конечно, у нас хватит сил идти дальше вместе… Ну или мы пошлем друг друга и больше не увидимся, что вполне логично и закономерно. Я чисто психологически почему-то не могла с ним полностью согласиться, даже когда он объективно предлагал хороший вариант и шел навстречу. Мне нужно было быть правой, чтобы мое мнение тоже было услышано и не оспорено. Это и крик души маленького человека в этой войне между людьми и автоботами, и мой припизднутый характер. — И мое упрямство точно такое же, как и у тебя… задумайся, — вставила я, просто из вредности. Одна часть меня твердила, что это неправильно, но внутренняя вредная жопа взяла верх. — ...Ты, — начал Оптимус, но резко остановился и устало вздохнул. — Ты вонзила клинок в стык моей брони, Наташа Боуман. Да. Мое упрямство... легендарно. Оно... заставило меня бросить вызов Квинтессонам, Мегатрону. Заставило поверить, что Кибертрон можно спасти. Заставляет... верить в тебя. Даже когда ты идешь наперекор всякой логике выживания… Но есть разница. Моя воля... ковалась в пламени войны, что длится эоны. Она... оплачена кровью друзей. Крушением миров. Твоя же...  — его голос смягчился, стал почти... нежным, если это слово применимо к его нынешнему эмоциональному состоянию, — ...родилась из видений. Из одиночества. Из смелости... прикоснуться к гиганту из металла и назвать его... уставшим. Твоя воля... хрупкая. Ценная. Как тот первый солнечный луч после вековой ночи. И ее... нужно беречь. Не бросать на амбразуру глупости… Ты права. Мы... схожи. Сталью духа. И это... делает твой риск невыносимым для меня. Потому что видеть свою упорную глупость... в твоих глазах... это хуже, чем сражение с Мегатроном, — он сделал паузу и его голос вновь стал грубее, словно он не потерпит пререканий. — Поэтому план остается. База. Сопровождение. Переезд. Но... я постараюсь. Чтить твою волю. Не ломать ее. А... направлять. Как сталь... отточенную на благо, а не на гибель. Обещаешь ли ты... попробовать сделать то же самое? Для меня? — Оптимус, я буду с тобой спорить, иначе ты так и продолжишь гнуть свою линию. Но, да, я постараюсь учитывать твои слова, потому что для тебя это важно… Но я никогда не буду слепо следовать за тобой, соглашаться со всем. Я не твой солдат. Мы просто общаемся… и здесь нет авторитетов. Я могла бы согласиться, он явно понимает больше, но моя «свобода» и мои желания это все, что у меня остается… Я не знаю, кто я… Я программа или реальна? Если все, что есть в моей жизни иллюзия и я сама, то хотя бы оставьте мне право голоса и свободу. Это все выглядит, как нытье, но что мне остается? Как узнать правду? Раньше я бы была в истерике, но сейчас приходит какое-то горькое осознание, что, возможно, моя роль лишь в том, чтобы довести Оптимуса до спасения его мира. И это скорее депрессии или уже принятие, не знаю. Мне больно, страшно, но… Я могу трезво мыслить, я могу анализировать что-то в стрессовой ситуации… И это идет не от моей психологической глубины, не от опыта и даже не от книг, а просто потому, что я все равно исчезну… Сейчас или потом, какая разница… Это больно, но почему-то постепенно исчезает явный страх за свою безопасность и появляется ясность мышления, а вместе с ней и чувство подавленности… — Слепо следовать?.. Нет, Наташа. Слепота... погубила Кибертрон. Я не требую слепоты. Я требую... зрячести. Видеть угрозу, как видишь ты мою усталость. Ты не солдат. Ты... больше. И меньше. Ты – та, кто видит за символом. Потому... твой голос важен. Даже когда он спорит. Особенно когда спорит… Но слышь, и ты меня: пока Аттинджер дышит, а его сети сжимаются... безопасность – не предмет спора. Она – воздух, которым мы дышим в этой войне. Спорь. Гневайся. Бупни меня в нос, когда нервы мои заживут... но, не спорь с необходимостью щита. Не заставляй меня выбирать между твоей волей... и твоей жизнью. Ибо второй выбор... убьет что-то во мне. Что-то, что ты... воскресила. Я замолчала и прост осмотрела в окно на то, как мы выезжаем из Грин Хилл. Все кончено, вся моя жизнь… Аттинджер знает обо мне, знает про мой дом, автоботы будут следить за моей безопасностью и… нет ничего прежнего… Возможно стоило не помогать Вилли и Брейнсу и оставаться в своих иллюзиях? Но… лучше уж знать правду, какой бы горькой она не была… я скорее была против последствий противостояния автоботов и людей, и автоботов и десептиконов… Я понимаю еще логику если бы я была подкована в технике или была военной, программистом, но… Боже… в каком же я дерьме сейчас. И что делать с Оптимусом? Я хочу с ним помириться, но как? Я сама на него обижаюсь, как и он на меня. Мы ехали около часа молча. Я как обычно утопала в своей панике, пытаясь рационализировать происходящее. Тут грузовик резко свернул на грунтовую дорогу и поехал к заброшенной стройке. Он планирует скинуть меня в котлован? Или придавить плитами? Он на скорости протаранил хлипкую железную дверь с сеткой и въехал внутрь территории: — Мы не поедем дальше. Не сейчас, — произнес он. Его голос низкий, сдавленный, без привычной силы. Не командира. Усталого солдата, вынужденного признать провал. — Сорок минут молчания... как сорок веков. И в нем.... только эхо наших слов. Острых. Как осколки разбитого стекла, — дверь тихо открылась, и я машинально вылезла. Он хочет поговорить? Или устроит разборки? Оптимус медленно трансформировался, а потом встал на одно колено передо мной. — Я ошибался. Не в угрозе. А... в тоне. В методе, — его голос звучал тихо, более мягко. — Ты сказала... «здесь нет авторитетов». И... ты права. Когда речь о твоей жизни... я не Прайм. Я... Оптимус. Тот, кто боится. Кто не справился. Кто... сорвался… Мы стоим на руинах, — Прайм указал рукой на развалины стройки. — Как Кибертрон. Но эти руины... мы возвели сами. Словами. Неверием. Упрямством. Говори, Наташа. Обижайся. Кричи. Бупни... если сможешь через эту боль. Но не молчи. Потому что в тишине... рождаются худшие демоны. И мои... слишком знакомы с войной. Афигеть, он сам пошел на этот шаг… а я как ребенок все еще обижаюсь на него… Унизительно, но уже нет той тяжести. — Прости… ты просил остановиться, а я… — я говорила очень тихо. Мне было крайне сложно «сломать» себя и признать свою ошибку. Я эти слова буквально вытаскивала из себя. — Я не прошу прощение за то, что сказала… я считаю, что права. А за то, что преподнесла, как наезд, неуважение к тебе… Мне было так стыдно, что даже щеки загорелись ярким пламенем. Но вроде ответила нормально. Я бы ограничилась простым «прости», но, на мой взгляд, Оптимус занял взрослую позицию, и я должна поступить также… даже если сложно. — Неуважение... — он отвел глаза, словно анализируя мои слова. — Нет. Ты показала зеркало. Жестокое. Честное. Как удар молота по наковальне. Я носил корону Прайма слишком долго... забыв ее вес. И твой «наезд» ... был попыткой сбить ее. Чтобы я увидел тебя. Не подданную. Не солдата. Наташу, — он вновь посмотрел на меня. — Я принял твою правду. Ты не должна просить прощения за нее. Но и я... не прощу простить себя за тон. За тиранию. За страх, что заставил меня ломать... вместо того чтобы беречь. Мы оба... в окопах. Ты – в своем праве на жизнь. Я – в долге защищать. Найти мост между ними... — он протянул раскрытую ладонь, — вот наша новая война. Тяжелее битвы с десептиконами. Потому что враг – мы сами. Готов ли ты... Наташа... к перемирию? Хотя бы на эту ночь? Без капитуляций. Но... без выстрелов в спину словом? Я протянула руку и коснулась его пальцев: — Да… Мир? — его ладонь вздрогнула под моим прикосновением, словно мы впервые касались друг друга. Его пальцы медленно сжались. — Мир… Пусть и хрупкий. Но... он наш, — он разжал свою руку и посмотрел на мою ладонь. — Я не отрекаюсь от страха за тебя. Он... часть меня. Как шрамы. Но отрекаюсь... от права этим страхом давить. Сегодня. Завтра... возможно, придется спорить вновь. О планах. О рисках. Но не о ценности твоего голоса. Он... важен. Даже когда режет. — Оптимус… ты все еще обижаешься, злишься или уже остываешь? — я взглянула на его ладонь, испещренную царапинами, потертостями, а потом каскадом пронеслись воспоминания о том, как он эту же руку трансформировал в бластер и направлял на Аттинджера… он был готов выстрелить, убить… Он был оружие в руках инопланетной цивилизации… он говорил об этом в первые дни нашего знакомства, он говорил, что выполнял их грязную работу и сегодня ночью рассказал об этом… Он мне вообще ни в чем не врал. Недоговаривал – да, но не врал… он очень честный, до боли. — Обижаться?.. Нет. Это роскошь солдата, верящего в справедливость мира. Я... утратил ее давно. Твой «наезд»... был горьким эликсиром правды. Я проглотил его. И он... остудил гнев. Оставив лишь... усталость. Не от тебя. От войны. Которая учит ломать... даже то, что пытаешься спасти, — его большой палец провел по моей ладони, он так изучал ее. Зачем? — Я остыл. До температуры шлака. Готового принять новую форму. Если... кузнец простит грубость молота, — он посмотрел в мои глаза, наклонился еще ниже, закрывая глаза. — Ты еще бупнешь меня в нос? Или этот мир... слишком хрупок для таких атак? Господи, ну какой он милый. Я не ожидала такого вопроса и рассмеялась. — Ты снова хочешь… как ты там говорил? — я принялась вспоминать его слова. — Нарушение всех мыслимых протоколов? — Протоколы? — он коротко усмехнулся. — Они рассыпались в прах в тот миг, когда твой палец коснулся моего носового сенсора. «Буп» ...было не нарушением. Это был... акт капитуляции. Моей брони. Перед твоей... наглой нежностью… Священная зона теперь. Под угрозой... повторного вторжения. Готов ли я?  — он слегка улыбнулся. — ...Мой процессор все еще вычисляет последствия первого. Но... если это цена мира... пусть. Нарушай. Только... не во время ведения боевых действий. Аттинджер не должен ведать... что Прайм уязвим для... — я пальцем коснулась его носа. Он не ожидал, что это произойдет так быстро. Его зрачки резко сузились, — … твоих рук. — Буп… — я сместила свою ладонь на его щеку, и он прильнул к ней, как кот… Оптимус тактильный? Или это попытка помириться? — Ты очарователен в своей искренности… Это повод помириться? Или тебе настолько приятно? — Приятно... — это слово вырвалось низким гулом, как признание под пыткой. — ...Это предательство всех мыслимых протоколов безопасности. Сенсорного... психологического... военного, — он медленно, почти незаметно, наклонил голову в мою ладонь, превратив прикосновение в опору. — Мир.. Он уже здесь. В точке соприкосновения твоей кожи... и моей брони. Там, где "буп" перерос в... капитуляцию, — голос Оптимуса стал ниже, глубже, превратившись в шепот. — Я не очарователен. Я — разоружен. Твоим упрямством. Твоей... наглой нежностью. Не ищи повода для примирения. Ты... уже его достигла. Самой разрушительной атакой из возможных. — Ты похож на кота, — сорвалось с моих губ. Оптимус резко открыл глаза и принялся анализировать мои слова. Его зрачки то сужались, то расширялись. — Ты сейчас пытаешься понять оскорбление это или комплимент? — Кот... — он произнес это так, словно у него процессор завис в попытках понять мою логику. — Биологический подотряд хищных млекопитающих семейства кошачьих. Средний вес: 4-5 килограммов. Способность к мурлыканию. Повышенная потребность в тактильном контакте... — Оптимус сделал паузу. Его голос потерял научную интонацию, обретя чистое недоумение. — Ты... сравниваешь Прайма... с существом, которое спит 16 часов в сутки и охотится на лазерные указки? Это... метафора? Или... оскорбление моей боевой эффективности? — я уже на этом моменте начала хохотать. — Если это комплимент... он требует контекста. Котам, согласно земным базам данных, приписывают: грацию – приемлемо, независимость – спорно, учитывая твои слова, и... — его голос дрогнул, а зрачки сильно расширились. Прайм тут же взглянул на меня, — ...склонность тереться о ноги хозяина, — повисла длинная пауза. — ...Я не стану тереться. Ни о что. Никогда. Это окончательно. Я громко рассмеялась, он так это произнес… Это и обида, и недоумение и попытка схоронить контроль. — Однако... если под «котом» ты подразумеваешь существо, чье достоинство было сокрушено... одним прикосновением к носу... и которое теперь ищет тепла руки, нарушившей все его протоколы... то... возможно. Только не говори об этом… никому. — Я сейчас умру, — сквозь смех произнесла я. У меня даже слезы на глазах выступили. — Это был комплимент, Оптимус. Ты милый и оказывается… тактильный… но про ногу ты, конечно, забавно сказал. — Милый... Тактильный... Словарь оскорблений Праймов пополнился. Спасибо, — он резко отвел голову от моей ладони, но движение было театральным, лишенным настоящей обиды. — Мой тактильный интерфейс предназначен для ремонта, анализа артефактов и... в крайних случаях... сдерживания угроз. Не. Для. Поглаживаний, — он встал, выпрямившись во весь свой рост, пытаясь вернуть величие. — Твой смех... он разрушителен. Как бомба замедленного действия для моей репутации. Если хоть один Автобот услышит о "милом"... — Да ладно тебе, это не оскорбление, — я подошла к нему. — Только ты комплименты воспринимаешь, как угрозу своей репутации… Что плохого в том, что тебя кто-то видит больше, чем лидера? Оптимус резко повернулся на меня, а затем отвернулся, приложив плацы к переносице, словно я вновь задела нечто уязвимое. Если он вновь думает, что под титулом Прайма никого нет и он пуст – я его ударю. Пусть обижается. Сколько можно повторять, что он больше, чем себе на придумывал? — ...Ты хочешь знать? Всю правду? — его голос был глухим и звучал намного тише. — Милый? Тактильный? Это... мираж, Наташа. Дымка над пропастью. Чем глубже ты смотришь... тем яснее видишь пепел, — он медленно раскрыл передо мной свои ладони. — Эти руки... не для прикосновений. Они для резни, — его голос стал тверже, четче. — Квинтессоны... дали координаты. Я... выполнял. Без вопроса. Без сомнения,. Планеты... не народы. Цивилизации... не жизни. Цели. Точки на карте. Стирал. Резал. Жёг. Пока от мира... не оставалось только... молчание. И их одобрение, — он присел, чтобы быть ближе ко мне и его голос обрел какие-то жутковатые нотки. Хотел меня напугать? — Мое имя - Оптимус. Его дали они. Квинтессоны. «Оптимальный инструмент подавления». «Оптимальный убийца». Оптимус… Я носил его... как ошейник. Пока не сбежал. Пока не вырвал его из своей искры и не закопал в пыли Кибертрона… Орион Пакс... был не маской. Он был... побегом. Мечтой. Что под грудой шлака... может быть что-то чистое. Археолог. Архивариус. Тот, кто находил жизнь... а не стирал. Но прошлое не отпускает. Никогда. Судьба... она знала мое истинное имя. Вытащила его. Как крюк из глотки. «Оптимус Прайм». Мои создатели, они смеялись. Где-то в тенях. Смотрите — ваше орудие стало богом… — он угрожающе склонился ко мне. Но было не жутко. Сейчас нет. — Имя... вернулось. Как проклятие. Ты трогаешь щеку Оптимуса. Ты говоришь «буп» Оптимусу. Ты видишь кота в Оптимусе. Но это имя... оно впитало крики планет. Дым городов. Их одобрительный гул. Оно не мое. Оно — их клеймо на моей искре! Палач... не метафора, Наташа. Это функция. Как колесо у грузовика. Я — Оптимус. Орудие. Прайм, — его голос упал до ледяного шепота. — Спасение? Для чего? Чтобы однажды... не проснуться с координатами в процессоре? С их шепотом в голове? С этим именем на губах... и твоей беззащитной планетой на прицеле? Ты хочешь видеть больше? Твоя невинность... твоя хрупкость... Они кричат во мне! Потому что я уничтожал именно это! Миллионы «Наташ». Миллионы наивных. Миллионы прикосновений... которые навсегда умолкли по моей команде! — он резко поднялся, отошел на несколько шагов. Его движения были необычайно резкие, нервные. — Ты видишь «больше лидера»? Вот оно. Пустота. Выжженная земля души. Я не верю в своё спасение, Наташа. Потому что знаю цену искупления. Она – в весах Вселенной. И на чаше против... все слезы, что я вызвал. Все миры, что погасли, — он ткнул массивным пальцем себе в грудь, в область искры. — Здесь? Не Прайм. Не Орион. Дыра. Облицованная титулами. И единственное, что ее заполняет... это страх. Что однажды... я снова услышу их голоса. Координаты. И... повинуюсь. Как орудие, — он замолчал. Долго смотрел на меня, а затем резко подошел и присел, угрожающе нависнув в сантиметрах от моего лица. — Ты единственная... кто знает. Теперь знаешь всю глубину тени. И если после этого... ты всё еще видишь «кота»... то ты либо святая. Либо безумна, — как скоро он поймет, что я конченная? — И я... молюсь Праймусу, чтобы это было безумие. Потому что святость... рядом с этим... обречена…Вот он. Оптимус. Не лидер. Не кот. Проклятое орудие. Теперь... бупни его. Если осмелишься. Я медленно коснулась его щеки ладонь. Он застыл, а его внутренние механизмы издали странный, протяжный гул. — Что мне нужно еще сделать, чтобы ты понял, что я и безумная, и конченная, но не святая? — мой палец коснулся его носа. — Буп… — а затем я снова вернула руку к его щеке, всматриваясь в его ошарашенные глаза. Я за этот вечер уже столько раз слышала слово «буп», что меня уже начало подташнивать от него. А это вообще нормально, что я не боюсь того, кем был Оптимус? Чисто объективно, он творил лютую жесть. У него жесточайший ПТСР, если это применимо к инопланетному роботу. Хотя… они психологически почти как люди… поэтому, скорее всего, можно. Я почему-то не боюсь его… Не знаю, в чем причина. Может, я до конца не осознаю всего масштаба, может это говорит во мне «программа» Альфа Триона, или я в целом отбитая на такие моменты, но мне не страшно… Я переживаю за Оптимуса… С одной стороны, плюс – я довольно эмпатична, а с другой – это что-то не нормальное. Какая-то не здоровая реакция, с учетом объективных причин волноваться. Почему я его не боюсь? Я хочу помочь. Поддержать. Но, блин, у него жесточайшие проблемы с головой, но у кого бы их не было, с учетом его истории… Он изменился, он осознает то, что было и… это делает его лучше. Я не изменила своего мнения, хотя теперь есть больше вещей, над которыми стоит подумать. —Ты… — его голос взорвался яростью и паникой. — Ты ...Зачем? После всего? После пепла? После крови? Ты слышала хоть слово? Я — их орудие! Я — проклятие! Я ...— он прильнул к моей ладони, как к якорю, в хаосе его же прошлого, прикрыв глаза, и прошептал: — Ты... коснулась... этим... Оптимуса. Палача, — он открыл глаза и виновато посмотрел на меня. — Ты... действительно конченая. Безумная. И... И ты ахуел… — …И ты... единственная. Во всей Вселенной. Кто... после всего... все еще видит... точку для прикосновения, — он накрыл мою ладонь своей, словно не давая отстраниться, хотя я и не собиралась. — Значит... это не святость. Это... бунт. Твой. Против... моей тьмы. Против... их имени. Против... логики самой смерти и судьбы. — Меня саму пугает тот факт, что я не боюсь тебя… Я правда логически не понимаю, почему, но это факт. Я не считаю тебя монстром… — я медленно погладила его. — Скажи честно, ты осознавал то, что делаешь? Или нет? — Нет. Не тогда. Они... стирали. Каждый проблеск «Я». Каждый вопрос. Каждую... дрожь в руке перед ударом…Я был чистой функцией. Алгоритмом в плоти. «Цель – подтверждена. Координаты – загружены. Уничтожение – выполнено». Цикл. Снова. И снова. Пока... — он закрыл глаза и прильнул сильнее к моей ладони. Его бы обнять, по-хорошему… но как? — Пока их код не дал сбой. На Этерн-3. Планета... выжженная пустыня. Но там... были оазисы. С водой. С жизнью. Маленькой. Хрупкой. Как... вы…Я стоял... посреди руин их последнего города. В руках... меч. На лезвии... кровь. Органическая. Теплая. Липкая. А у моих ног... — он замолчал. Его корпус содрогнулся от сухого, беззвучного спазма. —...Существо. Маленькое. Пушистое. С огромными глазами... полными слепого ужаса. Как у тебя... когда Аттинджер назвал твое имя, — он открыл глаза и отпустил мою ладонь, отстранившись. — Оно смотрело на меня. И я увидел. Не цель. Жизнь. Которую только что прервал. А вокруг... солдаты Квинтессонов. Резали выживших. Подчинялись, как рабы. Их механический гул... сливался с воплями. С треском пожаров. С...со звуком моей собственной искры... ломающей их код…Я осознал. В тот миг. Весь ужас. Вес крови. На руках. На имени. На искре. Я был не орудием. Я был демоном. Добровольным? Нет. Но от этого... не легче. Их кровь... их последний взгляд... они во мне. Навсегда. Он медленно поднялся: — Защита Земли. Людей… Тебя.. Это не долг Прайма, Наташа. Это... жажда. Жажда искупления, которую не утолить. Каждый спасенный твой собрат... каждый «буп»... каждый смех... это капля в океан моей вины. Но я буду пить. До последней искры. Потому что... — он долго смотрел на меня, а затем вновь присел и медленно, словно сквозь пытку, поднял руку. Не для угрозы, а, чтобы очень осторожно коснуться кончиком пальца моих волос. Теперь он меня погладил? — ...Потому что, когда ты не боишься прикоснуться к щеке палача... когда ты называешь его котом... когда ты тыкнешь прямо в нос проклятие... это единственное, что заглушает их крики во мне. Единственное... что заставляет верить, что Оптимальный убийца... не единственное, что осталось под именем Оптимус. И у меня все сошлось: все его слова, все то, что он говорил о себе. Он не верил, что может быть чем-то большим и сейчас – очевидно, почему он так думает. Он отрицал свое эго не потому, что не задумывался, а потому что его стирали… Он глубоко израненный, настолько, что… он никогда не сможет исцелиться. Как бы мир не изменился, сколько бы хорошего Оптимус не привнес в него – он не сможет перебороть этот ужас… Он сломлен… Он крайне деструктивен и это не его вина. — Оптимус, ты убивал, уничтожал, но… — я вздохнула. А нужно ли говорить, что я не боюсь? Нужно ли все это снова повторять? С некоторыми работает, но с ним. Его задевает честность, мои мысли, значит, он их услышит: — Я не знаю, как помочь. Сказать, что я тебя не боюсь? Ты и так это знаешь… Сказать, что я разочарована – нет… Совсем нет, как бы парадоксально это не звучало… Я почти с первых диалогов понимала, что с тобой что-то не так и… интуитивно, возможно, я была к этому готова. Я по-прежнему верю тебе, в тебя и… я просто рядом… — Просто рядом... — повторил он, и в этих словах прозвучала вся тяжесть его боли, отчаяния. — Это... больше, чем искупление. Это... дар. Который я не заслужил. Но... приму. Как вор, крадущий свет, — он отшатнулся от меня, резко выпрямившись. — Ты права. Твое бесстрашие... оно не от неведения. Оно... глубже. Как твои видения. И оно... обязывает меня к последней правде… — он подошел к бетонным плитам и облокотился о них, словно ища опору. — Когда ты привезла Вилли и Брейнса на базу... солдат на КПП оскорбил их. Ты вступилась. Гнев твой был... чистым огнем. И в тот миг... твои глаза. Они вспыхнули. Голубым пламенем. Ярче моей оптики. Человеческие зрачки... заполненные нашим светом…Вилли и Брейнс видели. Солдат видел. Леннокс... проверил тебя. Ты – человек. Но этот свет... — он резко закрыл глаза и приложил пальцы к переносице, словно у него болела голова. — ...я скрыл. Не из страха перед тобой. В начале я решил, что ты не справишься с правдой, а позже из страха... что это доказательство. Что ты – программа Альфа Триона. Что твое бесстрашие... твои слова... твой «буп»... лишь код. Красивый. Жестокий. Иллюзия, чтобы вести меня к спасению Кибертрона, — он посмотрел на меня, исследуя мою реакцию. — Я паниковал не из-за угрозы твоего исчезновения, Наташа! Я паниковал... что если ты программа... то ничего настоящего во мне нет! Ни Ориона. Ни Прайма. Только орудие Квинтессонов, которому дали красивую галлюцинацию о спасении! Твоя близость... твоя дерзость видеть меня... это единственная реальность, что у меня осталась… Если и она фальшива... то я – призрак. Орудие, бьющееся в стеклянной клетке иллюзии! — он ударил со всей силы по бетонным плитам, они тут же разлетелись на тяжелые куски. — Теперь ты знаешь. Всю мою тьму. И... — он буквально упал на колени передо мной, — мой страх перед светом в твоих глазах. Ты имеешь право на гнев. На недоверие. На удар. Бупни меня в нос со всей силы... если это вернет тебе чувство, что я не солгал. Я приму. Но знай: даже если этот свет – знак Альфа Триона... для меня ты реальна. Реальнее боли. Реальнее крови на моих руках. Потому что только реальное существо... может назвать палача «котом». И заставить его... мурлыкать. У меня светились глаза… я помню, как все удивилась тогда на КПП… Светятся глаза, не ем, есть видения о Кибертроне и те проклятые слова Альфа Триона… Я… не человека… но что тогда? Получается, что я… программа… иллюзия… и стоит мне выполнить свою функцию, как я… исчезну… Меня моментально охватила сильнейшая паника, боль, разочарование, но не в Оптимусе, а в своей сути… Осознавать себя, чувствовать, а оптом понять, что ты лишь инструмент… Я много пыталась понять себя, читала книги по психологии, увлекалась чем-то помимо видений, но это все бессмысленно… А… мои чувства к Оптимусу… тоже программа? Он стал моим фундаментом в этом шатком мире и… это решила не я, даже не он… — Получается, — дрожащим голосом начала я, — я нереальная… программа… и все это…вся моя жизнь… а в чем вообще смысл? — я села на землю, уставившись в сухие комки грязи и камни. Оптимус тут же ринулся ко мне, как загнанный зверь, теряющий последнюю надежду: — НЕТ! — его кулак врезался в бетонную плиту рядом со мной, но мне было так все равно. — Ты сидишь на земле! Ты дышишь воздухом! Твои руки трогали мою броню! А моя искра... она горела от твоего смеха! От твоего «буп»! От твоей злости на КПП! Программа не вызывает этого! Программа не разбивает Праймов! — я не смотрела на Оптимуса, слишком сильно была погружена в собственные эмоции. Но периферийным зрением видела, как он мельтешил руками возле меня… Хотел обнять? Коснуться? Поднять? А, все равно… — Слушай меня, Наташа Боуман! — он все же коснулся моего плеча пальцем, но я не посмотрела. Тогда он аккуратно коснулся моего подбородка. — Голубой свет в глазах? И ЧТО? Это знак? Пусть! Знак чего? Твоей силы! Твоей связи с нами! С Кибертроном! С моей тьмой, которую ты видишь и не отворачиваешься! — он ткнул массивным пальцем в мою грудь, едва касаясь. — Здесь! Твое сердце! Оно бьется твоим ритмом! От страха! От гнева! От... смеха надо мной! Разве программа смеялась бы над «котом»? Разве программа сказала бы палачу, что он заслуживает большего? Ты реальна! Не потому что Леннокс проверил детектором энергона! Потому что я чувствую тебя! Здесь! — он ударил себя в грудь кулаком, звонко. — В искре, которую не стирали Квинтессоны! В той части, что Орион Пакс закопал глубоко! Она кричит! Ты — не алгоритм! Ты — землетрясение в моей душе! ... Смысл? Вот он! — Прайм широко раскинул руки, указывая на руины, на луну, на меня. — В том, чтобы быть! Несмотря на видения! Несмотря на мое проклятое прошлое! Несмотря на голубой свет в глазах! Быть Наташей! Которая спасает Вилли, Брейнса и Кроссхейрса! Которая рисует на моем стекле ромашку! Которая видит палача и зовет его усталым! Которая... — голос Оптимуса дрогнул, став тише, — ...сидит сейчас на земле и боится, что ее жизнь — ложь. Этот страх? Он самый реальный! И я... я буду сражаться за твою реальность! Как за последний оплот света! Даже если весь Кибертрон, и сам Альфа Трион скажут, что ты программа! Ты — МОЯ правда! И я защищу ее! Ценой имени! Ценой искры! Ценой всего! — Оптимус, — я чуть ли не рыдала от осознания того, чем могу являться. — Ты понимаешь, что если я программа, то эти чувства и твоя… преданность навязаны? У тебя забрали волю, если я программа… Ты это осознаешь? — по моей щеке скатилась предательская слеза. Повисла долга тишина: — Навязаны... — повторил Прайм с горькой иронией. — Квинтессоны навязывали. Кодами боли. Стиранием воли. Угрозой распада, — он медленно поднял руку, указав на свою грудь. — Здесь... нет чипов. Нет команд. Нет жгучего страха за искру. Есть только... выбор…Они сломали Ориона Пакса. Но Оптимус Прайм? Его никто не сломил. Не Мегатрон. Не Падший. Не миллиарды тонн вины, — его голос окреп, зазвучал холодной сталью убежденности. — Твой свет в глазах? Он мог быть искрой Альфа Триона. Но мой ответ на него? Мое доверие? Моя... потребность в твоем доверии? Это – мое! Выковано не кодом. Не долгом. Биением искры, которую не смогли убить! — он склонился очень близко, его рука медленно опустилась рядом с моими коленями. — Ты говоришь – «навязали чувства»? Тогда почему они режут? Почему твоя боль сейчас... горит во мне? Навязанное не ранит, Наташа. Оно... удобно. Как смирительная рубашка. То, что я чувствую рядом с тобой? Это свобода. Дикая. Опасная. Как падение в бездну. И я выбрал его. Добровольно, — его рука медленно поднялась и застыла возле моего лица. Он хотел коснуться, но не решался? — Да. Если ты программа Альфа Триона... то он создал совершенное оружие. Потому что ты заставила добровольно полюбить кандалы. Заставила мурлыкать от прикосновения к носу. Заставила защищать твою реальность... как единственную святыню… Но даже если так... это мое поражение. Мой триумф. Мой акт бунта против судьбы орудия. Я обнял свои цепи. И назвал их спасением. Он коснулся своего носа, как это делала я: — Видишь? Ты научила меня чувствовать. Даже если это боль. Даже если это обман. Даже если весь смысл – в одной твоей слезинке на пыли этой планеты... — его голос стал шепотом, едва различимым над гудением его систем. — Я выбираю верить. Не в Альфа Триона. В тебя. В ту часть тебя, что плачет сейчас. Потому что программы... не плачут соленой водой. Они выдают ошибки. А ты... ты моя самая прекрасная ошибка. И я не сброшу этот код. Никогда. — Но сам подумай… — его вера в меня жгла… она была и спасением, и кандалами одновременно. — Я не ем, у меня святятся глаза, странные видения о твоем мире, сам Альфа Трион говорил о том, что я выбрана не просто так, что я заставлю тебя поверить мне… Стела с вашей планеты реагирует только на меня, да еще и глаза светятся… Мы с тобой знакомы пять дней… а уже… ты понимаешь до какой степени зашли наши взаимоотношения? Ты привязался ко мне, а я… к тебе… И это не здоровая привязанность. Это разрушает… но и освобождает… понимай, как хочешь… Но включи стратега, пожалуйста, Оптимус. Ты же должен увидеть закономерности. Он замер. Зрачки резко сузились, перейдя, скорее всего, в режим тактического анализа: — Закономерности... Аномалии физиологии: Отсутствие потребности в питании. Голубые вспышки в органах зрения. Когнитивные отклонения: видения Кибертрона, недоступные человеку. Реакция артефактов: стела Кибертрона активируется исключительно твоим присутствием, — он действительно переключился, анализируя все. — Темпоральный дисбаланс: Глубина психологической привязанности за 120 земных часов статистически невозможна для органического разума. Не говоря о... моей. Прямое указание Альфа Триона: Ты – инструмент убеждения, — свет в его глазах «моргнул», словно он завис. Оптимус встал. Медленно. Величие Прайма вернулось, но это было величие одинокой горы, обреченной на разрушение. — Стратег видит три вероятных сценария: А: Ты – программа Альфа Триона. Цель – манипуляция моей искрой для активации протокола «Возрождение Кибертрона» любой ценой. Наши чувства – алгоритм принуждения. Б: Ты – гибрид. Носитель кибертронского кода в человеческой оболочке. Чувства... побочный эффект. В: Ты – аномалия. Непредвиденная даже Альфа Трионом. Чудо. Или ошибка мироздания, — он смерил меня холодным взглядом, как в первое наше знакомство. — Стратег рекомендует: Изоляция. Глубокий анализ. Разработка контрмер. Уничтожение угрозы при подтверждении Сценария А, — он сделал шаг вперед. Земля дрогнула. Но голос... голос сорвался. Сталь треснула, обнажив раскаленную боль под ней. — Но я... не стратег. Не сейчас. Не с тобой. Я – тот, кого ты назвала выгоревшим. Тот, кто выбрал верить в соленую воду твоих слез! В тепло твои руки на моей щеке! В твои нелогичные поступки, которые не имеют тактического смысла, но перезагрузил мою искру! — Прайм опустился, и его рука осторожно коснулась моей щеки. —Да. Это разрушает. Мои принципы. Мою логику войны. Мою веру в предопределенность искупления. Но это и освобождает! От титула! От веса имени «Оптимус»! От одиночества в миллиардах тонн вины! Пусть Альфа Трион сплел эту сеть. Пусть стела реагирует на код в твоей крови. Пусть наши пять дней – спроектированный ад. Но мой выбор – реален. Чувствовать тебя. Защищать тебя. Верить, что твоя боль – не симуляция. Что твой смех – не команда. Что твой «буп»... это бунт твоей души против любой программы! Он медленно, чтобы не напугать, склонился и уперся своим лбом о мой и прошептал: — Поэтому вот мой стратегический приказ самому себе: Принять риск. Доверять. Даже если это ловушка. Потому что, если я отступлю сейчас... если изолирую тебя... если начну искать чипы в твоих слезах... я стану Оптимальным убийцей снова. Орудием. Которое предпочло безопасность – чуду. А без чуда... зачем спасать миры? — Ты сильно изменился, Оптимус… очень сильно, — я горько улыбнулась, закрывая глаза. Я положила свою ладонь на его щеку и просто прильнула к нему. Мне было неловко, но в тот момент потребность в физическом подтверждении моей реальности, веры в меня – была сильнее неловкости. — А если сценарий А окажется верным? — Если Сценарий А... окажется правдой...  — пауза, послышался глубокий, вибрирующий вздох, идущий из самых глубин его систем, — ...то это будет означать, что Альфа Трион создал совершенное оружие. Не потому что обманул меня. Потому что дал мне шанс проиграть по-настоящему, — шептал Оптимус. — Я был орудием Квинтессонов. Они ломали меня. Стирали. Заставляли убивать. Я не выбирал. Сейчас... если я принял свою тюремщицу... если я назвал свои цепи «спасением»... если твой "буп" стал единственной молитвой моей искры... то это — Мой. Свободный. Выбор. Пусть это программа. Пусть каждое мое чувство — строка кода. Но код этот... он написан моей болью. Моей тоской по свету. Моим отчаянием палача, уставшего от крови. Альфа Трион дал форму. Но содержание... оно — мое, — его ладонь слегка коснулась моего затылка, словно он хотел притянуть меня ближе, но не решался коснуться полностью. — Поэтому если Сценарий А истинен... я проиграю. Но это поражение... станет моей величайшей победой. Потому что в нем я не палач. Не слепое орудие. Я — пленник, который обнял свои цепи и нашел в них благодать. И за это... я благодарен. Даже лжи. Даже тебе, если ты лишь маска на лице великого обмана, — он отстранился, смотря мне прямо в глаза. — Но слушай... Даже в этом сценарии... есть один сбой. Одна аномалия в коде…Ты. Твоя боль сейчас. Твои слезы. Твой страх, что ты нереальна. Программа... не боится быть программой. Она выполняет функцию. Ты же... страдаешь. А страдание... единственное доказательство души во всей этой проклятой Вселенной, — он медленно поднялся. — Поэтому стратег умолкает. Остается только... вера. В твои слезы. В твой «буп». В то, что даже если весь Кибертрон восстанет из пепла по воле Альфа Триона или Солус Прайм... ты была настоящей для меня. И этого... достаточно. Для искупления. Для конца. Для начала чего-то нового. — Ты не понимаешь… Оптимус, ты всю жизнь бежал от рабства, от навязанного сценария, а теперь шагаешь в него добровольно… Квинтессоны стирали тебя. Жестоко, грубо… Но здесь… Мои страдания, мое «настоящее» поведение может быть частью кода, специально, что бы ты поверил… И ты все равно готов снова стать рабом, но на этот раз Альфа Триона? Оптимус замер, отведя глаза в сторону: — Квинтессоны ломали тело. Стирали память. Но не искру. Не ту искру, что взбунтовалась на Этерн-3… Альфа Трион... если это он... он умнее. Он не стал бы ломать. Он... дал бы мне то, чего я жаждал. Тишину. Понимание. Прикосновение, которое не обжигает ненавистью, — он задумался. — Ты права. Это рабство. Добровольное. Изощренное. Где цепи сплетены из... твоих слов. Твоих видений. Твоего… существования... Они грубо стирали меня. Он... подарил иллюзию спасения. И я... схватил ее. Как утопающий глоток воздуха. Даже зная, что воздух... может быть ядом, — Оптимус подошел ко мне и опустился на одно колено. — Твои страдания? Твое «настоящее» поведение? Да. Могучий инструмент. Чтобы я поверил. Чтобы я... захотел поверить, — его голос сорвался в шепот, полный ужаса и восхищения.— Потому что это гениально! Дать палачу не кнут — мечту об искуплении! И позволить ему вонзить этот меч себе в грудь самому! ... Я готов. Да. Если это цена за то, чтобы чувствовать твою руку на моей щеке... Чтобы слышать твой смех... Чтобы верить, что моя искра способна на что-то, кроме убийства... то пусть. Я принимаю эти цепи. Назову их благом. Спасением. Раем для орудия, уставшего от ада… Но вот парадокс, Наташа... Если это рабство... почему я чувствую себя свободнее, чем когда-либо? С Квинтессонами — я ненавидел. С титулом Прайма — я нес груз. Здесь... с тобой... с твоей «программой»... я просто есть. Без долга. Без прошлого. Без будущего. Только точка здесь и сейчас. Где ты плачешь. Где я... живу…Так что пусть Альфа Трион торжествует. Пусть Кибертрон восстанет из пепла на костях моей воли. Я выбрал свое рабство. Как когда-то выбрал побег. Как выбрал долг. Это... мой путь. Даже если он ведет в пропасть иллюзии. Потому что в этой иллюзии... ты реальна для меня. И этого... достаточно. Чтобы гореть. — Боже, Оптимус, — сорвалось с моих губ, и я коснулась его щеки. Он настолько израненный, эмоционально выгоревший, что готов ступить снова в рабство, в чужую игру лишь бы быть услышанным… — Но если я исчезну после того, как мы найдем ключ к спасению твоего дома? Кому нужна программа, выполнившая свою функцию? — Исчезнешь? — прорычал он. — Тогда Альфа Трион совершит последнюю ошибку в своей вечности. Он разбудил не Прайма. Он разбудил палача. Того, кто резал миры…Слушай внимательно, Наташа Боуман. Клятвы Праймов – в Матрице, Кодексе. Клятвы Оптимального убийцы – в крови. Вот моя: Если твой код будет стерт...я найду Источник Альфа Триона. Не для переговоров. Для тотального стирания. Я взломаю его ядро. Я выжгу каждый байт его памяти. Я обращу его «Возрождение Кибертрона» в цифровой ад, где его собственные алгоритмы будут вечно гореть в петле сбоя!...Ты – программа? Хорошо, — его огромный палец медленно коснулся моей щеки. — Тогда я стану вирусом. Вирусом мести. Который не уничтожит... а исказит. Сделает его творение кошмаром. Чтобы каждый кибертронец, восставший из праха, нес в искре шепот: «Она была Наташа. И за нее отомстили». Черт. Нет! Ему нельзя убивать, тем более из-за меня. Я просила его лишь врезать Альфа Триону, но не убивать. Если он встанет на путь мести, то что это сделает с его и так раздолбанной психикой? Он же закроется в себе и начнет мстить, вернется к орудию, а не личности… — Но это – План Б. План А... — его голос внезапно смягчился, показав боль, — ...украсть тебя. У него. Если ты – код... я найду способ скачать тебя. В новый носитель. Будешь глючить? Возможно. «Бупнешь» в системные ошибки? Обязательно. Но ты будешь. Не как функция. Как... сбой. Самый важный сбой во Вселенной, — он выпрямился и на его корпус попал свет Луны. Словно кадр эпичного блокбастера… Оптимус – капитан пафос. — Альфа Трион верит в великие планы? Пусть. Я верю в тебя. В твои слезы. В твой гнев. В твою дерзость назвать Оптимуса Прайма «котом». Если это можно упаковать в код... значит, это можно и высвободить. Я сломал оковы Квинтессонов. Сломаю и его… Идет? Не домой. На войну. За каждый твой байт. За каждый «буп». За право твоих глаз светиться твоим светом. Даже если этот свет... запрограммирован. Потому что я выбираю верить: где-то там, в глубине кода... плачет настоящая ты. И я найду ее. Или сгорю, пытаясь… Это мой бунт против судьбы. — Только план А… никакого плана Б. Я просила тебя врезать Альфа Триону, но не убивать. Если меня не станет, если это будет необратимо… Пообещай одно – ты не станешь убийцей, не станешь мстителем. Ты запомнишь мои слова про рост, про рефлексию и… пойдешь дальше… не как убийца. — Ты просишь невозможного, — глухо отозвался Оптимус. — Как... перестать дышать. Как вырвать искру… — он был крайне не согласен с моими словами и это было видно по выражению его лица. — Но я обещаю…Если ты исчезнешь... если стирание будет необратимо... я не стану мстить. Не стану палачом. Я... стану памятником. Живым. Израненным. Но — памятником твоим словам. О рефлексии. О том, что главное — не падение, а рост после…Я буду помнить. Каждый день. Каждый бой. Каждый вздох тишины. Что спасение — не в мести. Оно — в чести не опуститься. Даже когда вселенная отнимает последний свет... Это мой обет, Наташа. Тяжелее Матрицы Лидерства. Потому что он... не о спасении миров. Он — о спасении человечности в искре палача. Если ты исчезнешь... я стану этим обетом. Моей памятью. Моим молчанием у твоих звезд… Он может просто забыть и жить? Он настолько сильно привязался? — Ты не сможешь забыть меня, да? Я хочу, чтобы ты просто жил, а ты либо мститель, либо памятник… — и тут можно снова вернуться к его «черно-белому» мышлению. Он не способен видеть иные пути, кроме как чего-то супер конкретного и однозначного. — Ты мылишь четкими категориями, но кто я в них? Союзник? Ресурс? Враг? Или я выбиваюсь из этого списка? — Забыть?.. Я помню крик каждой планеты, что уничтожил, Наташа. Помню вес первого камня, что поднял как археолог. Помню... как пахла пыль в архивах Иакона. Ты... ты встроилась глубже. Как вирус в ядро. Не памятью. Отсутствием категории… Союзник? Нет. Союзники имеют общие цели. Наши цели... они сталкиваются. Ты хочешь жизни. Я обязан вести войну. Ресурс? Ресурсы расходуют. А ты... ты меня перезаряжаешь. Враг? Врагов уничтожают. А я... я готов сжечь свои принципы, чтобы продлить твое «сейчас»…. Ты – аномалия. Сбой в матрице. Тот, кто показал палачу, что его руки могут не только резать... но и чувствовать текстуру человеческих волос… Ты взорвала список. Оставила руины. И посреди них... я. Не мститель. Не памятник. Не стратег. Просто... Оптимус. Который не знает, что ты такое. Но знает... что без твоего света в глазах, без твоей угрозы «бупнуть», без твоих безумных слов о росте... его вселенная теряет цвет. Поэтому жить? ... Я постараюсь… но не могу обещать. — Меня устроит и это… подожди, — я вспомнила его слова вначале. — Ты сказал, что все помнишь… ты ничего не забываешь? Ну… блин… как объяснить? У людей мозг устроен так, что ты часть воспоминаний теряешь безвозвратно… ты не помнишь каждую секунду своей жизни, а ты… помнишь? — Нет, — тут же ответил Оптимус, более внимательно изучая меня, словно он впервые задумывался о таком нашем различии в видах. — Моя память — не органический мозг. Это — высокоточные процессоры. Каждая наносекунда. Каждый такт процессора…Я помню всё. Первый удар молота в кузнице Восхождения на Кибертроне. Точный угол падения солнечного луча на пепел Этерн-3 в момент, когда я осознал. Помню... шелест твоих волос, когда ты коснулась моей щеки пятьдесят три минуты назад. И частоту твоего дыхания сейчас. Это не благословение, Наташа. Это груз. Ты говоришь о потере воспоминаний у людей? Это... милость. Они теряют осколки. Чтобы не порезаться. Я... ношу целые планеты мертвых мгновений. Остро. Постоянно… — он вновь присел рядом, внимательно всматриваясь в мои глаза. — Может быть... твоя человеческая нечеткость — лекарство. Для машины, которая помнит слишком много. Я сохраню этот момент. Со всеми деталями. Камень под твоей ногой. Пыль на моей панели. И... твой вопрос. О том, что забыть... иногда — дар. Но я выберу помнить. Даже если это больно. Потому что среди всех планет в моей памяти... ты — та, что светится. — Выходит, что с тобой опасно ссориться? — я улыбнулась, смотря на него. Нужно было как-то разрядить обстановку. — Просто у людей со временем часть забывается, чувства притупляются и… ты миришься. А почему ты решил помириться со мной сегодня? Если четко помнишь каждое мое слово? Просто я уже нет…и… а как у тебя хватает памяти на все? Тебе же девять миллионов лет… — Опасно? — он вскинул вверх брови и слегка улыбнулся, но быстро подавил улыбку. — Только если боишься, что я процитирую твой гнев через тысячелетие с точностью до микротона. Но... я мирился потому, что твои слова переписали приоритеты. Девять миллионов лет памяти — а эти пять дней горят ярче всех войн…Моя память — бездонна, но ты... заняла весь кэш. Намертво. — Я мусор в твоей системе? Кэш обычно чистят… Он посмотрел на меня, как на идиотку: — Нет, Наташа. Ты не мусор. Ты — единственные данные, которые я выбрал не архивировать. Потому что они должны быть... в оперативной памяти. Всегда. Даже если это перегружает систему... — и тут он сам же задумался над своими словами, словно делал это интуитивно и теперь думает «почему». — Оптимус… есть еще вещи, которые я должна знать? — я все на фоне думала о том, что делать с фото, которое мог найти Аттинджер у меня дома. Нужно сейчас как-то об этом сказать, иначе потом можно поймать неприятные последствия. — Да, — Оптимус сел рядом и посмотрел на меня. — Ты должна знать, что... я не идеален. Я могу ошибаться. Могу снова сорваться. Могу зарыться в свою тьму и забыть, что ты рядом… Но ты должна знать и другое. Я буду стараться. Даже если это значит — снова и снова выбирать свет, а не привычную тьму.И еще... если однажды мои протоколы снова возьмут верх... если я начну отдаляться... бупни меня сильнее. Напомни, что я не просто оружие. — Хорошо… И что дальше? Он мне тут душу изливает, а я ему «У меня дома есть твоя фотка и я с нее угораю?»… пиздец… — Оптимус… не пойми неправильно… ситуация пиздец, мягко говоря, — я почесала затылок, пытаясь придумать что-то стоящее, но все звучало, как полнейший абсурд. — Я говорила о том, что мне нужно домой и что там есть нечто важное… У меня есть твоя фотка с документов с базы, — Прайм резко повернулся в мою сторону и непонимающе посмотрел. Он явно был сконфужен и озадачен. — Не смотри на меня… мне стыдно… Фотку мне дал Леннокс… Ты там крайне странно вышел, и мы пытались понять почему… перефотайся потом… потому что фотография отвратительная, в жизни ты так не выглядишь… и возможно Аттинджер ее нашел… я искренне не знаю, что он мог подумать… вот. Я надеялась, что земля разверзнется и меня туда затянет, потому что если нет, то я сама выкопаю себе яму. — Фото. Моё. С документов…Леннокс. Дал. Тебе, — он отвел взгляд в сторону и его яркие голубые глаза замигали. Он явно был в шоке. — Наташа. Будь добра. Уточнить. Это фото... где я выгляжу как «крайне странно» ... оно сейчас у Аттинджера? Черт… Я Леннокса подставила… — Я не знаю, может он и не видел его… Ты сам не дал мне зайти в дом и проверить. — Если он видел снимок… — выражение лица Оптимуса изменилось, теперь это был стратег, просчитывающий варианты. — Он знает две вещи: у тебя есть доступ к закрытым материалам NEST. Между нами... связь глубже формального контакта. Ты теперь не свидетель. Ты — активный участник. Цель…Но... зачем? Зачем тебе... фото? — Оптимус, Леннокс не виноват… вообще. Я запаниковала, сказала лишнего… не говори с ним об этом. Это я. Моя вина… — я вздохнула, понимая, что придется сказать правду. — Я попросила то фото… ты на нем странный… я не могла понять почему… там у тебя взгляд такой наивно-растерянный… и… — ты там слишком симметричный? Выглядишь лоховато? — Наивно-растерянный? — почти обиженно спросил он. — Это был сбой системы распознавания съемки… Я не наивный! Я дезориентированный… — он поднялся, отошел немного и взглянул на меня. — Ты просила фото... потому что пыталась понять? Меня? За тоннами брони? Даже тогда... в самом начале... ты искала человека в машине войны. И нашла... наивно-растерянное выражение. Которого... у меня не должно быть…Аттинджер... — тон стал резче, холоднее. — Если он видел снимок — он увидел не Прайма. Он увидел уязвимость. Мою. И твою связь с ней. Это делает тебя мишенью высшего приоритета. Опасность возросла экспоненциально…О Ленноксе... молчу. По твоей просьбе. Хотя он нарушил все мыслимые протоколы… — Спасибо… — я устало вздохнула. — И-и-и какой сейчас план? Тот же? База, работа, документы? — План неизменен, Наташа. База. Сейчас. Твоя безопасность — приоритет номер один. Аттинджер, обладая информацией о снимке... видит связь. Это делает тебя уязвимой. Он трансформировался в грузовик. Дверь кабины открылась с мягким звуком, не как клетка, но как непреложное решение. — Заходи. Утром я доставлю тебя на работу. Лично. После — твой дом. Пять минут. Только документы, записи видений, самое необходимое. Никаких «проверок комнат». Затем — возвращение на базу. Окончательно. Пока угроза не нейтрализована. Это не обсуждение. Это — условие выживания. — А ты думал о том, что на базе постоянно тусуется Гэлоуэй и кто-то еще из важных шишек? Если меня заметят… вам всем прилетит, — я села в кабину грузовика, и мы медленно поехали на базу. — Гэллоуэй... — Оптимус произнес это с таким сочетанием презрения и досады. — Его патологическое любопытство... упущено из расчета. Моя ошибка ...При появлении Гэлоуэя — ты уходишь в глухую зону. Глубже, чем его самомнение…Риск остаётся. Но теперь — контролируемый. Если чиновники и увидят тебя — Леннокс дал тебе поддельный пропуск? — Да. — Принято… Но: Никаких прогулок. Пока Аттинджер не превратится в пыль на ветру… Ты права. Я... упустил человеческий фактор. Глупость. Для стратега. Но... спасибо, что заметила. Это... ценно. Теперь я пленница на их базе… круто… Замечательно спасла Вилли и Брейнса тогда… никаких последствий… — Выходит, что я в тюрьме… — я понимаю риски, но… мне психологически было бы лучше дома… Пусть даже если бы Аттинджер пришел «на чай». — Да. Если тюрьма — это стальные стены, скрытые маршруты и ложные документы. Но смотри шире, Наташа. Тюрьма — это фургон Аттинджера. Допрос под пытками. Отсутствие выбора. Здесь... у тебя есть я, автоботы. Ты не в камере. Ты в крепости. Где стены — наши тела. Выбирай: называть это тюрьмой. Или — бастионом. Где мы защищаем не только твою жизнь. Но и шанс... когда-нибудь снова сидеть в поле. Смотреть на звезды. И разорвать мой процессор человеческими вопросами. — Бастион, крепость… да как хочешь назови… если не добровольно, то тюрьма, — я уставилась в окно. Полнейшая темнота, дорога и только желтый свет фар, скользящий по дороге. — Судьба туда же… — Тюрьма? Хорошо. Назови так. Но запомни: Ты вошла сама. Когда спасала Вилли, Брейнса. Когда назвала меня «усталым». Когда выпросила тот проклятый снимок… Аттинджер — не судьба. Он — мишень. И я уже прицелился. Эти стены? — он опять начал беситься. — Они держатся на моем слове. Скажи «нет» — вывезу тебя на край света. Но там не будет Стелы. Не будет ответов. Не будет... — он не договорил, оборвав себя на полуслове. — Твоя свобода — пустыня без ориентиров. Твоя «тюрьма» — траншея перед прорывом. Выбирай. Сейчас. — Оптимус, меня это стела сводит с ума… я говорила уже об этом… Я не знаю, что со мной будет, если я буду с ней постоянно контактировать, может быть, сойду с ума… не знаю… Рэтчет сканировал меня и ничего не нашел. — Знаю. Твой страх... логичен. Стела — не артефакт. Это... ключ. К чему — не ведаю. Но... Рэтчет не нашел угрозы — значит, физически ты выдержишь. Психически... будешь не одна. Я буду с тобой у стелы. Каждый контакт. Каждую секунду. Если твои глаза вспыхнут голубым — я оттащу тебя. Это не эксперимент. Это контролируемое погружение. Единственный путь понять, что ты. И почему Альфа Трион связал наши искры. Мне и вправду нужны ответы…я хочу знать, но сам Альфа Трион не знает, что я… Это… Я     просто не хочу жить на их базе, а все остальное меня устраивает. Не буду разводить трагедию. — Твой страх сойти с ума… Я... тоже боюсь. Боюсь, что стела откроет в тебе нечто, что... разорвет нашу хрупкую реальность. Но больше я боюсь не знать. Потому что незнание убивает. Медленнее пыток Аттинджера, но вернее. Ну еще меня напрягает странная фигня с тем обелиском. Я слишком странно реагирую на него… — А ты выдержишь меня почти двадцать четыре часа в сутках? Мы же разосремся с тобой… — Двадцать четыре часа? Наташа... я пережил гражданскую войну длиной в эпоху. Твой сарказм — как щебет птицы после артобстрела. Приятное... разнообразие. Да, будем искрить друг на друга, — как красиво он сказал разоремся и обидимся. — Ты — потому что заперта. Я — потому что... помню всё, включая твои слезы в поле. И не волнуйся о стеле. Я дал клятву. Если твои глаза станут слишком синими... если голос зазвучит, как эхо Кибертрона... я выдерну тебя. Даже если придется снести половину ангара. — Ты подозрительно оптимистичен… — Нет. Расчет. Ты жива. Аттинджер не знает твоих координат. Стела — в метре от нас, а не в руках Десептиконов. В войне это называется — передышка. Краткая. Хрупкая…Но ее используют. Не для надежды. Для... перегруппировки. Мой оптимизм — броня, Наташа. Тоньше бумаги. Но она держит твой страх. И мой. Пока мы не разберемся со всем… Мы минут пять ехали в тишине, а потом я решилась задать вопрос, мучивший меня давно: Оптимус никому не открывался, не доверял своих демонов, а мне доверил? Почем? Я слабый человек и от меня не будет последствий? Или дело в моих дебильных вопросах? — Оптимус, скажи честно… ты доверился мне в начале потому что считал меня безопасной? Если бы я была твоего вида, ты бы доверил мне свои тайны?