Потерянная память

Утром я проснулась от звука своего будильника. Эта мразь орала, как не в себя. Резко открыв глаза, я посмотрела на свой телефон – 6:30… и будильник не включен. Это орало не мое исчадие Ада, и звук замолк. Я не могла понять, что тогда так истошно пищало… Я минуту, наверное, пыталась собраться с мыслями. Не могло же мне показаться… — Прости. Это был я, — произнес виновато Оптимус. — Я запомнил частоту и длительность звука. Это он верещал? Пиздец… Доброе утро… Если это стеб, то забавно, наверное. Я в данный момент вообще ничего не понимала, кроме того, что Оптимус какого-то хуя запомнил мой рингтон будильника. Ему настолько нечего делать? — Зачем? — я сонно потерла глаза, смотря на магнитолу. — Ты решил довести меня до инфаркта? — Отрицательно. Инфаркт не входил в алгоритмы пробуждения, — он произнес это так растеряно. А кукую реакцию он ожидал? — Но... признаю, метод мог быть излишне прямолинейным… Я рассчитал, что у тебя есть час на... приведение себя в порядок. А мне в это время необходимо проверить периметр. Сводки за ночь требуют анализа, — он плавно открыл дверь кабины, как явный намек свалить. И я машинально вылезла. Как только я покинула его кабину, Оптимус начал трансформироваться в гигантского робота, он опустился на одно колено и посмотрел мне в глаза. Я была такая сонная, растерянная и недовольная, что было огромное желание ткнуть его в нос или съязвить. Но я держалась: — Я вернусь через сорок семь минут, — он провел пальцем по моей макушке, словно приглаживая волосы. — Буду ждать у выхода. — Ты погладил меня? — я нахмурилась и проследила глазами траекторию его руки. — Я... видел, как люди делают это, — он буквально завис от моего вопроса. — Чтобы... привести волосы в порядок. После сна, — он как-то нервно моргнул и смутился: — Твои... были рассогласованы с визуальной симметрией. Это был... автоматический жест, — он отвел яркие голубые глаза в сторону. — Непродуманный. Возможно... неуместный. Я ещё учусь. Просто хотел, чтобы ты чувствовала себя... в безопасности…Сорок семь минут. Я буду ждать. И... постараюсь не нарушать твоё личное пространство без предупреждения. — Я твое нарушаю без предупреждения… — я зевнула, все еще пытаясь собраться с мыслями. — Почему ты не можешь? — Потому что... — он задумался, словно впервые над этим, — твои вторжения — это хаос. Живой. Непредсказуемый. Как дождь или солнечный свет. А мои... могут быть восприняты как угроза. Я слишком силён. Слишком... механичен, — он отвел глаза, и его голос стал тише. — Я боюсь не «нарушить пространство». Я боюсь... сломать что-то хрупкое. То, что не подчиняется законам физики, — он вновь взглянул на меня. — Ты можешь позволить себе быть неосторожной со мной. Я... пока нет, — он вздохнул и поднялся. — Но... я научусь. Если ты готова терпеть мои... эксперименты, — он как-то резко еще раз взглянул на меня, словно смутившись, и вышел. Это он, конечно, молодец, но мне-то что делать? Тут никого… и.. Я задумалась, поняв всю абсурдность ситуации и тихо посмеялась. Минут пять я бродила по пустым коридорам, а потом нашла женский туалет. Там никого не было… Сейчас примерно 6:40 и никого… Странно как-то… Я умылась и привела свои волосы в порядок. Я смотрела в отражение зеркала и все думала, о том, как бы мне вернуться домой. Надо что-то придумать. Ладно, пару дней я выдержу, но на постоянной основе жить с автоботами – это слишком. Спать в кабине грузовика? Умываться в общем туалет? Звучит в принципе логично и даже терпимо, но когда это становится твоими буднями, то звучит не очень. Да и душем тоже… где он здесь? Тоже общий или кататься домой чтобы помыться? Для меня все варианты звучали фигово, кроме одного –нужно что-то придумать, как-то перевернуть логику Оптимуса, чтобы он согласился с моим мнением… Но как? Он – логик, стратег. А я – человек с эмоциями, хаотичностью. Все разы, когда я переигрывала его – это мое интуитивное знание и понимание эмоций, психологии. Я выигрывала на том «поле боя», которое он не понимал… Нужно либо найти супер аргументы, кроме «мне не нравится так жить», либо каким-то образом перевести дискуссию с Праймом в эмоциональное русло и так его задавить. — Какой-то пиздец, — прошептала я, снова набрав в ладони воды, и умылась. — Пиз-дец… Снова прочесав длинные волосы рукой, я перекинула их через одно плечо, достала из рюкзака футболку и переоделась. Может снова пойти к стеле? Мне все равно нечем заняться, и я чувствую себя бесполезной, а так хоть какое-то занятие будет. Я вышла из туалета в общий коридор, и база уже была оживленной. Ходили военные, возле стелы зависал Кроссхейрс… Они как монстры из Сайлент Хилла вылезли после звонка? Или что? Где они все до этого были? — Ну у тебя и видок, — произнес пришелец. — Доброе утречко… Прайм вчера тебя искал. Обходил базу, как потерянный спутник связи… — Он меня нашел, — сухо произнесла я, приглаживая волосы. У меня вроде и лицо не помятое, и волосы «расчесаны»… что не так? — И? Какие великие откровения наш Капитан Улыбка приготовил на этот раз? Или вы просто молча сидели, наслаждаясь атмосферой вселенской драмы? — он облокотился о стелу. — Все вместе… — и тут я вспомнила, как Оптимус ночью признался, что целовал мою руку… и в целом его слова. Что это было? — Мы поговорили… Я не знала, как описать то, что мы обсуждали перед сном. И вообще, наверное, об этом не стоит никому рассказывать. — Поговорили. Как многозначительно, — его яркие голубые глаза внимательно наблюдали за мной. — Значит, опять обменялись загадками и вздохами. — Я просто не знаю, как это описать и… наверное это не то, что стоит рассказывать. Ничего личного… просто… я сама не понимаю, — я перевела взгляд на узоры стелы, чтобы как-то сменить тему: — Эй. Расслабься. Я не Рэтчет, не буду копаться в твоих… эмоциональных потрохах, — он достал металлическую зубочистку и начал ее грызть. — Просто запомни: если этот древний булыжник или наш многострадальный лидер снова начнут давить — ты знаешь, где меня искать, — он отвернулся, явно собираясь уходить. Кроссхейрс же практичный, прямолинейный… может он сможет найти логический аргумент? — Слушай, а ты же… ты знаешь Оптимуса, вроде логичный… во всяком случае логики у тебя больше, чем у меня. Как убедить Оптимуса, что я могу вернуться в свой дом, не смотря на угрозу Аттинджера и его слежку? — Логику? — он удивлённо вскинул вверх брови. — Ты хочешь победить Прайма в его же игре? — он вальяжно облокотился о стелу и посмеялся. — Безнадёжное дело. Его логика проста: ты хрупкая — ты под прицелом — ты остаёшься здесь. Всё, — он задумался и развел театрально руками. — Но если уж лезть под пули... Не доказывай, что ты крепкая. Докажи, что ты полезная там, снаружи. Придумай тактику. Скажи, что станешь приманкой, наживкой... «активным элементом в расчёте рисков». Говори его языком. Только будь готова, что, если твой план провалится... этот железный идиот будет винить себя до скончания веков. И мою шею он за это открутит первым. — Но проблема в том, что… — я замолчала, у меня в голове пронеслась мысль соврать Оптимусу, что дома приходит больше видений – но это не вариант. — Я дома и на базе одинаково бесполезна… Соврать ему? Он даже если с начала не поймет, то позже увидит и проблем будет больше… Хотя… Я могу сказать, что раз Аттинджер ищет меня, то можно сделать из меня приманку и если он действительно заинтересован в том, чтобы навредить автоботам, то найдет меня и мы узнаем, что он знает и хочет. Логично звучит? — Ты сейчас предложила подставить себя под удар первоклассному убийце? — тихо спросил Кроссхейрс, в явном шоке. Ему мой план показался крайне абсурдным. — Нет, это как оправдание того, что я хочу жить дома, а не на базе… но судя по твоей реакции идея херня. — Херня? Нет, это классика… Наивная, пафосная и смертельно опасная. Ты за пять дней уже переняла наши худшие привычки, — он замолчал, уставившись в сторону коридора. — Слушай, если хочешь домой — просто скажи ему, что сойдёшь с ума в этих стенах. Что твоя... человеческая психика требует привычной обстановки. Он поймёт… Только не прикидывайся приманкой. Приманки кончают плохо. А я... я уже привык к твоему надоедливому присутствию. — Я надоедливая? — тут же спросила я. — До ужаса, — не смотря на меня, задумчиво произнес он. — Как ржавчина на броне. Но ржавчину хоть можно счистить... А ты въелась уже во все щели. — Судя по тому, что ты все еще говоришь со мной, это комплимент, — я тоже облокотилась о стелу и смотрела в коридор. Его идея напрямую поговорить с Оптимусом… Я говорила и вот результат - я здесь. Попробую после еще раз, но не верю в успех этого диалога. Оптимус слишком сильно сконцентрирован на потерях, он глубоко травмирован и судя по нашему диалогу перед сном, он меня не отпустит. Говорит, что сможет и это мое право, но на деле – нет. А если и отпустит, то позже уничтожит себя… Но если диалог не сработает, то предложу вариант с приманкой. Но он расценит это как акт самопожертвования, как отчаянье от пребывания на базе и в его рамках. Сработает, но это грязная манипуляция на его чувствах. — Комплимент? У тебя опасные стандарты, мелкая, — он повернул голову в мою сторону и взглянул на меня. — Это констатация факта. Как коррозия или системный сбой. Мы снова молча уставились в коридор, наблюдая за шнырявшими туда-сюда военными. Ладно я загналась, но он-то чего? Из-за меня или моей «гнетущей ауры»? — Но ты все еще здесь… Ты какой-то мрачный резко стал. Это из-за меня?  — Мрачный? Я? — он вновь повернулся ко мне и указал пальцем в сторону. Там сидели на столе Вилли и Брейнс, что-то ища в интернете. — Просто наблюдаю, как местные гении ищут проблемы себе на бампер. Я всмотрелась в то, что они делали, и не увидела. Что-то искали, какие-то картинки. А потом мы услышали обрывок их диалога: Мелкие пришельцы так много искали, что поисковик выдал им «подтвердите, что вы не робот» и Брейнс нажал на иконку, что он не робот. — Пиздабол ты, Брейнс, — произнес Вилли, следя за монитором. — Наконец-то система распознала в нём разумную жизнь, — подавляя смех, произнес Кроссхейрс. — Жаль, не могу сказать того же про его напарника, — он взглянул на меня. — Не смейся так громко. А то Рэтчет решит, что у тебя новый приступ или придет Прайм. Кто смеет веселиться в его пафосном пристанище? Никакого смеха. Только пафосные речи, долг и серьёзная мина. А мы оба не подходим под эти критерии… — И что делать? — Мимикрировать, — восторженным шепотом произнес он. — Но зачем? Разве не смысл в том, чтобы не быть как все? — он взглянул на меня, как наивного ребенка и склонялся, тихо прошептав: — Индивидуальность? Прекрасная вещь. Пока тебя не назначают таскать ящики с энэргоном только потому, что ты «выглядишь свободным», — он щелкнул языком, вроде как открыл мне величайшую тайну. — А вот если ты сидишь с умным видом, уставившись в экран с непонятными схемами... Внезапно оказывается, что ты «занят критически важными расчётами». Это не про то, чтобы быть как все. Это про то, чтобы тебя не привлекли к самой тупой работе. Что, кстати, я и демонстрирую прямо сейчас. В его словах была доля правды. Некрасивой, но чертовски жизненной. — А их, — я указала в сторону Вилли и Брейнса взглядом, — почему не припрягли к работе? Выглядят беззаботными. — Потому что они размером с мою стопу. Их максимум — на проводах висеть вместо попугаев, — я посмеялась с его сравнения. — Хотя... глядя на них, я начинаю ценить твою хрупкую человеческую форму. По крайней мере, ты приносишь больше пользы… — он всмотрелся в то, что делают мелкие и не договорил. Его глаза сузились. — Ты затих… что там? — у меня хорошее зрение, но не настолько, чтобы видеть, что там делали Вилли и Брейнс. — На капче застряли… — он устало провел ладонью по лицу. — Они второй раз подряд не могут пройти проверку «я не робот»… Вилли сейчас будет доказывать системе, что он не искуственный интеллект. И проиграет. Жду, когда он начнёт тыкать в картинки со светофорами. Лицо Кроссхейрса выражало и бесконечную усталость от какого-то абсурда и нескрываемый интерес. Но за действия мелких ему было стыдно. — Ну вот, снова это пиксельное унижение, — недовольно всплеснул руками Вилли. — «Выберите все изображения с автобусами». Я ненавижу автобусы. — Интересно, — задумчиво протянул Брейнс. — Первоначальный тест мы прошли с эффективностью в 99,8%. Вероятность случайного повторного возникновения — 0,02%. Похоже, система заподозрила аномальную активность. Возможно, скорость наших кликов. — Аномальную активность? — спросил красноглазый робот. — Может, она заподозрила, что у одного из нас лицо состоит из 5000 стальных шестерёнок, а второй игрушечная машинка? Кликни уже на эту рыжую уродину и поехали дальше. — Это не «рыжая уродина», Вилли. Это туристический двухэтажный автобус. Но я не могу подтвердить выбор. Видишь размытый пиксель в левом верхнем углу третьего изображения? — он показал пальцем что-то на мониторе. — Это может быть отражение на лобовом стекле, а не часть самого автобуса. Алгоритм может счесть это ошибкой. — О, великий Брейнс, повелитель пикселей! Тыкни уже что-нибудь… Человеческий интернет сплошная помойка из автобусов, велосипедов и светофоров… — Вилли скрестил руки и раздраженно смотрел на экран. — Ты забыл про «зебру»… Подожди. Система предлагает новую капчу: «Введите текст, который вы видите ниже». Там написано «Cz2k9@Lp», — Брейнс взглянул на Вилли, и они оба уставились на картинку. — Понял. Это явно проклятие на древнем наречии Кибертрона. Или у того, кто это писал, рука отвалилась. В любом случае, мы в ловушке. Поздравляю, нас победила сеть из плохо отрисованных автобусов и опечаток. Весь мой сарказм бессилен перед этой жестокостью. Кроссхейрс прикрыл ладонью рот и его глаза были округлены в удивлении, шоке и легком веселье. — А почему они не могут ввести тот текст? Они же его сейчас прочитали? — тихо спросила я. — Оказывается, способность прочитать и способность понять — две разные вещи… Иногда мне стыдно, что мы одна с ними раса… — он еще понаблюдал за ними, подошел к ними и спугнул, как тараканов. — Ладно, шоу окончено. Пойду проверю, не нужно ли нашей системе защиты тоже пройти тест «я не робот». А то вдруг ворота базы перестанут открываться, пока не найдут на картинках все гидранты, — он подмигнул мне, прежде, чем уйти. — Не скучай. — Упырь зеленый, — пробормотал Вилли, запрыгивая на стол. — Ни манер, ни тактичности… — откуда-то под столом бормотал Брейнс. — Во-во… — они снова забрались и по миллионному кругу пытались пройти капчу. Я понаблюдала еще минут пять за ними, а потом стало скучно. Я села на лестницу и уставилась на стелу. Посмотреть глазами Солус Прайм… Оптимус боится этого… да и я сама боюсь. Мы оба не знаем, что за этим стоит… но почему-то мне кажется – это единственный способ понять, что происходит со мной… Я не знаю сколько, но довольно долго думала о том, что же делать. С одной стороны, нельзя, а с другой… Я подошла к стеле и села напротив нее. Если коснусь, то может ничего и не сработает… может опять голос Альфа Триона появится… а если нет? Я коснулась стелы, прося внутри себя показать то, что Солус и Альфа Трион хотели. Им нужно, чтобы я взглянула глазами древнего бога – я готова. Хоть и страшно. Я понимала всю ответственность своего решения. Неизвестно, как это скажется на мне, моей психике. На то, как отразиться на технике и автоботах на базе. Но я чувствовала, что получу гораздо больше и риски будут оправданы. Альфа Трион просил не анализировать, а чувствовать. Я была готова к этому. Но как чувствовать сердцем? Я даже сейчас анализирую… Я не могу полностью отпустить ситуацию, ведь все и так идет по какой-то запутанной херне, и полностью все отпустить? Последствия могут быть чудовищны. Скорее не для автоботов, а для меня… Им то что? Они продолжат жить дальше, искать новые пути, вести войну. А я просто сойду с ума или исчезну… Но жить с этим мерзким чувством, что я могу что-то сделать, помочь, но не делаю – тяжелее. Тут все чем-то заняты. Даже Кроссхейрс… а я. Просто мелкая, хрупкая обуза с потенциалом, который пока нельзя использовать. Я должна быть сильнее. Не для них. Для себя. Оптимусу хватает и своих проблем, мои его только сильнее тянут на дно… Если я хочу остаться и продолжать с ними свои странные диалоги, безрассудные действия, то сейчас пришло время полностью осознать последствия и рискнуть. Шагнуть навстречу тому, что, скорее всего, сотрет меня. Самоубийство чистой воды… Я закрыла глаза, повторяя про себя, что готова увидеть глазами Солус. В месте моего соприкосновения с древним камнем поверхность начала нагреваться. Не обжигало, но было близко к этому. А когда я открыла глаза, то была на выжженном пустыре, а рядом… храм: Он стоял не как строение, а как шрам на ткани реальности. Древнее святилище было не просто руинами — оно был трупом цивилизации, сгнившим за миллионы лет. Его стены, сложенные из черного, отполированного временем камня, не отражали свет, а впитывали его, как впитывает влагу старая могильная земля. Воздух вокруг был густым и тягучим, им было трудно дышать, и каждый глоток отдавал на языке привкусом окисленной меди и прахом забытых эпох… Кроссхейрс бы пошутил, что это тот самый раритетный воздух эпохи Праймов, но его тут не было. — Эй, — неуверенно прошептала я. Мне было до безумия жутко. Сердце отбивало бешеный ритм и темнело в глаза. — Солус? Это видения… раньше таких не было… Это храм, разрушенный храм и судя по тому, что она была вроде бога в их культуре, то… я буду говорить с самой Солус Прайм? Внутри храма вспыхнул яркий, могильный зеленый свет и я замерла. В голове проносились тысячи вариантов, от монстров, до очередной инопланетной шизы. Я сделала в начале один шаг навстречу сиянию, затем еще один. Каждое движение давалось с невероятным трудом. Взобравшись по высоким, разрушенным ступеням, я стояла перед сломанными каменными вратами. Две массивные каменные плиты, когда-то бывшие дверью, сейчас лежали разбросанными, как кости поверженного исполина. Но между ними, в черном провале портала, зияла пустота, из которой бил в глаза свет. Он был не просто зеленым — это был цвет ядовитого болотного газа. Этот свет не освещал; он осквернял. Он лизал окружающие камни мертвенно-изумрудным языком, отбрасывая не тени, а искаженные, пульсирующие подобия форм. Он был зовущим. Не желанным, а навязчивым, как лихорадочный бред. Манил не к уюту, а к источнику боли, обещая ответы на вопросы, которые нормальный разум боится задать. Но кажется, сейчас я была достаточно безумна для того, кто шел внутрь мертвого бога. Войдя внутрь, я почувствовала ее – Солус. Ту силу, что держала это место. Воздух сгущался до состояния желе, давя на барабанные перепонки и наполняя легкие ледяным тяжелым свинцом. Храм был не просто заброшен. Он был забыт. И его обитатель, бог или нечто не умерла...она ждала. Меня… словно ловушка, в которую добровольно шагнула жертва. Мое дыхание замерло, когда я переступила порог, поддавшись зову того мертвенно-зеленого свечения. И в тот же миг, будто дверь захлопнулась за жертвой, свет угас. Не постепенно, не с затуханием, а резко и безжалостно, словно гильотина для надежды. Густая, бархатная тьма, тяжелая и безвоздушная, обрушилась на меня, слепя куда сильнее, чем тот ядовитый свет. Я застыла на месте, сердце молотком стучало в ушах, выбивая ритм первобытного ужаса. Я была в ловушке. С глухим, сырым хлюпаньем, будто из глубин болота поднимаются пузыри гнилого газа, одна за другой вспыхнули чаши. Они были выдолблены прямо в полу из того же черного камня, и внутри них плясало не пламя, а нечто иное. Это был мертвый огонь. Холодный, без тепла, цвета увядшей бирюзы и яда. Он не горел, а тлел, как гниющая древесина, испещренная фосфоресцирующей плесенью. Его свет не рассеивал тьму, а лишь подчеркивал ее, отбрасывая зыбкие, корчащиеся тени, которые извивались по стенам, будто в предсмертных судорогах. Я перевела взгляд, судорожно анализируя происходящее и увидела Альтарь: Он возвышался в самом сердце святилища, монолит из того же черного, поглощающего свет камня. Форма его была отвратительно-органичной — не строгие геометрические линии, а нечто, напоминающее одновременно и разверстый рот, и раскрытую почку чудовищного цветка. По его ребрам струились те же инопланетные письмена, но здесь они пульсировали в такт призрачному биению невидимого сердца, будто по венам алтаря текла не кровь, а сама тьма. Тут атмосфера переменилась. Прежняя тоска и забвение сменились тяжелым, целенаправленным вниманием. То, что спало, теперь приоткрыло веко. Храм затаил дыхание. Тишина стала звенящей, напряженной до предела, будто перед ударом грома. Он не просто позволил мне войти. Он меня заманил. — Солус, — я пыталась собраться, показать себя сильнее, чем есть, но голос дрожал. — Ты звала, и я пришла… Если это ловушка, то я все понимаю и… я добровольно пришла. — Звала? — раздался женский мелодичный голос эхом по каменному залу. — Нет, дитя. Не звала. Ждала. Так долго ждала, что забыла, кого ищу. Себя... или тебя. Разве есть разница? — он сделала паузу и в этот момент огонь в храме вспыхнул ярче. — Ловушка? Как можно поймать то, что уже и так пленено? Я — в ловушке самой себя. В бесконечном цикле воспоминаний. Я звала тебя…не для помощи, — горько сообщила она. — Для свидетельства. Чтобы хоть кто-то увидел мир моими глазами до того, как я... забыла смотреть. Из каждого уголка храма в мою сторону метнулись тени, бесформенные сущности… или их руки. Я не успела ничего сделать, не успела понять, как они схватили меня, проникая в мое сознание. Последнее, что я ощутила, прежде чем мир поглотила тьма, — это леденящее прикосновение. Не грубое, не рвущее плоть, а обволакивающее, словно сама тень ожила и сплелась в липкие, невидимые путы. Мир заволокло сияющим туманом, и он не потемнел, а вспыхнул: Жуткая тьма храма растворилась, сменившись ослепительным, хрустальным сиянием. Я не видела его — я чувствовала его, каждой частичкой своего существа. Я стояла не на грубом каменном полу, а находилась в ее вспоминании… воспоминании Солус: Кибертрон. Не планета металла и скорби, какой я знала его из рассказов Оптимуса, а его душа, его квинтэссенция. Высокие шпили, пронзавшие небо не из стали, а из сгустков чистой энергии, переливающейся всеми оттенками голубого и серебра. Воздух звенел, словно миллионы крошечных хрустальных колокольчиков, и им было так легко дышать. Над головой простиралась бездна не голубого, а живого, сияющего лазурита, по которому плыли светоносные реки — не облака, а само дыхание жизни. Даже этот мрачный храм… Он был здесь. Тот самый. Но это был не склеп, а венец творения. Его стены были сплетены не из камня, а из лучей застывшего света, кристаллов, рожденных в сердцевине звезды. Они пели. Тихая, величественная музыка вибраций исходила от каждой грани, наполняя пространство гармонией. Это было место силы, святилище, где богиня была не забытым призраком, а живым, сияющим присутствием, сердцем бьющегося в унисон вселенной. — Они видели во мне богиню. Создательницу. И я... я позволила им. Потому что это было проще, чем признаться, правду… Это был мой дом… — До того, как Сэнтинел предал тебя? — тихо спросила я, рассматривая видение. Вот, что потерял Оптимус… Вот, что он видел… и это… Теперь я понимаю его боль. Знать в что превратился твой мир из такого…у меня нет слов. Лишь горькое понимание. — Он был лишь симптомом. Гнойником, прорвавшимся на коже мира. Но яд... яд тек в наших жилах с самого начала. Рядом со мной, — тихо произнесла Солус.  Мгновение назад мир был соткан из слепящего света и хрустальной гармонии — и вот он вновь перевернулся. Но теперь не в гниющую тьму, а в нечто более личное, более... щемящее. Картина проступила, словно проявление на старой фотографии, залитая мягким, золотистым сиянием. Я стояла в том же сияющем храме из чистого света, но его масштабы теперь ощущались иначе — не подавляющие, а величественные. И в центре этого пространства, на платформе, что парила над бездной из переливающихся энергий, были они. Две фигуры. Одна — высокая, почти исполинская, выкованная из живого металла, отливающая черным с алыми, сияющими линиями. Я не видела лица, лишь ее спину. В очертаниях плеч, в изгибе шеи читалась не мощь воина, а спокойная, безмятежная сила созидателя. От нее исходило тихое, ровное свечение, как от далекой и надежной звезды. Рядом с ней, едва достигая ее плеча, парила в воздухе вторая. Небольшая, не больше человека. Ее форма была менее четкой, она мерцала и перетекала, как северное сияние, заключенное в человеческий контур. Вокруг нее вились ореолы крошечных, светящихся символов, рождающихся и гаснущих с каждым ее движением. Они были друзьями. Сестрами. Двумя половинками одного целого. В этом жесте, в этой безмолвной близости был заключен весь смысл их существования. Создавать. Хранить. Быть вместе. — Квинтесса… Она была моим отражением. Моей сестрой не по крови, а по душе. Ей первой я доверила тайны мироздания... как делиться сокровенным с самым близким существом. Я не ведала, что в сердце, столь похожем на моё, может зародиться зависть. Не к власти... а к самой способности творить. Она могла лишь поддерживать порядок, вычислять, сохранять. А я... я могла создавать звёзды. И эта разница, которую я считала прекрасной, для неё стала незаживающей раной… Она начала шептать. Сначала — советы, как лучше управлять. Потом — намёки, что Праймы слишком слабы, чтобы нести моё наследие. Что наше творение... наше дитя... нуждается в более жёсткой руке. В совершенстве, которое не оставляет места для слабости. А слабостью она называла всё — сомнения, сострадание, любовь... Всё, что делало меня... мной. Я не видела яда. Я видела заботу сестры. И позволила ей отравить самый источник, — пока я пыталась осознать масштабы, Солус продолжала свой монолог: — Я сама... собственными руками... впустила болезнь в сердце Кибертрона. Сэнтинел был лишь её верным учеником. Орудием. А опухоль... та, что погубила всё... это была моя вера в ту, кого я любила как себя. Вот моя истинная вина. Не в том, что меня предали. А в том, что я не захотела увидеть предательство в глазах самого близкого существа… — Квинтесса представляет опасность для нас? — у меня не было времени ей сочувствовать. Только факты. — Для автоботов? Для… Оптимуса? — последнее словно против воли вырвалось у меня. — Квинтесса... Она... спит. Спит в клетке, что Сэнтинел выковал из собственной гордыни и страха. Он возомнил себя хозяином того, что должно было быть уничтожено. Он связался с чумой, думая, что сможет управлять ею. И его последним разумным поступком стало её заточение, — видение яркого, безмятежного Кибертрона исчезло, оставляя в ужасающей реальности храма. — Это место… то, во что она превратила святилище Праймуса... это не просто руины. Это проказа на теле реальности. Она не творила. Она... перекраивала. Ломала суть вещей, подчиняя их своей воле. Она была жрицей, первой из тех, кто внимал голосу Праймуса. Но её разум не выдержал величия услышанного. Она... поглотила искру, что ей было доверено для хранения. И обезумела от этой мощи, возжелав пересоткать всё мироздание по своему уродливому лекалу… Пока цепи Сэнтинела держатся, она не опасна. Но... каждое твоё погружение в наше общее прошлое, каждый шаг к воспоминаниям, что ты ищешь... это удар молотом по этим оковам. Ты не просто узнаёшь, Наташа. Ты... будишь. И когда её клетка рухнет... её взор обратится сюда. На этот зелёный, хрупкий мир. И Земля станет её первым холстом. А её народ — красками, что она без сожаления сотрёт, чтобы начать свой безумный шедевр. Ты ищешь способ спасти одного. Но, роя так глубоко, ты рискуешь принести в жертву всех. — Наташа... Держись, — словно под водой я услышала голос Оптимуса. — Я здесь. Я не отпущу. Да не нужно меня отпускать. И не нужно искать. Он может все испортить. Как только я слышала его голос, то картинка плыла и видения Солус расплывались, создавая мутную завесу. Я уже не слышала ее голос, только нечеткие изображения. Я видела Кибертрон, огромную металлическую планету, сотканную словно из сот и то, как внутри нее горит огонь – скорее всего ядро. Но ядро было не как в учебниках у Земли, а яркий голубой свет… Как у Оптимуса в груди: —  Если её разум захвачен... — вновь послышался голос Прайма, — ...я стану тем, кто её вытащит. Если Солус ждёт зрителя... она получит свидетеля. Который видел рождение и смерть звёзд. И который не позволит ей украсть ещё одну жизнь. Втащите ему. Он мешает! Оптимус, пафосный ты идиот, ты портишь все! — Держись, Наташа, — словно клятву произнес он. — Я иду за тобой. Да, давай. И получишь пиздюлей. Картинка начала исчезать, мутнеть. Зачем Солус мне показала ядро мертвой планеты? Чтобы сказать, что все можно спасти и вернуть? Или что там есть что-то помимо ядра? Там Квинтесса? Или спасение от нее? — Я не понимаю… Это значит, что Кибертрон можно спасти? — спросила я, надеясь на разумный ответ или еще одно видение. — Как остановить Квинтессу? Мне нельзя больше погружаться в видения? — Спасти?.. Да. Но не вернуть. Переродить, — ее голос звучал прерывисто и очень тихо, — ... как феникс... из пепла нашего общего... прошлого... Цепи... рухнут... с тобой или без. Время... истекло. Но ты — единственный мост... между её безумием... и моим знанием. Ты должна...узнать всё. Вспомнить за нас обеих. Кто ты... и кем я была... до того, как испугалась собственной тени... Это не выбор... это долг... перед каждой искрой... что может погаснуть... Найдите Посох... раньше, чем она проснётся... Он — ключ... и к её силе, и к её клетке... Ищите... в том, что она... больше всего ненавидела... в чистоте... незапятнанной её прикосновением... в тех, кто понял, что она до того, как начала разрушать… Солус что-то еще говорила, но ее прервал голос Прайма: — Ты назвала меня котом. Ты тыкала меня в нос, — что он, блядь, несет? У меня диалог вселенской важности, а он… что он делает? — Ты плакала, потому что боялась стать моим убийцей. Ты — моя земля. А я — твой костыль… Вспомни. — Как не вовремя, — произнесла я, в то время, как Оптимус пытался меня разбудить. — Где искать посох? Солус! — Прости, — очень тихо произнес Прайм. — Я ошибался. Я думал, что сила... что ярость... что долг ...спасёт тебя, — он меня уже похоронил… Оптимус. Сейчас его пафос выглядел невероятно комичным, а не эпическим. — Но это не сила… Сила — в том, чтобы... отпустить… Возьми меня. Возьми мою искру. Мою память. Всё, что я есть, — тихо шептал Прайм. — Отпусти её. Она... всего лишь человек. А я... уже видел всё, что стоило видеть. Тут видение Солус растворилось, и я оказалась в небытие. Белом и таком знакомом тумане. Мои глаза резко открылись, и я увидела, как кто-то обнимал меня… не Прайм... не кто-то из людей. Вернее, это был человек… но… в моем сознании. Очередное видение? Уловка Альфа Триона?    Мужчина, высокий и крепко сбитый, под два метра ростом, но сейчас он казался сломленным великаном. Его плечи, подбитые усталостью, были втянуты в себя, будто он пытался стать меньше, спрятаться. Его лицо было картой прожитых лет и недавней трагедии. Лет сорока пяти, не меньше, с кожей, прошедшей через все ветра и невзгоды. Широкий нос с выраженной горбинкой придавал его лицу характерную, почти орлиную строгость, но сейчас эта твердость была подточена изнутри. Маленькие, глубоко посаженные глаза с тяжелым, нависшим веком могли бы казаться колючими и недоверчивыми, но сейчас в них плескалась одна лишь бездонная мука. И от этого контраста — узкой щели век и невероятно, пронзительно голубых глаз — становилось не по себе. Это была голубизна… знакомая...сияющая влажным отчаянием. Его волосы, густые и русые, были обильно просечены сединой возраста. Та же седина пробивалась в короткой, неопрятной щетине, почти перераставшей в бороду, которая скрывала напряженный овал лица. А его губы... Тонкие, бескровные, они были сложены в одну единственную, неизменную линию. Уголки их были безвольно опущены вниз, вырезав на щеках глубокие, скорбные складки. Это было не выражение грусти, а маска окончательной, бесповоротной потери. И вся эта картина человеческого краха была облачена в кричащий, до безобразия нелепый наряд. Ярко-красная кожаная куртка, словно вырванная из другого контекста, подчеркивая бледность лица. Из-под нее выглядывала темно-синяя, почти черная футболка. Белые штаны были чуть запачканы, будто он впопыхах обо что-то терся, а на ногах — тяжелые, утилитарные черные берцы. Он был одет так, будто собрался на праздник, а попал на похороны самого дорогого, что у него было. Он не плакал. Он был за гранью слез. Он был просто испуган. Так, как может быть испуган только человек, который в одно мгновение потерял тот единственный якорь, что удерживал его в этом мире. Мужчина медленно, очень медленно отвёл свои руки, давая мне пространство. — Всё... в порядке, — сдавленным и хриплым голосом произнес он. — Ты в безопасности. Мы... вернёмся, — он медленно протянул мне огромную ладонь. Кто это? — Я... выведу тебя отсюда. Что это за мужик и почему он говорит голосом Оптимуса? Это очередная загадка… или что? Ладно Квинтесса, метафоры и вселенский пиздец… что это за мужик? — Ага. Нет, — я резко отскочила от него, потому что фиг знает, кто он и что хочет, — … это очередная хрень Альфа Триона. Иди в жопу… и того деда с собой забери! — Я не пойду в жопу… — спокойно и твердо сообщил он. — А хотелось бы… — тут же съязвила я. — Я понимаю. Но это не Альфа Трион… Ты назвала меня редиской. И.... ты тыкала меня в нос. Со словами «буп», — он шагнул ближе пытаясь поймать со мной зрительный контакт. — Твой шампунь пахнет зелёным яблоком. А в моей системе вентиляции до сих пор есть его след. Я… каким-то образом создала у себя в голове человеческую версию Прайма? Ну это полный бред… Зачем? Что за приколы у Альфа Триона и моего подсознания? Это уже не смешно, это чертова клиника. — Потому что если я — это я, то моё место — здесь. Рядом. Даже если ты снова назовёшь меня котом. А если я — не я... то убей меня. Прямо сейчас. Я не буду сопротивляться. Но если я — это я... то позволь мне вывести тебя отсюда. Первая мысль, когда я услышала это, было: «Что за хрень?». Но мой мозг такие абсурдно метафоричные конструкции сгенерировать не мог, даже в порядке бреда. Для Альфа Триона тоже как-то не то… Это реальный Оптимус? Только он может нести столь пафосный бред… — Оптимус? — я округлила глаза, всматриваясь в него. Если это реально он, то все равно не легче. Как теперь развидить его человеком? — Ты… ты реальный? …Ты что тут делаешь? — Да, — твердо ответил он. — Это я, — он сделал шаг ближе ко мне и остановился. — Я вошёл в твой разум через открытый канал со стелой. Я считал, что это единственный способ... вытащить тебя…Стела... Солус... Они пытались поглотить тебя. Я не позволил, — да, я слышала. — Ты сказала, что я твой костыль, — чуть мягче произнес он и его губы дрогнули в полуулыбке. — А костыли не бросают. Даже в чужих головах, — он снова протянул мне ладонь. — Теперь... выйдем отсюда? Пока твой менеджер не уволил тебя за прогул. И... пока Рэтчет не решил, что я «застрял» здесь навсегда. И тут до меня окончательно дошло, что это тот самый Оптимус… Живой. Не видение… Два вопроса: Насколько у нас теперь стеры личные границы, что он мне и в голову залазит? И почему он человек? Меня-то переносит в видения как я выгляжу в реальном времени, а он… может это параллельный Оптимус? Или так, как он в моем сознании, то и выглядит он, как человек? — А… ты дурак? Ты не мог сразу сказать, кто ты? Зачем это херня «я не я, но если я»… Ты… у тебя все с головой нормально? — я была и в шоке, и злилась на то, что он забрался мне в голову. Ему настолько было плохо от того, что я возможно умирала, что он залез сюда… Ну и какие шансы, что он разрешит мне вернуться домой после этого? — Нормально? Наташа, я только что предложил древней богине обменять свою искру на твоё сознание, — он подошел вплотную и положил свои руки мне на плечи. — Нет. Со мной всё далеко не «нормально». С тех пор как ты появилась…А насчёт «не сразу», — он отошел назад и развел руками, показывая себя. — Как ещё я должен был это сказать? «Привет, это я, Оптимус, не обращай внимания на плоть»? То есть он осознает, что человек. Просто раз мы оба в «глюках» лежим, то может он видит себя иначе… Хотя это моя голова, мои правила… и кажется это из-за меня он тут выглядит человеком. — Я пытался найти якорь. То, что не могла подделать Солус… «Редиска». «Буп». «Кот»…Это был наш язык. Единственный, что я знал наверняка. А теперь — идём. Пока этот мир не решил, что мы тут навсегда, — он протянул мне руку и я взяла его ладонь. Сухая, теплая, костистая ладонь. Не эфемерный призрак. Плоть и кровь. Я так афигела, что резко замедлила шаг: — Ты кстати видел себя? — тихо спросила я, поднимая на него глаза и изучая его лицо. — Ты вообще один в один на себя похож… я бы поверила, если бы ты сказал, что ты Оптимус… но и та хрень с «я не я»… вполне в твоем духе… И… — я тут же собралась с мыслями. Он был… симпатичным, но если я буду его разглядывать дольше, то… могу что-то лишнее ляпнуть. Я это уже и так сделала, но могу больше. — Солус не пыталась навредить мне. Я видела ее прошлое… — я нашла максимально нейтральное и важное, что можно было бы ему сказать и перевести тему. — Что ты видела? — Прайм резко замер и его голос стал очень серьезным, собранным. — Если она не хотела вреда... то что ей нужно? И почему она забрала тебя так... безвозвратно? — Я вернулась, Оптимус… меня никто не забирал… — он внимательно посмотрел на меня, а затем присел на одно колено, чтобы быть на уровне со мной, но оказался ниже. — Это меняет всё, — его руки легли на мои плечи и мягко сжали их. — Мы действовали, исходя из угрозы. Если её мотивы иные... — он задумался и на мгновенье отвел взгляд, а затем снова вернул ко мне. — Ты должна рассказать всё. Каждую деталь. Когда мы выберемся от сюда. Пока память свежа. Это может быть ключом не только к твоему спасению. Но и к пониманию того, что происходит с Кибертроном. Я согласилась с ним, он поднялся, взял меня за руку, и мы шли к выходу. Впереди сияла яркая расщелина. Откуда мы знали, что это выход? Да ни от куда… Интуитивно оба чувствовали… И перед тем, как вернуться в реальность, я еще раз взглянула на Оптимуса: — Мы же сейчас… — я поняла, что начала краснеть и резко выпалила: — Помнишь я говорила, что если бы могла, то обняла тебя? Это был чисто интуитивный жест, наивный и не к месту. Но если не сейчас, то… когда? Он снова станет металлическим исполином, а я останусь человеком и… Его никто не обнимал, не тыкал в нос. Ему нужна тактильность, чтобы врывать его из бесконечной череды войны. Он должен понимать, что прикосновение — это не боль, а что-то еще: Я осторожно подошла и обняла его. Моя голова была в районе его груди, даже чуть ниже. Оптимус моментально замер, а сердце начало бешено стучать – я слышала, так как моя голова уперлась в его грудь. Медленно, почти нерешительно, его руки поднялись я и осторожно обвили меня. — Я помню, — хрипло прошептал он, пребывая в явном и нескрываемом шоке. — И я... думал об этом. Чаще, чем должен был, — он крепче прижал меня к себе, а его нос уткнулся в мою макушку. — Спасибо…За это…Теперь я знаю... каково это. Быть обнятым тобой. И когда мы вернёмся... — он слегка отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза, — я найду способ почувствовать это снова. Даже сквозь сталь. — Да ладно тебе… — я крайне сильно смутилась и уткнулась лицом в его грудь. Он какое-то время еще обнимал меня, а потом снова уткнулся носом в мою макушку и поцеловал ее: — Теперь... определённо, пора возвращаться, — он отстранился и показал жестом на разлом. — Иди первой. Я буду прямо за тобой… Всегда.