Потерянная память

Я пожала плечами, словно у меня оставался выбор. Или идти с ним, или дождаться Оптимуса, который хрен знает, когда закончит со всем. — Иду… а куда? — тихо произнесла я, ускоряя шаг. Я буквально валилась с ног от усталости: ноги были ватные, в голове «шумело», глаза закрывались и невыносимая тяжесть во всем теле. — Куда обычно прячутся от идиотов с их вечными проблемами? — Кроссхейрс театрально развел руками, а затем махнул ладонью в сторону дальнего, плохо освещенного прохода. — Есть один ангар. Туда свозят всякий хлам, который жалко выбросить, но уже нельзя использовать. Запчасти, обломки, брак… ерунду всякую, короче, — он отступил, открывая железную, большую дверь. — Идеальная компания. Тебя там никто не найдёт… Кроме Рэтчета… — пришелец задумался, — от его сканеров никуда не денешься. Но не переживай, он не спалит. Если что, скажешь, что у тебя гемоглобин упал до критической отметки и ты в обмороке среди металлолома валяешься… — я взглянула на него. — Что? Не нравится – придумай свою отмазку. — Ты ему тоже говоришь, что у тебя гемоглобин упал и ты в обмороке? — Он бы мне поверил, если бы у меня была кровь, — саркастично отозвался Кроссхейрс. — А так он просто ворчит… говорит, мой «гемоглобин» состоит из чистой лени и сарказма. И что одно уже кристаллизуется, а второе вот-вот выведет Прайма из спокойствия…  — он пожал плечами. — Обычный рабочий день, — пришелец скинул пару ящиков и указал на них. — Вот сюда, мелкая… Спи, а я… — Присмотришь? — робот лишь фыркнул, сел на еще один ящик у входа и вытянул ноги: — Сдалась ты мне, — он не смотрел на меня. Его движения были резкие, немного неуклюже-нервные. — Просто посижу… может придет озарение. — Что ты не такой циничный? — я села на сундуки, которые скинул Кроссхейрс и уставилась на него. Это было тяжело, так мои глаза просто закрывались сами собой. — Озарение, что я тебе не нянька, а ты — не моя проблема, — он швырнул зубочистку в темный угол ангара. — И что Рэтчет сейчас там, снаружи, ищет нас не чтобы твой гемоглобин измерить, а, чтобы мою шею намылить за то, что я от работы сбежал. Так что давай-ка закрой свой любопытный человеческий ротик и спи, пока есть возможность. А то сейчас придет наш главный по таблеткам и вколет тебе успокоительное, а мне — очередную порцию праведного гнева. Устраивает такой расклад? — Я бы что-то ответила, но правда без сил… — я задумалась, потому что не могла чисто из своей природной вредности оставить его таким «колючим». — Если пропустить твой сарказм, то ты довольно милый… спасибо. Я легла на ящики и повернулась к пришельцу спиной. Он ответил не сразу, в начале, я услышала, как он повернулся корпусом в мою сторону: — Ничего милого во мне нет, — язвительно ответил Кроссхейрс, но в его тоне не было холода или обиды. Он скорее пытался отвязаться от меня, но мягко. Возможно заботился, ну или близко к этому. — Только осколки и плохие привычки. А теперь спи, пока Прайм не явился с шедевральными идеями… И чтобы я больше не слышал таких опасных заявлений. — Или что? — сонно пробормотала я. — Или позову Прайма. Скажу, что у тебя… галлюцинации начались, — вполголоса произнес Кроссхейрс, словно специально став тише. — Спи уже. Я… посижу тут, — еще тише произнес он. Но я не ответила, практически моментально погрузившись в сон. Я бы рассказала, что у меня было очередное видение или «странный» сон, но нет… Ничего. Возможно и хорошо, что так. После этих насыщенных дней, особенно последних часов – ничего, абсолютно ничего и тишина - были подарком. Я проспала несколько часов, больше дремала, чем полноценный сон. А потом я резко подпрыгнула, услышав громкие шаги где-то рядом. Резко открыв глаза, я огляделась по сторонам, пытаясь понять, что происходит и, где я: — Кроссхейрс, — спокойно произнес Прайм. — Спасибо, — он кинул ему в сторону двери и зеленый автобот нехотя поднялся. — Не за что, командир, — потянулся Кроссхейрс. — Просто охранял стратегический запас металлолома и эту… — он взглянул на меня, подбирая нужное слово. — Мелкую. Я думала, что он придумает что-то интересное, а он… было, уже было. — «Мелкая» обладает именем, — ровно и спокойно произнес Прайм. — И достаточным интеллектом, чтобы спасти двух автоботов от людей Аттинджера, а другого от десептиконов, — он взглянул на меня и его тон стал чуть теплее. — И, судя по всему, достаточной харизмой, чтобы приручить кибертронского снайпера…Не принижай её ценность. Даже в шутку, — Оптимус сделал шаг в мою сторону и взглянул на Кроссхейрса. —Особенно в шутку. Пока они выясняли, как меня лучше называть, я постепенно отходила ото сна и начинала понимать происходящее: — Осмотри периметр, — спокойно произнес Оптимус, кивнув на дверь. — И... спасибо. За бдительность. Кроссхейрс остановился, сощурил глаза и подозрительно посмотрел не на Оптимуса, а на меня. Он словно о чем-то догадывался или подозревал, а потом саркастично фыркнул: — На здоровье, — и ушел. Оптимус резко перевел взгляд в сторону исчезнувшего автобота, словно не ожидал от него подобной реакции, а затем вновь посмотрел на меня: — Нам нужно двигаться, — он опустился на одно колено и смотрел прямо мне в глаза. Он был уставшим, будто вообще не отдыхал. Скорее всего так и было. — Твоя смена начинается через час, и путь займёт не менее двадцати пяти. Были ли новые видения? После ночного... инцидента…Даже намёк, образ — всё имеет значение. Особенно если это касается стелы... или Альфы Триона, — он произнес это спокойно, но последнее для меня звучало, как проклятие. Я вновь окунулась в ту бездонную пучину сомнений в том, кто я и зачем здесь… Я вновь вспомнила о том, что могу легко убить Оптимуса лишь своим присутствием и… это больно, очень. — Альфа Трион, — повторила я, смотря на пол. — Новых видении не было… Я… Оптимус, ты в порядке? Ты выглядишь очень уставшим и… — я не смогла спросить о том, как он перенес ту информацию, что во мне есть что-то, что может его легко убить. Я все еще не приняла ту данность, что я бомба замедленного действия, и он добровольно шагает на встречу к неминуемому взрыву. Оптимус замер, а затем тяжело вздохнул, садясь рядом: — Уставшим?... Да. Но не так, как ты думаешь. Это не усталость от бессонницы, — он поднял свою ладонь и сжал ее в кулак, а его голос упал до интимного шепота: — Это тяжесть... ожидания. Каждая секунда, пока эта угроза висит над тобой, отзывается в моих системах фоновым шумом тревоги. Как перегруженный процессор, — он взглянул на меня и разжал ладонь. — Но я функционирую в допустимых параметрах. Моя бдительность не снижена. Я раньше думала, что у роботов не будет таких «человеческих» признаков усталости на лице, но они есть: Лицо Оптимуса и так походит на лицо взрослого мужчины, но никаких «морщин» или чего-то человеческого нет. И то, как я поняла, что он «выглядит уставшим», заключалось не в том, что у него изменилась походка или он выглядел растерянным. Нет. Все как обычно. Даже его глаза также ярко горят. У него словно немного «опустились» лицевые пластины и… вот, у людей, когда они устают, мышцы расслабляются и лицо словно «сползает» немного, вот тут также. Это странно… крайне. Он – робот, пусть и с эмоциями, своим сознанием, но такие же проявления в мимике… А потом я поняла, что возможно, я просто драматизирую и вижу того, чего нет. Но он сам признал, что устал… Я не почувствовала это, не считала по его движениям… по лицу поняла. У Прайма и так слегка опущены вниз уголки губ, а тут он вообще выглядел грустным… они человечны… очень. В самом физическом смысле… это пугает и интригует. — Новых видений нет... — он произнёс это с облегчением, но в его тоне тут же появилась новая нота озабоченности, — ...и это тоже тревожит. Альфа Трион не стал бы отступать. Он что-то замышляет… Но сегодня — твой день. Твоя работа. Твоя... нормальность. И я обеспечу ее, — опять он бросается с головой в пламя и не думает о себе. Он вообще о себе не думает. — Идём, — он кивнул к выходу. Из-за того, что я поспала, у меня словно стерлась часть событий из головы: Так, я помню разговор с Оптимусом, как ссорились и мирились; помню, как «обзывала» его; помню слова Альфа Триона и то, как Оптимус это принял… Вроде все ключевые события, но что-то «стерлось»… Что-то важное. Не в событийном плане, а в теме того, на счет чего я выносила мозги Оптимусу… Я словно нить потеряла. — Идем… — я спрыгнула с ящиков. Оптимус поднялся, и я шла за ним. — Ты спал? — Нет, — он даже не посмотрел на меня. — Я... провёл два часа в режиме минимального энергопотребления, — он чуть ускорил шаг ,словно пытался сбежать от этого разговора. — Мои системы не предназначены для «сна» в твоём понимании. Только для... приостановки. Но даже тогда часть меня всегда на страже. Особенно сейчас. — Знаешь, как я это слышу? — я хотела передразнить его, использовав его интонацию, но потом решила, что это будет слишком грубо. Хотя… он авторитарный, с ПТСР и верит лишь в свою правоту. Пусть для разнообразия знает, что даже взаперти на их базе, я могу с ним спорить. Да, я понимала, что он устал и лишний раз выносить ему мозги своими «приколами» лишнее, но повторюсь: если ему постоянно не давать отпор, то он начнет сильнее продавливать свои решения и моя клетка окончательно захлопнется. Мне жизненно важно доказывать ему, что я сопротивляюсь, что я «не удобная», иначе мое мнение потеряет вес в его мире войны и собственных конфликтов. — «Я не отдохнул, потому что мой режим постоянной тревоги не дает это сделать, а сказать правду не могу, потому что это слабость»… — у меня совершенно не получилась его интонация, я лишь сделала голос ниже. — Оптимус, не забивай на себя… даже сейчас ты сказал, что твоя задача сегодня не отдохнуть, а обеспечить мою безопасность. — Твоя точность... одновременно раздражает и пугает, — недовольно произнес Прайм. — Да, — его признание прозвучало тихо, но чётко. — Мои системы не знают, как отключить режим тревоги. Это... вшито глубже, чем код Квинтессонов. Глубже, чем звание Прайма…Но это не слабость. Это... цена. Цена за то, чтобы тебе не пришлось платить свою, — он остановился в коридоре и склонился ко мне. — Ты хочешь, чтобы я «не забивал на себя»? — в контексте его глубокого голоса и архаичных речей, повторение моей просторечной лексики звучало чужеродно. — Тогда помоги мне сделать это. Найди в своих видениях... в этой связи со стелой... не только угрозы. Найди ключ. Не чтобы спасти Кибертрон. Чтобы научить меня... выключать охрану. Хотя бы на пять минут…Покажи, что можно дышать, не сканируя горизонт каждую микросекунду, — он выпрямился и слегка отстранился, в его позе снова появилась привычная твёрдость. Он понимает, что я и так делаю все возможное? Я не знаю, как это работает, но хочу понять! А его слова о том, что я должна найти «ключ» еще сильнее ранят… Я и так ищу его! — А сейчас... да. Моя задача — твоя безопасность. Но я приму твои условия. После работы. После переезда. Я займу режим ожидания…Не «сна». Но... с пониженным приоритетом сканирования угроз. Манипулятор. Ищи ответы и может быть я отдохну – вот так звучат его слова. Может, я бы по-другому приняла их смысл, если бы до этого он не ткнул меня носом в то, что я не ищу ответы. — Манипулируешь? Ищи ответы или я не буду отдыхать – так? — я примерно помнила, где выход из ангара и пошла туда, не дожидаясь, пока он соизволит пойти следом. — А не видно, что я и так ищу? Я, блядь, с ума схожу от этого, но ищу… — я просто взорвалась. Я могу материться, проклинать, но не кричать. Очень редко… а тут я наорала на него. — Нет, — очень тихо произнес он, оставаясь стоять на месте. — Это не манипуляция. Это... просьба, — он сделал шаг вперёд, но не сокращая дистанцию полностью. — Первая за миллион лет искренняя просьба... о помощи. Не к солдату. Не к лидеру. К тебе… Я вижу, что ты ищешь. Вижу, как это съедает тебя изнутри… И я... не знаю, как помочь. Мои методы — стратегия, тактика, сила. Они бесполезны здесь, — он все же решил пойти за мной, но медленно. — Поэтому я сказал то, что сказал. Не чтобы давить. А потому что это... единственное, что пришло мне в голову. Как крик в пустоту… Прости, — очень тихо произнес он, но звучало это так. Словно он ни у кого не просил в жизни прощения.  Я тут же посмотрела на него, Оптимус выглядел виноватым. — Забудь о том, что я сказал. — Ты… понимаешь в чем разница между просьбой и приказом? — я все еще злилась на него, но… это эгоистично думать только о себя и своих чувствах, особенно зная, что пережил Оптимус. Он столкнулся с тем, чего не понимает, чего у него не было и тонет в этом, а я просто топлю его… не помогаю, но мне самой нужна помощь. Мы как два утопающих, либо вместе выберемся на берег, либо утащим друг друга на дно. — Я без претензии… логически понимаешь разницу? — Понимаю, — глухо произнес пришелец. — Приказ — это иерархия. Долг. Ожидание исполнения. Просьба... — он сделал паузу, словно впервые вживую сталкивался с этим концептом — ...это уязвимость. Признание, что ты не справляешься в одиночку. И готов принять отказ. Но он-то не готов принять отказ. Вся его жизнь — это приказы, это долг и жертва… Он если и жил мирную жизнь, то этот отрезок был настолько мал, что разницу между приказом и просьбой Прайм не улавливал до этого момента. Он в себе этого не осознавал. — Я веками отдавал приказы, Наташа. Это мой язык. Моя кожа. Даже когда я пытаюсь просить... это выходит, как... ультиматум, — ну, он сам догадался. Нужно было лишь спросить. — Потому что иначе — страх. Что меня не услышат. Что не поймут. Что всё рухнет, — он опустился на одно колено, чтобы казаться ближе и его голос зазвучал крайне уставшим: —Ты права. Это не просьба. Это слабость, замаскированная под команду. Моя ошибка, — он поднялся. — Я не требую ответов. Не ставлю условий… Твоё психическое состояние — приоритет. Если искать — то только потому, что ты готова. А не из-за моих... демонов, — он кивнул мне и пошел к выходу. — Идём…Иногда мне нужен... переводчик, — он украдкой взглянул на меня, словно стыдливо, а потом отвел глаза возвращая себе образ бесчувственного лидера. — С моего языка на человеческий. — Тебе скорее нужен переводчик не на человеческий, а с твоей логики в эмоции, и потом объяснить связь... — тут же ответила я, не обдумав то, что несу. — Ну... — а тут я задумалась о том, нужно ли сказать, что Оптимус слишком сильно пользуется своим авторитетом, и решила пусть знает. Я уже выбрала свой путь, — и тебе нужно давать отпор, как бы ты не злился. Иначе ты наглеешь и продавливаешь. — Отпор? — Прайм резко обернулся и, кажется, разозлился. Хотя, это уже как-то предсказуемо. — Ты думаешь, я не знаю, что продавливаю? Что моя воля — это молот, а не рука? Я знаю. Это единственный язык, который я усвоил за миллионы лет. Язык силы. Команд. Жертв, — он сделал один тяжелый шаг в мою сторону и замер, сдерживая себя. Его прям-таки бесит, когда кто-то с ним спорит. — Ты просишь эмоций? — он резко ткнул пальцем в свою грудь. — Здесь нет переводчика. Только шрамы. И код, который велит защищать любой ценой. Даже если эта цена — ты сама. Да, я требую. Давлю. Потому что иначе — смерть. Твоя. Моя. Ты думаешь, после Квинтессонов, после Мегатрона, после всего... у меня осталось что-то, что умеет просить? Нет. Только приказывать. Или молчать, — он отвернулся, сжав кулаки так, что металл застонал. Когда он снова заговорил, это была уже не ярость, а усталое, безжалостное признание: — Ты права. Мне нужен отпор. Но не для того, чтобы «понять». Чтобы остановить…Останови меня. Силой. Криком. Проклятьями. Если это единственный язык, который я способен услышать — используй его… Но не жди благодарности. Я не умею её давать. Только... запоминать, — он двинулся к выходу, его шаги были тяжёлыми, решительными. — Идём. Твоя работа... И, если захочешь дать тот самый отпор — делай это. Сейчас. Потом. Когда угодно. Я не обещаю, что смогу стать другим. Но я запомню. — Знаешь, у тебя очень резкие перепады настроения… — бросила я, догоняя Оптимуса. Я бы сказала ему больше, но мы вышли к ангару, где были другие роботы и… я вроде как обещала не «пытать» его при других. Ну и я была еще уставшей. Сон помог, но не так как хотелось бы… — Резкие перепады — следствие перегрузки систем приоритизации, — холодно и безразлично произнес он, в окружении других. Прайм даже не посмотрел на меня. — Не более, — он взглянул на невысокого желтого автобота, который как-то внимательно разглядывал меня. Это был не просто интерес… это было презрение? Отвращение? — Бамблби, статус периметра? — Все под контролем, шеф, — отозвался он, словно радио. Его голос звучал, как обрывок из старого фильма или радио передачи. Оптимус молча кивнул ему. Он прошел еще немного и начал трансформироваться в грузовик. Тот же привычный хаос шестерёнок, лязг металла и вот, спустя пару секунд гигантский, яркий грузовик: — Садись, — дверь грузовика открылась и меня осветили фары. — Мы выезжаем. Этот «умник» специально лучом света бахнул мне в глаза или это вышло случайно? Просто сейчас светло. Зачем эти фары? Я молча села в грузовик, и мы выехали с базы. Оптимус тоже молчал. — Оптимус, а кто это был? — я откинулась на спинку кресла, уставившись на магнитолу. — Бамблби…Разведчик, — спокойно, без прежней строгости произнёс он. — Один из лучших, что у меня есть…Он был с нами с самого начала. На Земле, — его голос на мгновение стал тише, почти задумчивым. — Выжил там, где многие пали. Его повреждённый голосовой модуль... не недостаток. Напоминание. О цене, которую мы заплатили, — теперь я поняла, почему он так странно говорил. — Он молод. По нашим меркам. Но его преданность... не знает границ. Иногда — до безрассудства… И да. Он болтлив. Любит человеческое радио. Но его эффективность компенсирует... эксцентричность. Я просто спрашивала, а он мне всю биографию выдал… — Почему спрашиваешь? Он чем-то тебя задел? Или... заинтересовал? — а последнее звучало, как… ревность? Ну не все же мне только о нем спрашивать. Если я буду спрашивать о других, то он начнет ревновать? — Нет, я с ним даже не знакома… мой круг общения у вас на базе Кроссхейрс и иногда Рэтчет… и Леннокс, — я не знала, стоит ли упоминать его, он же человек. Но в конце концов решилась. — Просто… вроде, Леннокс говорил, что он очень хорошо настроен к людям… но кажется Бамблби я не нравлюсь… Я без претензии. Это нормально кому-то не нравиться и все такое, просто я с ним даже не знакома… Вот и интересно. Почему? Повисло молчание. Не знаю, на сколько тяжелое для Оптимуса, но мне было не комфортно. Мы несколько минут ехали по дороге, даже выехали на оживленную трассу и только тогда Прайм решил заговорить: — Это не к тебе претензия…Это ко мне, — сдавленно произнес Оптимус. — Бамблби был... близок с одним человеком. Сэмом Уитвики. Тот, кто передал Вилли и Брейнс Аттинджеру. Знало ли его сердце о намерениях предателя — неважно. Его руки совершили поступок… Я отрезал их друг от друга. Приказал всем автоботам разорвать контакт. Для их же безопасности, — каждое предложение чуткое, точное, но интонация глухая. Словно его слова происходили через боль принятого решения. — Бамблби... не согласен. Он верит в лучшее в людях. Слепо… — он вздохнул и продолжил: — И теперь твоё появление... спасение тех, кого другой человек предал... стало для него живым укором. Напоминанием, почему мой приказ был жёстким. Почему я не могу позволить себе его слепую веру… Его холодность — не к тебе лично. К той правде, что ты невольно олицетворяешь… И да. Это нормально — не нравиться. Но в данном случае... это не ты. Это я. Как и всегда, — очень горько, на выдохе произнес он. — Мои решения. Мои приказы. Мои последствия. Он просто... следует им. Как и положено солдату. Даже если это ранит его. — Но, Оптимус, ты не можешь себя винить во всех бедах мира… Да, ты повидал о-очень много дерьма, но… некоторые вещи не ты ломал, не ты на них влиял… Мне абсолютна понятна его мотивация и причины думать так, а не иначе, но… Я должна до него достучаться, кто-то должен. Я смертное «что-то»… человек ли я? Или что-то другое? Но я конечна, моя жизнь измеряется годами, а не веками, я способна забывать многое из своей жизни, а он – нет. Он практически вечен, ему девять миллионов лет. Он не забывает ничего и не потому, что хочет все помнить. И теперь его жизнь, его груз вины, его ответственность, война. Если ему не помочь, то он сломается… или сойдет с ума. А он, судя по перепадам настроения, уже движется туда. — Нет? А кто же, Наташа? — его голос был ровным, но таким «жестким». — Квинтессоны создали меня орудием. Я обрёл сознание — и выбрал путь Прайма. Взять на себя ответственность. За всех. За всё. Это мой выбор. Моя клятва…И потому — да. Каждая трещина на этом мире, каждый предатель, каждый павший солдат... они здесь. В моих архивах. В моих отчётах. В моих ошибках. Ты говоришь — «не ты ломал». Но я должен был это предвидеть. Должен был предотвратить. Не смог — значит, вина лежит на мне. Это не самобичевание. Это математика. Уравнение, которое никогда не сходится. И я — единственная переменная, которую я могу контролировать. Потому что если я сниму с себя эту ответственность... — он на секунду замолчал и его голос дрогнул, — ...то, кто я? Просто оружие. Которое стреляет, не думая. Как раньше… И нет. Я не виню себя во всех бедах мира. Только в тех, которые мог остановить. И не остановил. Я слушала его и понимала, что у нас все снова идет по второму или триста тридцать пятому кругу. Мы уже обсуждали это, и я понимаю, что такие травмы не лечатся простыми разговорами, я даже не психолог… Но, черт, как же хочется его треснуть. — Ты дурак или прикидываешься? — сорвалось с моих губ, и я тут же пожалела об этом. Нужно срочно что-то сказать еще, иначе он взорвется. — Ты говорил спорить с тобой. Я спорю… — нужно собраться, сказать что-то умное, чтобы он понял, что не прав и забыл, как я называла его дураком. — Ты говоришь тебя создали как оружие… виноват ли ты в этом? Виновата ли я в том, что родилась такой, какая я есть? Чувствуй логику, математик, — саркастично произнесла я. — Ты дал клятву защищать, но не предвидеть угрозы. Ты кто? Господь Бог? Сама судьба или провидение? Ты смертен, ты живой, ты не бог… и ты не идеален, как и все живое в этой вселенной. И я говорила не о снятии ответственности, а о том, что ты занимаешься самобичеванием. Конечно, проще жить с чувством вины, чтобы было не страшно умирать или жертвовать собой… типа искупление. А слабо увидеть жизнь, хотеть жить, принять все свое несовершенство и мира, и продолжать бороться… может ты поэтому этим занимаешься? Мне пизда. Отсчет на секунды. Оптимус резко свернул на обочину и остановился: — ДУРАК?! — это слово прозвучало как взрыв, искажаясь в динамиках. — Я — Прайм! Последний из Тринадцати! Я нёс свой груз миллионы лет, пока твой вид ещё учился ходить по земле! Ты говоришь о «страхе умирать»? У меня нет этого роскошного страха! У меня есть только долг! Искра, которая должна гореть, пока не превратится в пепел! И да! Может быть, это проще! Потому что альтернатива — СМОТРЕТЬ, как всё, что я люблю, умирает, и знать, что я БЕССИЛЕН это остановить! — он замолчал, и в тишине было слышно, как гудит его двигатель. — Ты спрашиваешь, слабо ли мне? — его голос упал до опасного, тяжелого шепота. — Слабо? Слабость — это позволить себе хотеть. Позволить себе быть... несовершенным. Потому что тогда, когда я провалюсь, это будет не ошибка стратега. Это будет личное падение. Крах всего, во что я верю, — его голос сорвался. — И кто тогда поднимет знамя? Кто встанет на моё место? Ты? — он снова запустил двигатель, на этот раз ровно, почти механически. — Мы опаздываем. И нет. Я не Бог. Я — солдат. А солдаты не имеют права на «принятие своего несовершенства». Только на дисциплину. И на смерть. Когда она потребуется, — он тронулся с места, и на этот раз его вождение было идеально ровным, выверенным до миллиметра. — Прекрати этот спор. Он бесполезен. — Да, и именно поэтому ты психанул, а потом слился с темы… Оптимус, я вижу тебя. Хватит прятаться! Бежишь из крайности в крайность: от убийцы к спасителю. Это не выход. Это лишь… — я всплеснула руками, пытаясь подобрать нужное слово.  — Бегство. От себя. От жизни. То, что ты делаешь это крайность. Попытка сбежать от прошлого, наиболее легкий путь… А принять и перерасти то, что было, начав жить – это сила… это тот путь, который ты игнорируешь. Потому что тогда придется хотеть чего-то для себя… но ты же не можешь. Как же весь мир? Как же кто угодно, но не ты… — Молчи, — его тон, манера, все отсылало к нашему недавнему спору. Мы теперь постоянно с ним будем ругаться? — Ты думаешь, ты понимаешь? Ты, что прожила пять дней в моём мире, считаешь, что можешь измерить мою боль своими человеческими мерками? «Сила»? «Принять»? Это не сила! Это — капитуляция! Это — предательство всех, кто пал, доверив мне свою искру! ...Вот он — я! Орудие! Прайм! Солдат! Это не маска! Это кожа! И содрать её — значит не «начать жить»! Это значит умереть и оставить после себя пустоту. Ты хочешь, чтобы я «захотел для себя»? Чего? Поля? Звёзд? Мира? Я уничтожал миры! Какой покой я заслуживаю после этого? Какой «жизни»?! — он тяжело вздохнул, пытаясь вернуть спокойствие. — Ты права. Я бегу. От одного фронта к другому. Потому что война — это единственное место, где я знаю, кто я. Где мне не нужно «хотеть». Только приказывать. Сражаться. Умирать. И да. Это легче. В миллион раз легче, чем посмотреть в лицо тому, что я могу чувствовать... и что я могу потерять. Снова…Теперь ты всё видишь. Весь «несовершенный» ужас. Что ты собираешься с этим делать? — в его голосе не было вызова. Была лишь бездонная, уставшая пустота. — Убежать? Или продолжать тыкать палкой в рану, надеясь, что из неё хлынет не гной, а свет? Выбор за тобой. Но он... ничего не изменит. — Ну, во-первых, — он так много на меня вывалил, что я в начале потерялась и самое абсурдное, что пришло в мою голову – я сказала: — ты уже который раз говоришь метафорами про плоть… органическими короче… и меня немного поражает то, как хорошо ты это понимаешь… К делу это не относится, просто к сведению. Он действительно умело использовал метафоры про кожу, раны и про «мух над плотью» или что-то такое он недавно говорил… Он же вообще не органический и… он подозрительно хорошо это понимает. — Дальше… не ты захотел, чтобы тебя таким создали. Это данность. Ужасная данность, но никуда от этого не деться. Это был не ты… ты начал существовать с того момента, как осознал себя… до этого да, машина. И ты уже хочешь для себя… ты рассказал мне, что твой любимый цвет индиго… Машина бы такого не ответила… убийца тоже, а у солдата нет времени рассказывать про свое прошлое, про любимый цвет и мечтать под звездами. Так что прекрати маяться херней и просто прими тот факт, что ты… меняешься. Ты сохранил цветок в памяти, который я нарисовала у тебя на стекле, ты принял то, что я назвала тебя редиской и котом, даже то, что я бупнула тебя в нос… Ты уже меняешься, ты начинаешь жить. Увидь это!  И да, говоря твоими метафорами, я не просто проберусь в твою рану, я залезу глубже и докопаюсь до костей… если будет нужно, то ещё глубже полезу. Оптимус какое-то время молчал, а затем раздался его потрясенный голос: — Ты... запомнила. Цвет. Я... — он явно не ожидал, что я запомню тот оттенок. Но я запомнила. Потому что это часть его – милого, социально неуклюжего гиганта. — Органические метафоры... — он произнес это с лёгким, почти что стыдливым замешательством, — ...они приходят. Сам не знаю почему. Возможно... потому что ты говоришь на них. И я... начал учиться…Принять... Что я меняюсь… Это... страшно… Потому что если я приму это... то мне придётся принять и то, что я могу... потерять это… Тебя. То, что ты видишь во мне, — и тут его голос сорвался. — И это... это будет больнее, чем смерть…Ладно…Лезь. В рану. До костей. Глубже. Делай что должно. Но знай... если ты доберёшься до самого дна... тебе придётся остаться там со мной. Потому что я... не смогу вынести обратного пути в одиночку. — А сейчас вынесешь? — тихо спросила я, понимая, что выиграла этот раунд. — Нет. Не вынесу, — глухо, но четко отозвался Оптимус. — Ты спрашиваешь — я отвечаю. Честно… Без тебя этот путь... он будет не обратным. Он будет другим. Пустым…Я останусь. Буду сражаться. Командовать. Даже... жить. Но это будет существование машины. Той, что я был до тебя…И да. Это будет хуже смерти. Потому что я буду помнить. Всё. Цвет. "Буп". Твои слова сейчас. И это... это будет самая страшная пытка из всех, что я знал. Поэтому ты не умрёшь. Я не позволю. Ни Аттинджеру, ни Альфе Триону, ни... мне самому… — Оптимус, сейчас не в тему, но мы вернемся к этому разговору, — я вспомнила то, что еще тогда забыла на базе. — На счет Альфа Триона. Мне кажется, что он не кукловод… все делает Солус Прайм. Или же она составила план, а он просто выполняет ее волю… Я искренне не помнила, рассказала ли об этом Оптимусу, но судя по его фразе на базе… Он либо не понял, либо не обратил на это внимание. Поэтому я решила повторить. Мне правда кажется, что главный «злодей» здесь Солус.  — Солус Прайм, — произнес он с каким-то вдумчивым холодом. — Первая из Праймов. Та, что дала нам Искру. Основу всего…. Если это её воля... то это меняет всё. И ничего. Я ему говорила про это? Вроде бы да. Я упоминала, что Альфа Трион не главный, а он, скорее, всего прослушал. Настолько, что у него сейчас строятся новые логические цепочки: — Альфа Трион — не кукловод. Он — жрец. Хранитель. Исполнитель. Это... логично. Солус всегда предпочитала действовать через других. Её воля — это не приказ. Это... закон природы. Непреложный. Как гравитация… И это объясняет, почему Альфа Трион говорит метафорами. Он не принимает решений. Он интерпретирует. Прокладывает путь для её замысла, — он так глубоко погрузился в себя, в размышления, что если бы я выкинула какую-то фигню, то он бы не заметил. —  Тогда твоя роль... и моя... становится ещё сложнее. Мы противостоим не стратегу. Не солдату. Мы противостоим... богу. Идеи. Воле, которая старше самых древних звёзд. А теперь стало жутко. Я только сейчас осознала, что если за всем стоит Солус… божество, то какие у нас шансы? Я не знаю насколько она бог. Может, он просто более древняя цивилизация, которая создала их и спустя века стала для них богом, но если нет? Если это и вправду божество? Бог вообще реален? Ну, типа мужик на Небе… или космическое сознание… это бред какой-то… Если Бог реален… У нас нет шансов. Кто выигрывал у бога? Как его победить? Ладно древнейшее создание, которое невероятно сильно. Оно живое, оно не всесильно, хотя и могущественное. У всего живого есть слабости, пределы. А у Бога? Он все создал или это сознание… где его пределы? Это борьба бессмысленна, а наша роль сводится не к избранным, а к марионеткам. — Если это война не с оружием, а с самой судьбой... что ж. У нас есть своя воля. И свой выбор. Вопреки всему, — твердо произнес он. Слишком оптимистично для Оптимуса. — Солус Прайм это древняя цивилизация или бог? — это единственное, что я смогла спросить. — И то, и другое, — после долгой паузы тяжело ответил Оптимус. — Данные... стёрты. Искажены… Я находил... намёки. В Иаконе. Тексты, говорящие не о правительнице, а о... силе. Древней. Первозданной… Сентинел Прайм назвал это ересью. Безумием археолога, — он тяжело вздохнул. — Теперь... твои видения... Они подтверждают худшее. Не просто убийство. Святотатство. Попытка уничтожить не лидера, а... сущность. Альфа Трион говорил, что Солус Прайм и мертва, и жива одновременно… она не живая… она бог, сущность… Пиздец. А есть смысл бороться? Я нахуй, не знаю, кто я и что внутри меня… не знаю, почему именно мне эти видения, а тут выясняется, что мы воюем против бога… Можно мне пулю в лоб? Чтобы не мучилась… — Солус Прайм не была «первой женщиной-Праймом», — он произнес это с леденящей душу ясностью. — Она была первой. Той, что была до всех нас. Её имя... было другим. Тем, что знали только звёзды и сам Праймус…Мы называли её Солус. Потому что наши языки не могли выговорить её истинного имени. Она бог… У меня тут же по спине прошлись мурашки, а горло сжал болезненный спазм, словно спускаясь по трахеи, перекрывал мне кислород. Но тут вспышка. Осознание. Корабль! Корабль Солус Прайм! Какому богу нужен корабль? Очевидно хуевому… — Если она вернулась... если её воля действует через Альфа Триона... то мы имеем дело не с заговором. Не с политикой. Мы имеем дело с пробуждением бога. Который, судя по всему, считает тебя идеальным сосудом… И это... меняет всё. Абсолютно всё, — но последние слова Оптимуса меня снова вогнали в панику. Я из нее и не выходила. Если древний бог считает меня идеальным сосудом, то это реально хуевы бог. Кому всрался маленький, кривозубый, паникующий человек? Это не логично, а если и логично, то как-то глупо. — Так… — у меня буквально перехватило горло. Слова просто застряли в легких. — Подожди… Сосуд? Для чего? … и… ее корабль, который мы нашли в Тимне. Какому богу нужен корабль? — Корабль... — и тут он задумался. Я молилась на то, что он скажет, что Солус не бог и все в порядке. — Не транспорт. Архив. Или... Гробница…Богу не нужен корабль. Но пленённому богу — нужен. Чтобы хранить силу. Чтобы скрывать её. Или... чтобы содержать то, что от него осталось. Его голос стал безжалостно логичным, ледяным. Сентинел не просто убил её. Он заточил её. А корабль... её саркофаг, — он замолчал, осознавая чудовищность собственной догадки. — Сосуд... Я уже поняла, что он хотел сказать и меня отхватила такая паника, такой страх, что физически потемнело в глаза. Сердце отбивало бешенный, хаотичный ритм, на глазах проступала влага, а тело сковал каменных ужас. Я сплю. Просто сон. Обычный сон. Но, черт, это не сон… это какой-то пиздец. Почему не кто-то другой? Почему я? Я… не хочу. Ничего не хочу. — Не для переноски. Для воскрешения, — его слова словно ударили меня по голове. — Её истинная форма уничтожена. Её дух... сознание... ищет воплощения…Ты не инструмент. Ты... кандидат, — он резко затормозил и развернулся на оживленной трассе, свернув в противоположном направлении. Мы ехали обратно. Господи, я не думала, что буду так сильно хотеть на работу. — Альфа Трион не марионетка. Он... жрец. Проводник обряда. Мы едем. Не на работу. На войну… Мы искали врага. А нашли... ритуал. И если я прав... то твоя безопасность перестала быть приоритетом. Она стала... абсолютным условием. Потому что если они получат тебя... они получат бога. И этого я не допущу. Никогда. Я взглянула вверх на зеркало и увидела, как резко бледнею. Я никогда такого не видела, только в фильмах. Я буквально в мгновенье побелела, а губы посинели. — Оптимус. Стой! Подожди! — я положила руку на дверь, а другую на свою грудь, пытаясь успокоить сердце. — Слова Альфа Триона. Ты вмешиваешься… он говорил, что это убьет тебя, меня и все вокруг! Возможно, теперь я начинаю понимать его предостережение. Но… я ничего не знаю! Абсолютно! Я хочу просто сидеть в углу и ныть. — Он предупреждал. Да, — он резко свернул на ближайшую тропинку в лес и остановился в тени деревьев. — И он прав…Любое моё действие... любое прямое вмешательство в ритуал бога... будет подобно удару молота по хрупкому кристаллу. Энергия высвободится. И уничтожит всё вокруг…Но бездействие... — его голос сорвался на шёпот, полный отчаяния, — ...это медленная смерть. Они заберут тебя. Часть за частью. Обратят твою душу в прах и построят на её руинах храм…Так что да, — горько вздохнул Оптимус. — Он прав. Я обречён…Как и ты. Как и всё… к чему я прикасаюсь. Мне невообразимо страшно, мне хуево во всех смыслах, но как только я услышала, как он снова корит себя за все беды мира… Мое сердце сжалось, и я коснулась его панели. Просто, как поддержка. Как тот, кто пытается его понять и возможно понимает. — Но, если мне суждено пасть... я паду, нарушив их планы. Не как солдат. Как... катализатор..Я не буду атаковать Солус. Я уничтожу её корабль. Её гробницу. Её якорь в этом мире, — но его слова… в них лишь стратегия отчаяния. — Без него её дух станет... нестабильным. Уязвимым. Возможно... это даст тебе шанс... Или убьёт тебя мгновенно. Я не знаю.Так что выбирай, Наташа. Медленная смерть в качестве сосуда. Или быстрая — в попытке вырваться, — но затем его голос дрогнул и следующее звучало так ранимо, так лично: — Я приму любой твой выбор, — прошептал он. — И последую за тобой. В небытие. Или в ад. Это уже не имеет значения. — Оптимус… я… Что мне сказать? Что я не знаю? Я простая официантка из Грин Хилл, а тут сосуд, заговор, Аттинджер… за пять гребанных дней! Я не знаю! Не уверена! Что я могу? И тут я поняла: я по сути своей бесполезна… обычный человек, без амбиций, без цели в жизни. Вся моя жизнь, если ее можно так назвать, началась с видений… я умру. Как сосуд, убьют десептиконы или я себя сама… может я поскользнусь на банановой кожуре и погибну. Это будет в моем стиле… Я мгновенье, а Оптимус… слишком много боли, слишком много вины за то, что он не в силах контролировать. Я не знаю как, но пусть тогда моя жизнь будет подчинена спасению его дома. Если придется погибнуть… что ж… я и так труп. За меня все решили. — Оптимус, — по моим щекам скатились холодные слезы. Это было тяжело, очень. Я морально убивала себя прямо сейчас. Ладно быть программой, но теперь масштаб иной. Совсем, — Я… вся моя жизнь, — я вытерла рукой слезы, но они еще сильнее полились из глаз. — Она бессмысленна. Кто я? Официантка из Грин Хилл и только. Ни карьеры, ни семьи, ни амбиций… но… то, что я делаю, мои видения – они ведут к спасению твоего дома, того, что тебе дорого. Я сделаю то, что должна, чтобы спасти твой мир… а последствия для меня не важны. Это… мой выбор, — нужно ли говорить, что я тут же зарыдала? Думаю, что все очевидно. Я мирилась с тем, что программа, что я нереальна, а теперь другая информация. И все равно всей картины мы не знаем. Я устала… правда, устала. Они хотят играть? Я не буду. Я сделаю то, что от меня хотят. Дверь грузовика открылась и Оптимус начал трансформироваться. Каким-то неизвестным для меня образом, из кучи металла, шестеренок подомной вместо сидения оказалась его рука и он мягко поставил меня на землю. Он стоял на одном колене, пристально, немного раздраженно сверля взглядом: — Нет, — словно сквозь зубы произнес он, сдерживая ярость. Но у него нет зубов. — Ты ошибаешься. Мой дом... Кибертрон... Он уже мёртв. Пыль и прах. Война, что мы ведём — это не за спасение. Это за память. За то, чтобы чья-то жертва не была напрасной, — он коснулся пальцем моей макушки, совсем немного. — А ты... ты живая. Твоя жизнь не бессмысленна. Она единственная, что имеет для меня смысл сейчас. Не как сосуд. Не как орудие. Как... Наташа. Официантка из Грин Хилл. С густыми бровями и сарказмом, способным свалить с ног Прайма. Ты... — он запнулся, подбирая слова. — Ты рисуешь цветы на моих стёклах. Называешь меня «редиской». Бупкаешь в нос. Это — смысл. Не спасение вселенных. Не исполнение пророчеств. Это, — он отвел взгляд в сторону и выпрямился. — Я не приму твою жертву. Я буду сражаться. Не с Солус. Не с Альфой Трионом. За тебя. За твоё право быть просто человеком…И если для этого мне придётся стать тем, кто я есть — орудием, разрушающим всё на своём пути...то я стану им. Но не для уничтожения. Для защиты. Твоей. Только твоей… Я низвергну бога, — низким голосом, полным ярости и обета произнес он, — если потребуется. — Но я не хочу… Ты сам сказал, что примешь любой мой выбор… Мой выбор спасти твой мир если не для тебя, то для тех, кто сражается с тобой… — я вспомнила слова Кроссхейрса о том, как его все достало и поняла, что думать только об Оптимусе…не эгоистично, но близко к этому. Если ему не нужно это, то его автоботам то уж точно. Возможно, мотивы моих действий еще продиктованы вредностью: Солус Прайм, Альфа Трион хотят игры, а я пойду напрямую. И помогу тем, кто хочет, и их  правила «сломаю». Я хочу напакостить им. Я не выбрала свою судьбу, свою роль – это сделали они. Но я могу им поднасрать. И плевать, насколько это детское поведение. — Подумай об автоботах… им нужен Кибертрон. — Они сражаются…За Кибертрон. За память. За шанс однажды вернуться домой, — холодно произнес он, опускаясь на одно колено. — Но ни один из них не попросит меня принести в жертву невинную жизнь. Особенно твою…Ты думаешь кто-то из автоботов... примет этот дар? Твой пепел на руинах нашего мира? — он покачал головой. — Они будут проклинать меня. И будут правы…Твой выбор…Я принял его. Но теперь слушай мой…Я не позволю тебе это сделать, — он коснулся пальцами моего плеча. — Если ты бросишься в этот огонь... я последую за тобой. Не чтобы спасти Кибертрон. Чтобы вернуть тебя. Или сгореть рядом…Автоботы найдут другой путь. Или падут, сражаясь как воины. Но не как палачи. — Но будь ты на моем месте, ты бы пожертвовал собой и не слушал меня, как бы я не просила… так? — Да, — его признание вырвалось, как стон. — Я бы пожертвовал. Не задумываясь… И это... моя величайшая слабость, — он придвинулся очень близко к моему лицу, мы оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Потому что ты была права. Для меня смерть — это просто. Чисто. Окончательно…А жить... жить с последствиями... зная, что оставил тех, кто верил в тебя... это неизмеримо труднее… Именно поэтому я не позволю тебе сделать то же. Потому что я знаю, каково это — быть на той стороне. Быть тем, кто остаётся. Смотреть на пустое место… Я не позволю тебе возложить на меня этот груз. Не позволю автоботам нести его, — он отвел взгляд, словно признался в чем-то личном. — Твой долг — жить. Мой — обеспечить это. Даже если для этого мне придётся стать лицемером. Даже если мне придётся нарушить своё слово и не принять твой выбор. Потому что иногда... настоящая сила — не в том, чтобы умереть за что-то, — он очень резко перевел взгляд на меня и заглянул мне в глаза. — А в том, чтобы позволить себе... захотеть жить. Ради кого-то. — Тогда я в клетке… Твоего решения. Ты продавливаешь. Опять… Оптимус, я не решала кем родиться, не выбирала этот путь с видениями… дай мне выбрать хотя бы как я умру… что-то то я должна выбрать, —   я коснулась ладонью его лица, и он застыл. Его зрачки резко сузились, а глаза железные пластины вокруг них, подобие век, наверное, распахнулись. — Ты права. Я... снова делаю это, — он прильнул к моей ладони, прикрыв глаза, а затем снова открыл их. — Превращаю тебя в стратегическую переменную. В объект для защиты. Прости… — он накрыл своей рукой мою, прижимая ее сильнее. — Ты должна выбрать. Но не смерть… Выбери жизнь. Какую-то другую. Ту, где нет видений. Где нет меня. Где ты просто... Наташа, — его голос дрогнул и он вновь плавно скользнул в моей ладони и коснулся ее своими губами. Что это? Я примерно понимаю, что значит этот жест. А он понимает? — Я отвезу тебя куда угодно. Сотру все данные. Сделаю так, чтобы они никогда не нашли тебя. Это... будет моим искуплением. За то, что принёс этот хаос в твой мир, — он закрыл глаза, и его голос задрожал. Ему было больно. — Выбери это. Если не для себя... то для меня. Позволь мне знать, что ты где-то там... жива. Свободна…Это будет твоей победой. Над ними. Надо мной. Над всей этой жестокой судьбой. Я слушала его, его боль и помнила его просьбу не оставлять его одного. Он готов пожертвовать этим ради меня. Просто чтобы я жила… Но я не могу. И не потому, что я обещала. Эти видения не уйдут. Они сводили меня с ума до встречи с ним и не оставят… Да, я не герой. Эгоистка. И в первую очередь подумала не про обещание ему, а про себя… Но и бросить его я не могу. Он моя земля, моя опора в этом хаосе. Я обещала и… это тоже влияет.  — Ты просил остаться даже если все кончится… я обещала… — я не обманывала, но и не говорила первопричину того, почему остаюсь. — Я не могу… — мне внезапно так щемануло сердце, что стало физически больно от эмоционального накала. Я сделала шаг ближе и прижалась лбом к его щеке. Моя свободная рука прошлась по его металлу. — Ты моя земля… я не могу. Костыли, помнишь? — Да… Это патологично. По любым меркам, — прошептал он. — Прости. Я... забыл… Я так боялся стать твоей клеткой, что сам начал строить её. Из лучших побуждений. Из страха, — он прильнул к моей голове сильнее и его голос стал еще тише: — Хорошо, — одно слово, полное капитуляции и принятия. — Никаких побегов. Никаких жертв. Только... костыли. Два хромых существа. И один путь, — его ладонь коснулась моей спины, очень нерешительно. — Мы будем искать ответы. Вместе. Спорить. Вместе. И если придётся низвергать богов... то мы сделаем это вместе. — Меня это устраивает… мы нашли общий язык или придется еще спорить? — тихо спросила я. — Мы будем спорить, — с легкой улыбкой в голосе произнёс он. — Всегда. Ты слишком упряма. А я… слишком привык быть правым. Но теперь... это будут споры не о том, кто из нас умрёт первым. А о том, как выжить. Оба…Так что да. Мы нашли общий язык. Язык костылей. И хромой солидарности. Я подняла глаза и коснулась кончиком пальца спинки его носа, проведя до острого угла. Я слушала гул его двигателей, ровный, громкий. Слышала работу внутренних механизмов, ощущала под своей ладонью теплый металл. В какой-то момент что-то дико нежное, иррациональное овладело мной, и я почти коснулась губами его щеки. Но не сделала. Я тут же пришла в себя и ахринела. Я довольно резко, рвано убрала свою ладонь с его лица и отошла на шаг назад, упарившись спиной в его ладонь. Что это было? — Мне нужно на работу, — протараторила я. — Да, — тихо ответил он, медленно отпуская мою ладонь. Он заметил? — Работа. Мы... опаздываем, — он медленно поднялся, его механизмы издали протяжный громкий звук. А затем стремительная трансформация в грузовик. — Садись... — прозвучал его спокойный голос из динамика магнитолы. Я молча села и всю дорогу не сказала и слова. Он молчал, я тоже. Он видел? Или догадывается? Зачем я это сделала? После всего… ссор, опасности… это? Почему? Пиздец. Хорошо, что одумалась и успела отскочить… Когда мы приехали к кафе, я быстро выскочила, стараясь даже не смотреть на Оптимуса. Мне было безумно стыдно. И мы, кстати, не опоздали. На работе все было как обычно. Пара человек, сгоревшая еда и бесконечная скука. Но сейчас эта тишина ощущалась иначе. Не как что-то давящее, а как передышка от того, что только что чуть не произошло. Я все судорожно прокручивала в голове ту ситуацию… Но Оптимус говорил вроде нормально, не отшатнулся…значит, не понял? Значит, все хорошо?  А если понял? Боже, надеюсь, что нет… Какой кошмар. Зачем я вообще решила его поцеловать? Это было из нежности? Доверия или… нет. Никаких или. Я просто не выспалась, устала, тяжелый день… Только и всего. После работы мы отправились ко мне домой и тоже молчали. Я не знала, чем продиктовано молчание с его стороны, но с моей все было очевидно. Когда мы подъехали к дому, и я вышла из грузовика, я повернулась и посмотрела на него: — Я соберу самое необходимое, схожу в душ и буду здесь… минут тридцать максимум, — я рассчитывала на все, что угодно, но не на это: — Я буду здесь… Тридцать минут. Если что-то пойдёт не так — я вмешаюсь…И.... будь осторожна. Даже здесь. Он согласился. Не просто разрешил. Он не спорил. Вообще. А вчера даже на пять минут не разрешал зайти. Кивнув, я зашла в дом. Дверь была не заперта. Чистота…никаких разбросанных вещей. Но я все еще помнила людей Аттинджера, те силуэты и было жутко. Но сейчас их здесь нет… надеюсь. Пройдя в свою комнату, я увидела открытый шкаф, разбросанные книги и той фотографии Оптимуса не было… они забрали. Я проверила несколько раз и ничего. Записи на месте, а фото нет… Зачем им оно? Как доказательство нашего общения? Средство шантажа или они тоже поржали с нее? Я сложила в рюкзак записи, блокнот, пару чистых футболок, кофту и джинсы. А потом пошла в душ. После последних насыщенных часов это было каким-то спасением. Я просто сидела под горячими струями воды и размышляла о том, что происходит и куда идет моя жизнь. Как все поменялось за пять дней… Аттинджер, Солус Прайм и Альфа Трион… я чуть не поцеловала Оптимуса… Он в первый день нашего знакомства сказал «Пусть идет». Ему было кристально похуй на меня, а сейчас он терпит мои обзывательства, мурчит как кот и… готов пойти за мной в самый ад. Но почему так? Пять дней… Да, последние часы мы очень близки, но… и что за странный жест с моей ладонью? Он касается ее губами… чисто технически целует… или это что-то на кибертронском? Когда я вернулась к Оптимусу, он все также стоял на лужайке возле дома. — Всё в порядке? — тихо спросил он, пока я залазила в его кабину. — Рюкзак можно положить на сиденье, — добавил он, словно хотел продолжить разговор. — В порядке, — я положила свои вещи на сиденье рядом и уставилась в окно. Его двигатель завелся, и он плавно начал выезжать с моего двора. — Успел соскучиться? Ну и нахуй ты это спросила? Мне стало невероятно стыдно, я покраснела и попыталась закрыть длинной челкой лицо, но мои волосы были мокрые и просто сосульками ложились на лоб и щеки. — Соскучиться за тридцать пять минут? — с какой-то подозрительно игривой ноткой произнес он. — Мои внутренние таймеры куда более... точны... Но… — тише начал он, — ...отсутствие твоего голоса в радиополе действительно было заметно. Как тиканье часов в слишком тихой комнате… Аттинджер всё ещё где-то там. Так что...каждая минута ожидания была тщательно просчитана на предмет угроз, — он это произнес, словно хотел заполнить пространство чем-то официальным, чтобы его изначальная интонация «не читалась». — И... запах твоего шампуня теперь в моей системе вентиляции. Признаю... приятнее, чем пыль и дым. Я неосознанно понюхала свои волосы… пахли зеленым яблоком. Он это чувствует? — Ты настолько тонко различаешь запахи? — в тихом шоке спросила я. — Это зеленое яблоко…наверное, — не знаю, зачем я добавила последнее, просто нервничала. — Мои сенсоры способны анализировать химический состав атмосферы на молекулярном уровне, — сухо произнес он. — Определение летучих органических соединений, выделяемых твоим шампунем — не представляет сложности…Но...«зелёное яблоко» — гораздо более точное описание. Человеческое.  Я внесу его в базу данных, — тихо начал он. — Рядом с «редиской», «котом» и «буп»… Теперь это мой любимый аромат, — добавил он и затем панически «кашлянул» в динамике магнитолы. — С тактической точки зрения, — тут же попытался он оправдаться, но вышло плохо. Ему нравится запах моего шампуня? Серьезно? И… это неловко. Очень. Я-я-я… даже не знаю… Какой-то крайне дурной день сегодня. Мои действия, его слова… неловко. Мы всю оставшуюся дорогу ехали молча. Оптимус скорее всего понял, что ляпнул лишнего и ушел в себя. Я бы спросила «как он», но тоже ушла в свой внутренний мир. Даже, когда мы приехали на базу, мы неловко переглянулись с Праймом и просто, без слов, шли к стеле. И я фиг знает, как поступить, что сделать… может он заговорит первым? Но было не похоже. Он шел на расстоянии от меня. И было ясно почему, он бы сбежал от этой неловкости, если бы не камень, который нужно исследовать. Уже на месте, мы увидели Бамблби и Кроссхейрса, которые что-то активно выясняли, но заметив Оптимуса, разошлись по разным углам. — Помехи после вчерашнего... инцидента... полностью исчезли, — спокойно и очень холодно произнес Прайм. Он скрестил руки на груди, вставая напротив кибертронского камня. — Стела ведёт себя стабильно… — А я нет… — я попыталась пошутить, но вышло так, как вышло. Я подошла вперед, прокручивая слова Альфа Триона… он говорил искать для себя, но… звучит, как ловушка. — Я искренне не знаю, что делать… поэтому… — я хохотнула в явной панике. — Что-то сделаю… возможно. Сев, напротив стелы, я приложила к ней ладони и закрыла глаза. И что теперь? Мысленный диалог с Альфа Трионом? Солус Прайм? Нужно погрузиться в нее, но как? Я просто молчала, держала руки на камне и все. Нет магии. Нет волшебной кнопки, есть просто «хочу», но «не могу». — Рассказала, — за моей спиной послышался голос Альфа Триона. Этого безумного деда я ни с кем не спутаю. Это видение или шепот в уши? — Словами, рождёнными из страха и неведения, ты подписала ему смертный приговор. Не ножом. Не оружием. Состраданием. Я открыла глаза и посмотрела по сторонам. Белая пелена – это видение. Я снова это сделала, но как? Я могу на это влиять или нет? Или сам Альфа Трион посылает видения, когда посчитает нужным? А потом до меня дошли его слова и мое сердце сжалось: — Его искра изранена, Наташа. Разорвана между долгом и болью, между тем, кем его сделали, и тем, кем он пытается стать. Она висит на тончайшей нити. А ты... ты стала гирей на этой нити. Твоя близость, твоё знание его тьмы... оно не исцеляет. Оно обостряет конфликт внутри него. Ты заставила его захотеть — не спасения мира, а покоя. Прикосновения. А для солдата, чья жизнь — война, желание — это слабость. Это трещина в броне… — его голос звучал металлическим эхом. — Он будет защищать тебя. Не как Прайм — защищает ресурс. Не как стратег — рассчитывает угрозу. Он будет защищать тебя яростно, отчаянно, вопреки всякой логике выживания. Он бросится на любого, кто посмотрит на тебя косо. На Аттинджера. На Десептиконов. На саму Тень Солус. И эта ярость, эта слепая, личная ярость... она сожжёт остатки его рассудка. Она разорвёт те самые «протоколы», что сдерживают орудие, скрытое под титулом Прайма… Ты боялась, что твоё присутствие убьёт его силой Солус? Нет. Ты убьёшь его своей человечностью. Ты дала ему то, за что он будет цепляться. И чтобы защитить это... он сломается. Сломает всё вокруг. И себя… Прямое вмешательство в судьбу, сплетённую Солус, — взрыв. Твоя откровенность... была таким вмешательством. Ты не освободила его. Ты активировала механизм его самоуничтожения. Теперь лишь один путь остаётся…Узнать, что ты. Пока его жертва не стала напрасной. Пока твоя земля не обратилась в пепел... из-за любви, которую ты сама в нём разожгла. У меня тряслись руки от того, что я действуя из лучших побуждений сама «убила» Оптимуса. — Я могу его спасти?... Моя жизнь не имеет значения… Что я должна сделать, чтобы он был жив? — сорвалось с моих губ. Я даже не обдумала то, что спрашиваю. Но я хотела знать ответ. И верила, что выход есть. Для Оптимуса. Не для меня. — Твоя жизнь — единственная валюта, имеющая для него ценность в этой игре, — игра… Это все игра, но чья? — Её отдача не спасет его. Она станет последним гвоздем в его гроб. Ибо его искра, познавшая цену твоего света, не переживёт его угасания. Она погаснет следом….Ты спрашиваешь, что сделать? Перестать видеть в нём раненого зверя, требующего утешения. Увидеть в нём — ключ. Самый ненадёжный, самый опасный из всех. Его сломленная воля — не препятствие. Это — единственный инструмент, способный повернуть замок. Перестань пытаться его спасать. Начни его использовать. Его ярость. Его боль. Его слепую готовность сгореть за тебя. Направь этот огонь не на защиту твоего хрупкого тела, а на уничтожение истинных оков. Твоя задача — не умереть за него. Заставить его жить, пройдя через то, что он боится больше смерти — через необходимость стать не щитом, а мечом в твоей руке. Даже если этот меч сломается в процессе… Или ты станешь причиной его гибели. Или — поводом выжить, пройдя через ад, который он так старательно избегает. — Но… — мой голос дрогнул. — Я не могу. Какое право я имею использовать его? — я не знаю, как его спасти. Не могу. Не имею права вовлекать его в этот Ад, но неосознанно веду. И у меня в голове что-то щелкнуло, словно переключатель. — Какое право ты и Солус Прайм имеете использовать нас в своих играх?! Кто она вообще такая?! Бог? Судьба? И кто ты? Марионетка в ее руках или от тебя исходит это все? — Право? — его смех разнесся эхом в пустоте. — Права имеют существа, ограниченные временем и моралью. Солус Прайм... не существо. Она — принцип, — белая пелена начала растворяться, открывая вид на вселенную. Яркие звезды, туманности – каскадом проносились вслед за его словами. — Закон. Как гравитация, что притягивает падающее тело. Спросишь ли ты у камня, имеет ли он право падать на землю? Я — не марионетка, — тут две огромные ярко-желтые звезды моргнули, и я поняла, что это его глаза. Это было уже не «железное лицо», что я видела ранее, это было… что-то ужасное. Космическое. То, чего я не понимала и не пойму. — Я — страж. Тюремщик. Хранитель ключа от клетки, в которую она сама себя заключила. Её воля — не приказ. Это... погода. Стихия. А я — маяк, что лишь указывает путь сквозь её бурю. Не более, — все заволокло черным туманом и его голос оглушительно громко прозвучал надо мной: — Ты спрашиваешь, кто она? Она — причина, по которой ваши солнца горят. И причина, по которой они однажды погаснут. Она не играет. Она... движется. Как тектоническая плита. А вы — города, построенные на разломе. Ваш выбор — не в том, чтобы протестовать против плиты. Ваш выбор — увидеть трещину под ногами и решить: построить ковчег... или молиться. Твоё право — твой выбор. Остаться человеком, цепляющимся за свои «права» перед лицом урагана... или принять свою роль. Стать не песчинкой, а скалой. Не орудием в её руках... но рукой, что направляет её течение. Чтобы спасти того, кто для тебя стал землёй. Или умереть, крича о несправедливости. Выбор за тобой… Но выбирай быстро.... Плита уже сдвинулась… — Стать скалой? Для чего? Какая у меня роль в этом всем? Оживить Солус Прайм? Для чего? Что она сделает с миром? Есть ли божеству дело до Кибертрона?  — я сыпала вопросы один за другим, пытаясь узнать больше, контролировать ситуацию, но что я могу против.. бога? — Оживить? Нет. Солус не спит. Она — фундамент. Ты не должна её будить. Ты должна... стать новым руслом для её реки. Чтобы её течение не смыло миры, а напоило их… Есть ли ей дело до Кибертрона? Кибертрон — её первенец. Её величайшая боль и её величайшая надежда. Она не молится за него. Она чувствует каждую его трещину. Но её чувство — не жалость матери. Это боль скульптора, видящего, как его лучшая работа раскалывается изнутри…Твоя роль... не в служении ей. Твоя роль — в том, чтобы понять. Понять её замысел не для того, чтобы слепо следовать, а для того, чтобы... скорректировать его. Добавить в её совершенный, безжалостный план — человечность. Твою человечность. Твой страх. Твою любовь к тому, кто называет себя орудием, — мою любовь? Это же метафорически и дружески? — Мир для неё — глина. Она — гончар. Она будет лепить его заново. Без зла. Без боли. Без свободы воли. Или... с ними. Но уже иначе. Ты — та песчинка, что попала в глину. Та самая, что может сделать сосуд уникальным... или привести к его растрескиванию в печи…Ты спрашиваешь — для чего? Чтобы у мира был шанс. Не на спасение. На будущее. Отличное от того, что было. И для этого... тебе придётся перестать быть Наташей из Грин-Хилл. И стать тем, в ком нуждается всё мироздание. Мостом. Не между жизнью и смертью. Между безжалостным совершенством божества... и хрупким, прекрасным хаосом смертного. — Два момента, — на фоне всего этого космического масштаба его слова про «любовь» сильно въелись в меня. Да так, что иррационально затмили всю мощь космологического ужаса. — Ты сказал любовь к орудию… в каком смысле? — какой же жалкий вопрос, но сейчас он почему-то был важнее прочих. — И… Вам был нужен просто человек для хаоса? Просто для человечности? Моя роль ныть, жаловаться? Раздражать всех вокруг? — я именно так видела свой «хаос смертного». У меня он выражается так и если они выбрали меня поэтому… какие же они конченые. — Любовь... в самом прямом смысле, — он явно не ожидал этого вопроса и был немного удивлен, судя по интонации. — Та сила, что заставляет разумное существо предпочесть чужую жизнь своей. Что заставляет орудие смерти забыть свою функцию и стать щитом. Это не слабость. Это самый мощный и непредсказуемый хаос во вселенной. И он... не учтён в уравнениях Солус…Твоя роль — напоминать. Каждой своей слезой, каждым протестом, каждым жестом ему в нос — ты напоминаешь всем нам, что совершенство — это не отсутствие изъянов. Что сила — не в безразличии. Ты — живое, дышащее, раздражающее доказательство того, что даже божественный замысел может дать трещину. И что именно в этих трещинах прорастает нечто новое. Не запланированное. Настоящее…Мне был нужен не просто человек! Мне был нужен твой хаос. Твоё упрямство. Твоя абсолютно иррациональная, необъяснимая способность видеть в орудии — усталость, а в боге — тюремщика. Ты не винтик в машине. Ты — песчинка в шестернях. И от того, куда тебя занесёт, зависит, захрустят ли они... или машина внезапно сложит тебе стихи. Я не понимаю его мотивов… не понимаю до конца, кто такая Солус… Им не  нужно спасение Кибертрона. Они хотят чего-то другого, но это так туманно, так размыто. Им нужен хаос? Так он уже происходит в моей голове, в моей жизни… И его слова про любовь я воспринимаю исключительно как преданность, как дружба… Да. Именно так. — Что сделать, чтобы спасти Кибертрон… и Оптимуса? Четко… мне нужен план, а не метафоры. — Хорошо, — тяжело вздохнул Альфа Трион. — Забудь о метафорах. Вот твой план. Выполняй шаги в точности. Я смогла? Он скажет прямо? Я настолько раздражающая, что задолбала бессмертное полу божественное создание? Это звучит и как комплимент, и наивысшая степень оскорбления… Чувствую себя Оптимусом, когда я называла его котом и редиской. — Не проси. Потребуй у стелы. Не ответов о будущем. Показать тебе её. Солус Прайм. Не легенду. Не богиню. Ту, что была до. Ту, что плакала, смеялась, боялась. Ту, что совершила первую ошибку… Прими её воспоминания. Все. Даже если они сожгут тебя. Ты должна понять почему. Почему она создала Кибертрон. Почему позволила Сентинелу предать себя. Почему выбрала добровольное заточение. Божественный замысел — не формула. Это шрам. И чтобы понять его, ты должна прикоснуться к боли, что его породила… Ты увидишь её одиночество. Её страх перед собственным могуществом. Её любовь к собственным творениям, которая обернулась для них проклятием. И тогда ты поймёшь истину… Чтобы спасти Оптимуса и Кибертрон, тебе придётся посмотреть глазами бога на мир… и тогда ты поймешь, — его слова прозвучали оглушительно и неумолимо и тут же все прекратилось. Я открыла глаза и посмотрела на Оптимуса. Он стоял, словно ничего не было. — Ты… вы что-то видели? — Нет, — тут же отозвался Кроссхейрс. — Ты сидела минут… — он посмотрел на свое запястье, словно там были часы. — Я не ношу часы! Ты сидела минут пять… — Пять минут? — Наташа, ты что-то видела? — обеспокоенно спросил Оптимус. Я подняла на него глаза и меня ударили слова Альфа Триона… — Да… но… возможно я знаю, что делать, — я подтупила взгляд, пытаясь собраться с мыслями. Он говорил требовать. — Я снова слышала Альфа Триона… он сказал не просить, а требовать ответов от стелы и… мне нужно посмотреть глазами Солус Прайм, чтобы понять, чего она хочет.    — Требовать? — Прайм так тихо и осторожно произнёс это слово, будто пробовал яд. — Глазами Солус Прайм… — он резко перевел взгляд с абстрактного «чего-то» на полу, на меня. — Нет. Это ловушка, Наташа. Альфа Трион ведёт тебя к краю, — с каждым новым словом его голос терял тишину, задумчивость. Он становился увереннее, злее. — Он хочет, чтобы ты стала проводником. Не просто увидела, а пропустила её через себя… Бамблби, — сухо произнес Прайм, но смотрел на меня. — Удвой патруль по периметру базы. Никаких несанкционированных сигналов. Никаких аномалий. Доложишь лично. Кроссхейрс… ты его напарник. Обеспечь прикрытие. Кроссхейрс недовольно щелкнул языком, презрительно взглянув на желтого робота. Они обменялись молчаливыми, злобными взглядами и, толкая друг друга, вышли. — Мы не будем ничего требовать… Мы будем исследовать. С Рэтчетом, с Кью. С датчиками. С контролем… — он осмотрел ангар и опустился на одно колено рядом со мной. — Если тебе нужно увидеть — мы найдём способ, — тише произнёс он. — Безопасный… Я не потеряю тебя в чужих воспоминаниях, — Прайм протянул свою ладонь ко мне, словно молчаливое приглашение. Я нерешительно коснулась его пальцев. Было два варианта и оба имели для меня вес… но какой выбрать? Как спасти Оптимуса? Следовать плану Альфа Триона? Или идти за Оптимусом? — Оптимус, ты… ты не видел, не слышал то, что видела я… Я разрываюсь. Я не могу! — я всплеснула руками и поднялась, вытирая слезы. — Я верю тебе, но ты и сам ничего не знаешь… я хочу спасти тебя. Я хочу чтобы ты пожил нормально, без вины, без своего ебучего ПТСР… но все идет через жопу. Альфа Трион наконец-то дал план… Потребовать у стелы воспоминаний о Солус Прайм.  И если я увижу ее, мир ее глазами, то пойму, что от меня требуется и зачем это все… Но теперь твои слова, что это ловушка… и это звучит чертовски логично. Потому что они поняли, что мы не идем тем путем, каким они хотели и устроили это… Я это понимаю. Но… Что тогда делать? Ты понимаешь, что, рассказав тебе все, я только усугубила ситуацию? Раньше ты гипотетически мог сгореть со мной, а теперь я подписала тебе приговор своей правдой… Я… я твое проклятие, твой убийца и… я хотела, как лучше, но только сделала все хуже! Это пиздец… я просто… я не знаю… Единственный выход спасти тебя, это идти их планом. — Нет…Ты не мой убийца, — он поднялся и обошел меня, чтобы видеть мое лицо. — Ты не проклятие. Ты — первый, кто увидел рану. И захотел её исцелить… Да, твоя правда — опасна. Да, она изменила всё. Но она же — единственная причина, по которой у меня вообще есть шанс не сгореть. Потому что теперь я знаю врага в лицо. Не Солус. Не Альфа Триона. Их метод. Игру на моей вине. На твоём страхе. На нашей... связи, — он снова протянул свою раскрытую ладонь, но я не знала, как реагировать. — Мы не пойдём их путём. Мы найдём третий. Не требовать. Спросить. Не подчиниться. Понять. Мы изучим Стелу. Каждый символ. Каждый намёк…Мы заставим её заговорить на наших условиях. Не их, — я не коснулась его ладони, и он медленно сжал ее в кулак и поднялся. — А если Альфа Трион явится снова... скажи ему, что Прайм больше не играет в его игры. Что он нашёл нечто, ради чего готов переписать все правила. Даже правила бога, — он взглянул на стелу. — И что его «план»... мы принимаем как вызов. Но не как приговор. Ты хотела, как лучше. И ты сделала лучше. Ты дала мне не приговор. Ты дала мне правду. А с правдой можно сражаться. — Они и хотят этого… Альфа Трион сказал, чтобы я сделал из тебя оружие, использовала твою ярость, но… я отказалась. Я никогда этого не сделаю… так что умерь свой пыл… это, то чего они хотят… Я обреченно села на железную ступеньку и уставилась в пол, подперев лицо руками. — Они... — с сильным отвращение произнес Прайм, — ...правы. Моя ярость... мой пыл... это всё ещё оружие. Удобное. Предсказуемое…Спасибо. …Что остановила меня. Снова, — он сжал кулаки и подошел ближе, но облокотился о стену и поднял вверх голову. Я бы добавила еще своих размышлений, чувств, но это будет лишним. Ничего не поменялось. Мне по-прежнему страшно: за себя, за Оптимуса. Я все еще прокручиваю в голове слова Альфа Триона, пытаюсь их понять, но слишком метафорично. Я просто теряю смысл диалога в этих сравнениях. — Значит, их план глубже, — задумчиво произнес Оптимус. — Они играют не на силе, а на контроле над ней…Они хотят, чтобы наша связь стала рычагом. Чтобы твоё влияние на меня... стало их инструментом…Хорошо, — он взглянул на меня. — Мы не дадим им ни ярости, ни страха. Ни слепой веры. Мы дадим им анализ. Мы разберём её по молекулам. Без гнева. Без требований. Мы заставим её говорить не силой. Знанием… И нет. Ты не «умерила мой пыл». Ты направила его в нужное русло. В этом и есть разница между нами и ими. Они видят в тебя инструмент. А я... — он смущенно отвел взгляд. — Вижу лучшего из возможных стратегов. Стратегия – это план для достижения цели… какой у меня план? — И какой у меня план? Психануть и разрыдаться… да, в этом я хороша, — я изобразила подобие оптимизма. — Затопим древнего бога слезами и задушим моим нытьем! — Стратегически несовершенный, но... оригинальный, — хмыкнул Прайм. — Возможно, именно этого они и не ожидают. Квинтессоны не предусмотрели жизни в своих алгоритмах. Альфа Трион вряд ли понимает, как работает иррациональная человеческая упрямость. Так что да. Используем это. Твои слёзы. Мою гиперопеку. Нашу общую... неловкость… План такой: ты продолжаешь ныть. Я продолжаю всё усложнять. А они... — он кивнул в сторону камня, — будут слишком сбиты с толку, чтобы понять, что мы вообще делаем. — Ты с ума сошел? — я округлила глаза, слыша его безумные идеи. — Иногда лучшая тактика — не атаковать слабость врага, а атаковать его понимание того, что такое сила… — А-а, — протянула я. — Сразу бы так сказал… А то я подумала, что ты как и я кукухой поехал… Оптимус задумчиво отвел взгляд и посмотрел вперед себя. Он обдумывал мои слова или не понял смысл? Ответа я так и не узнала. Пришел какой-то неизвестный мне автобот и попросил Оптимуса пройти за ним, там что-то с правительством США было… Не срочное, но судя по интонации надоедливое. Я же осталась сидеть возле стелы. Я поднялась по ступенькам на железный мостик и села в угол. Ничего полезного за эти часы не произошло… я может часа четыре в одиночестве сидела, а потом пришел Кроссхейрс. Крайне недовольный. Ругался на своем каком-то языке: — Ты чего? — тихо спросила я. — Ничего, просто провёл три часа в обществе ходячего жёлтого смайлика с заклинившим динамиком, — он швырнул какую-то деталь от своего бластера на стол, та с грохотом покатилась. — Он ещё пытался жестами объяснять, как «нужно верить в лучшее». Я чуть не приварил ему язык к нёбу. Если бы он был. — Вы конфликтуете… — как констатацию фата произнесла я. — Почему? — Потому что кто-то должен сохранять трезвость мышления, пока он прыгает вокруг, распространяя наивный оптимизм, как ржавчину, — Кроссхейрс подошел ко мне и облокотился о стену. — Он верит в лучшее. Я — в баллистику и статистику. И знаешь, что? Мои цифры показывают куда более высокую выживаемость. — Понятно… — сухо ответила я. У меня словно высосали жизнь. Только усталость осталась. Даже боли не было. — Ладно. Не твоя проблема разбираться в наших склоках… Ты выглядишь ещё более разбитой, чем до сна. Прайм опять нагрузил своими пророчествами? Или Гэллоуэй опять что-то умное про «межвидовое сотрудничество» нёс? — Гэллоуэй? — Да, Прайм сейчас с ним, — пришелец кивнул в сторону выхода. — Нет… я просто не понимаю, куда идти… Дома Аттинджер, который толи угроза, толи нет… Тут Альфа Трион со своими планами… и я просто потерялась. Выгорела. А так все хорошо… видимо, нужно время. — Время. Да, — произнёс он без обычной едкой интонации. — Оно здесь течёт иначе. Не стоит принимать всё так… на свой счёт… Ладно. Хочешь перестать быть потерянной? Займись делом. Поможешь мне чистить оружие. Хотя бы просто подавать детали. Лучше, чем сидеть и грызть себя изнутри. — Ты уверен, что тебе нужна моя помощь? Я же… ничего в этом не понимаю. — А я разве просил тебя читать лекции по квантовой баллистике? Будешь подавать то, что скажу. И слушать, почему этот жёлтый засранец капает мне на процессор. Уверен, что к концу дня ты возненавидишь его почти так же, как я. Или хотя бы перестанешь витать в облаках. Выбирай. Я согласилась, и мы действительно весь оставшийся вечер разбирали оружие. Говорил в основном Кроссхейрс. Он рассказал, как его бесит Бамблби: его оптимизм, наивность, постоянное ребячество и «розовые очки», а еще, что он постоянно цепляется за Оптимуса. На Прайма снайпер тоже ворчал, но больше на то, как тот составляет патрули. Вечно их вдвоем ставит, хотя знает о взаимной ненависти двух автоботов. Я правда отвлеклась с ним. Он колкий, но легкий… ему не нужны тяжелые мысли, хотя он и сам в них. Он просто живет, что-то делает и это так… просто. Как глоток свежего воздуха. В конце дня Кроссхейрс ушел на ночное патрулирование, а я осталась одна. Куда мне идти? Где спать? Я просто вернулась к стеле и села рядом. Да, мы говорили с Оптимусом о том, что так делать нельзя, но… Я уже видела глазами Солус, как ее предали и что это изменило? Может я получу ответы? Но коснуться я не успела. Послышались тяжелые шаги за моей спиной. Это был Оптимус. — Восемь часов семнадцать минут, — устало произнес Прайм, садясь рядом. Он оперся спиной о стену и посмотрел на меня. Он выглядел крайне измотанным. Не лидер, а просто уставший мужчина. — Правительство Земли... любит слушать самих себя. Особенно по ночам…Нашла что-нибудь новое? — мягко спросил он, указывая на стелу жестом. — Или просто... разглядывала узоры? — Я не знаю… просто сидела… Ты выглядишь уставшим. Ты как? — Уставшим? — он произнёс это с лёгкой, сухой самоиронией. — Да. Но не от встречи… От... необходимости быть «удобным». Соглашаться. Кивать, — он жестом пригласил меня рядом, к себе и я машинально подошла, садясь рядом с его ладонью. — Их страхи рациональны. Их аргументы... логичны. Но... Иногда логика — худший советчик в войне с богами… Иногда... просто сидеть и смотреть — мудрее, чем любая стратегия… Я завидую тебе в этом. Мои системы редко позволяют просто... быть, — он пожал плечами. — Я... в порядке. Просто... нуждался в тишине. И в том, чтобы увидеть, что ты здесь. В безопасности… А ты? — Просто устала. Много всего навалилось… — я коснулась его руки пальцами, и он раскрыл свою ладонь. — Много думала. — Иногда мысли — самый тяжёлый груз…Их не сбросишь с плеч, как ящик с снарядами, — как только моя ладонь оказалась в его, он медленно сжал пальцы. — Я могу остаться. Просто. Не говорить. Не советовать. Иногда... молчаливое присутствие — лучшее, что можно предложить…Если хочешь, конечно. — А можно задать очень личный вопрос? — я посмотрела в его глаза и когда наши взгляды встретились, он вопросительно округлил их. — Ты можешь спросить всё, что угодно, — спокойно ответил Оптимус. — После столького... личного между нами, вряд ли осталось что-то, что могло бы меня смутить…Или напугать. — Почему ты так отчаянно идешь за мной? На смерть, в оковы – куда угодно, но за мной… почему? Только в том, что я вижу тебя вне титулов? — Потому что... — он задумался, опустив взгляд, сильнее сжав мою ладонь, — ты разбудила во мне не солдата. Не Прайма, — тут его взгляд стремительно метнулся ко мне. Такой раненный, одинокий. — Ты разбудила меня. Того, кто прятался под броней. Кто забыл, что можно просто... существовать. Без долга. Без искупления. Ты показала мне, что «буп» может быть важнее, чем любая победа в войне. Что цвет индиго... может быть просто цветом. А не знаком памяти о мёртвом мире. Я шёл за тобой в ад не потому, что должен. А потому что боялся... потерять единственное, что наконец заставило меня почувствовать себя живым. Не инструментом. Не легендой. Орионом, — прошептал он имя. — Ты не просто «увидела меня вне титулов». Ты... вернула меня самому себе. И за это... я готов сжечь всё. Даже себя. Потому что теперь у меня есть что терять. И это... страшнее любой смерти. Но и... дороже любой победы, — он отвел взгляд, словно ему непривычна такая открытость. — Вот почему. Не из долга. Не из миссии. Из выбора. Моего. — Я уже поняла, что это твой выбор, но… раз ты вернулся сам себе, то сможешь идти и без меня дальше. Разве нет? — внутри него раздался тихий, недовольный гул систем. — Ты не поняла. Совсем… — он как-то угрожающе склонился ко мне, продолжая держать мою ладонь. — Это не сад, где ты посадила дерево и ушёл — оно будет расти без тебя…Ты не вернула меня мне. Ты стала мной. Ты — в каждом моём импульсе. В каждом расчёте, где раньше была только тактика, теперь есть твой смех. В каждой паузе, где был лишь долг — твоё дыхание…Я не смогу идти дальше, — прошептал он, — потому что «дальше» без тебя — это не путь. Это — обратная трансформация. В пустоту. В Прайма, который не помнит, зачем он живёт… Я не хочу «идти дальше». Я хочу этого. Сидеть здесь. Слушать, как ты задаёшь неудобные вопросы. Чувствовать, как ты тыкаешь меня в нос. Смотреть, как ты разглядываешь камни, которые я когда-то изучал один — а теперь могу показывать тебе… Ты спрашиваешь, почему я иду за тобой на смерть? Потому что смерть — это квест. А то, что ты мне дала... это жизнь. Не долг. Не миссия. Жизнь. И я отказываюсь возвращаться к тому, что было до неё. Даже если это будет стоить мне всего, — он отстранился и тяжело вздохнул. — Так что нет. Без тебя — не смогу. Не потому что слаб. Потому что выбрал быть сильным здесь. С тобой. Или нигде… Я была поражена его честностью… Я настолько близка ему. Я знала, что он привязан ко мне, но так… — Спасибо… Мы какое-то время тихо сидели вдвоем. Он смотрел на стелу, а я на него, а потом что-то дернул меня спросить: — А-а-а… что за жест ты сегодня ночью и днем делал с моей рукой?... Когда к губам ее подносил, — стыдливо добавила я. — Я примерно догадываюсь, но мне важна твоя интерпретация. — Это... был не жест, — Оптимус отпустил мою руку и напрягся, явно смущаясь. — По крайней мере, не тот, что есть в моих базах данных… Я не могу... ощутить тепло кожей. Не могу почувствовать пульс через сталь… Но я могу... считать твой жизненный ритм. Тепловую сигнатуру. Вибрацию, — Прайм медленно провел пальцем по своим губам. — Для меня это... максимальное приближение к тому, что вы, люди, называете... поцелуем, — я сильно афигела, начиная краснеть. Может мне показалось? Он правда это сказал? — Знак... того, что я принимаю твою хрупкость. И доверяю тебе свою, — а, он с другим смыслом… Типа обещание, обет. А не то, о чем я думала. — Это была... попытка сказать то, для чего у меня нет слов. Что ты... непроницаема для меня. Не как угроза. Как... тайна. Которую я не хочу взламывать. Которую я готов просто... чувствовать… Возможно, это выглядело... странно… но это был я. Не Прайм. Не солдат. Просто... я. — Типа обет? Обещание? Я задумалась над его словами, его действиями… он несколько раз целовал мою руку… — Да… Именно так. Не обет долга. Не клятва Прайма. Обещание... что твоя хрупкость будет защищена не как слабость, а как ценность. Что твой пульс — теперь мой ритм, — он слегка наклонился, и его голос стал тише, но не слабее. — И что даже если всё вокруг рассыплется в прах... этот жест останется. Как последняя истина… Не перед богами. Не перед Кибертроном. Только перед тобой. И перед собой. — Так… — я неловко почесала затылок. Его ответ в начале давал ясность, а в конце добавил туманности. — Это как-то связано с тем, что теперь тебе нравится запах моего шампуня? — я буквально чувствовала, как начинали гореть мои щеки. — ...Да, — глухо ответил он. — Это всё — часть одного алгоритма. Запах твоего шампуня... жест твоей руки... твой смех... Это не просто сигналы. Это... координаты. Они говорят мне: «Вот она. Твоя жизнь. Вот где ты настоящий», — он отвел взгляд и задумался. — Возможно, именно поэтому я и поднёс твою руку к губам. Это был способ... «запомнить» тебя на уровне, который не стереть даже переформатированием, — он замолчал, осознавая, как звучит. — ...Да. Это связано. Очень, — тяжело вздохнув, он закрыл глаза и облокотился головой о стену. Даже его внутренние системы, обычно шумевшие перестали работать. Я просидела в тишине две минуты и испугалась: — Оптимус, ты умер? — тихо спросила я, тормоша его руку. — Смерть пока что отказалась от моей кандидатуры, — устало произнес он, приоткрыв один глаз. — Слишком много бюрократии… — он посмотрел на мою ладонь и мягко сомкнул свои пальцы вокруг. Он заснул, а я разбудила… Но он шутит – уже хорошо. — Я здесь. Всегда. — Ты шутишь, — с облегчением выдохнула я. — Прости. Ты так затих… — Да... мне тоже нужен отдых, — он устало потер переносицу. — Не сон... но остановка. Останешься рядом? Твоё присутствие... успокаивает мои системы, — тихо добавил он. — Да. Хорошо... — мне особо было некуда идти. С ним было спокойно. Оптимус начал трансформироваться, его движения были плавными, уставшими. А, когда он уже был в форме грузовика, то его дверь мягко открылась: — Внутри теплее…Садись. Я молча кивнула и села внутрь кабины. Спинка сиденья мягко опустилась за моей спиной, принимая почти горизонтальное положение. — Ты заботливый… спасибо. А тебе будет удобно так? — Да, — тихо раздался его голос из динамика. — Доброй ночи, Наташа. — Спокойной ночи, — мои слова прозвучали крайне неловко. Я была в растерянности, уставшей и его признание про руку… Пусть с этим разбирается завтрашняя я. Сегодня я слишком вымотана… Я закрыла глаза и наконец-то нормально заснула.