У нас с тобой русская литература

Мои отношения с гей-клубами не складывались совсем. Не поймите меня неправильно, мы с Ваней в них иногда бывали. Например, когда путешествовали по Европе или когда приезжали в Москву. Но то была большая жертва, которую я приносил во имя любви. Я и обычные-то клубы не жаловал, а вот Раскольников клубиться обожал, так как же я мог не порадовать его время от времени? Но и там, и там имелись свои минусы. В обычных был риск нарваться на агрессию, потому что при всем своем благоразумии Ваня подчас не контролировал свою тактильность, и пару раз мне пришлось подраться с наименее толерантными посетителями, которым не понравилось, как Раскольников себя вел. В гей-клубах меня бесило то, что там, казалось, всем было плевать, с парой ты пришел или без пары: что меня, что Ваню ежеминутно пытались склеить. В общем, клубы я тихо ненавидел. Раскольников об этом знал и не пытался таскать меня туда чаще, чем могла вынести моя трепетная психика. Так что сейчас он удивился и нашел подозрительным тот факт, что я согласился пойти, не устраивая «вой на болотах». После того, как мы договорились с Германом, и он наконец избавил нас от своего присутствия, мы с Ваней расположились в моем кабинете. Его вскоре ждала следующая встреча в другом месте, но у нас было несколько минут поговорить до его отъезда. Я вкратце пересказал ему разговор с Валентиной, и Ваня только хмыкнул. — Она может не переживать, Герман доведет дело до конца. — Ты же ее знаешь, она меня живьем съест, если я не буду любезным и дружелюбным от ее имени. Хотя я всё равно считаю, что идти туда — хреновая затея… Ладно, что там за история с первым свиданием в Wild Pony? — сменил я тему. Раскольников хохотнул. — Да не помню я уже, если тебе хочется деталей. Герман тогда обожал этот клуб, всех своих любовников туда таскал. Я тебе даже больше скажу: он там в глубокой юности танцевал. Не помню только, был ли он стриппером или нет. — Кто? Герман? — поразился я. Образ Савина и стриптиз абсолютно не вязались у меня в голове. — Ну, он не всегда был таким успешным, — пожал плечами Ваня. — А еще он занимался танцами полжизни, хотел стать хореографом, но звезды не сошлись. Хотя я не думаю, что он сейчас несчастен, вполне себе хорошо устроился. — Конечно, несчастен, у него ведь нет тебя, — фыркнул я. Ваня рассмеялся. — Я не понял, ты это так ревнуешь или льстишь мне? — Совмещаю, — усмехнулся я и потянулся поцеловать его. — Ты опаздываешь, иди уже. Встретимся тут вечером? — Конечно, я за тобой заеду. Хорошего дня, Стёп. Ваня чмокнул меня в висок и ушел, а я остался работать и пытаться не думать о неприятных перспективах предстоящего вечера. *** В понедельник народу было не очень много, клуб даже казался полупустым, но комфортнее мне от этого не становилось. Пока мы шли к столику, который забронировал для нас Герман, у меня сложилось впечатление, что Ваню не раздел взглядом только слепой. Честное слово, я не кровожадный человек по натуре, но в каждый такой клубный визит массовое убийство представлялось мне наиболее привлекательным развитием событий. «Гордиться, Стёпа, ты должен гордиться тем, что у тебя такой охуенный бойфренд, а не ревновать до красных всполохов перед глазами», — занялся я самоубеждением, и эта мысль немного привела меня в чувство и даже приободрила. Пока я не увидел Германа… Господин Савин выглядел так, словно собирался на красную ковровую дорожку в Каннах, а в Wild Pony заскочил по дороге в аэропорт. Как настоящий распустивший хвост павлин он рассчитывал соблазнить Ваню своим видом и оделся, чтобы впечатлять. Вот только Иван отчего-то не впечатлился, он просто кивнул Герману, не задерживая на нем взгляд, и плюхнулся на противоположный от него диванчик, похлопав ладонью по сиденью рядом с собой, чтобы я присоединился. — Сто лет тут не был, — сказал он и начал с интересом осматриваться. — Ничего особо не изменилось, да, Гера? — Если не считать владельца, — улыбнулся Герман самодовольно. — Клуб теперь принадлежит мне. — Зачем тебе клуб здесь, если ты живешь в Италии? — поинтересовался я, не видя логики. Савин поморщился, но удостоил меня ответом. — Я живу в Италии не круглый год. А клуб представляет для меня нечто большее, чем материальную ценность. Если то, что рассказал Ваня о юности Савина, было правдой, то я не удивился: выкупить клуб из соображений ностальгии — продиктованное эмоциями, но вполне понятное желание. Увидеть в Германе человека, а не просто гондона, пытающегося увести у меня Раскольникова, оказалось отрезвляюще. Я поймал себя на мысли, что помимо неприязни испытываю к Савину толику понимания. И всё же человечность Германа меньшим гондоном его не делала, потому что в следующую же минуту он с масленой улыбкой обратился к Ване: — Мы вдвоем могли бы открыть ещё один клуб, детка, подумаешь на досуге? Готов поспорить, из нас получится отличный тандем. Будем проводить больше времени вместе, — и он подмигнул Раскольникову, у которого от обращения «детка» брови попытались встретиться с линией роста волос. — Никаких разговоров о работе, Гера, мы пришли развлекаться, — ухмыльнулся Ваня и встал. — Пойду возьму нам по коктейлю. Стёпа, тебе как обычно? Я заторможенно кивнул, всё ещё пытаясь переварить «детку». Наглости и упорства Савину было не занимать, надо отдать ему должное, и я бы даже восхитился, если бы не пребывал в перманентном ахуе. Пока Раскольников ходил к бару, разговор с Савиным у нас не клеился, да и о чем нам было разговаривать? Я мог по-хорошему попросить его отколебаться от Вани, но мне представлялось, что вариант договориться с Германом по-хорошему нежизнеспособен, «по-хорошему» быстро перетекло бы в «по-плохому», а в таком случае разговор бы точно кончился чьим-то сломанным носом. И мне думалось, что не моим. Ваня вернулся с напитками, поставил их на столик и вальяжно расселся на диванчике, закинув ногу на мое колено. Я как бы невзначай положил руку ему на голень, слегка поглаживая. Да, я отдавал себе отчет в том, насколько преувеличенно собственническим выглядел этот жест, но ничего не мог с собой поделать: присутствие Германа будило во мне самые низменные порывы. Тот самый упомянутый Герман обозрел нашу позу, вскинул бровь и, пробормотав, что возьмёт себе что-нибудь выпить, встал и пошел к бару. Раскольников громко хмыкнул, когда тот удалился. Потом Ваня подвинулся ближе ко мне, приобнял за пояс и прошептал: — Ты бы знал, как мне этого не хватало. — Чего именно? — нахмурился я. — Возможности вот так открыто быть с тобой на публике и не скрывать, в каких мы отношениях. Я прекрасно знал, как важно для Вани тактильное выражение чувств, но всё же не преминул подколоть его: — Возможности прилюдно лапать друг друга, ты имеешь в виду? Раскольников пнул меня по ноге. — Кайфолом, — осуждающе фыркнул он. — Нет, почему же, мне нравится тебя лапать, — пожал я плечами и повел руку вверх по его ноге. Когда мои пальцы достигли внутренней стороны бедра, Ваня возбужденно выдохнул мне в ухо, пустив стаи мурашек по позвоночнику. — Но мы можем делать это и в более приватной обстановке, — сказал я и убрал руку. — Кайфоло-о-ом, — протянул Иван разочарованно и шлепнул меня по руке. — Я пойду к бару. — А ну стоять! — я схватил его за полу пиджака, пока он не усвистал в том же направлении, что и Герман. — Зачем тебе к бару, если ты уже взял коктейли? — я кивнул на бокалы на столе. — Ты сломал мне весь кайф, и теперь у меня настроение для чего-то покрепче коктейлей, — ухмыльнулся вредный Раскольников. — Хорошо, пошли к твоему бару, — не выпуская его пиджак из пальцев, я встал с дивана. — Под конвоем, ммм… Уйми в себе Отелло, что ли, — Ваня веселился за мой счёт, нисколько не скрывая этого. Я направил к потолку многострадальный взгляд. Иногда я даже жалел, что не практикую воспитательное рукоприкладство в отношениях с людьми. Потому что Ваня периодически заслуживал хорошего леща. А после того, как Раскольников опрокинул в себя два шота текилы, нас ждал сюрприз. Не так чтобы очень приятный. Ну, это для меня не очень приятный. Для всех окружающих это была манна небесная, судя по их реакции. Герман вытворял на танцполе такое, что большинство посетителей клуба свистели и аплодировали. Чудеса грации и гибкости и правильно подобранный прикид обеспечили этому сексапилу повышенное внимание всех гостей заведения. Даже бармены оторвались от своих прямых обязанностей и внимали творящемуся на танцполе действу. Где-то в тот момент мне пришел на ум утренний разговор о том, что Герман занимался танцами полжизни. Получается, сейчас он демонстрировал свои умения на радость публике. Ежу понятно, что весь этот спектакль он устроил для Вани и только для него. Чтобы что? Чтобы Раскольников сравнил нас и понял, что Савин гораздо более интересный, талантливый и привлекательный? Мне снова вспомнились слова моей крашеной придури про «химию», и зубы заболели от того, как сильно я сжимал челюсти. — Хочешь дать ему по морде? — жарко шепнул Раскольников, засовывая губы мне в ухо и дразняще поглаживая подушечками пальцев мое горло. Прожигая взглядом Германа и одновременно чудовищно отвлекаясь на бесстыдно прижавшееся ко мне Ванино тело, я ответил: — Очень. — Так давай, — по голосу чувствовалось, что он ухмыляется. — Он тогда на меня заявит. Хочешь, чтобы меня посадили? — я повернул голову, и мы столкнулись носами. — Неа, я скажу, что он первый на тебя напал, — Ваня поцеловал меня в подбородок. Я отодвинул его немного и изумленно спросил: — Ты на полном серьезе подначиваешь меня въебать твоему бывшему? — Если ты хочешь, — озорно улыбнулся Раскольников. — Ты выглядишь так, будто у тебя чешутся кулаки. Не сдерживайся. — Тебе это нравится, — я вдруг сообразил, что для Вани сложившаяся ситуация не что иное, как развлечение. — Тебе нравится, что я тебя ревную. — У меня стоит с начала вечера, — признался он, прикусив губу и опустив глаза на свою ширинку. Мой взгляд помимо воли устремился туда же. Мне моментально стало жарко. — Да ты просто зло во плоти… — простонал я тихо. — Тебя заводят мои страдания. Вот прям физически заводят. Ну ты и садист. — Ты сам это делаешь. — Что делаю? Пробуждаю в тебе садистские наклонности? — Накручиваешь себя. Если бы я так реагировал на всех, кто имеет на тебя виды, ты бы уже несколько лет таскал мне передачки в тюрьму. — На всех, кто имеет на меня виды? — удивленно переспросил я. — На меня никто не имеет видов, кроме тебя. — Знаешь, Стёпа, иногда я просто счастлив, что ты слепой и тупой, но сегодня не такой случай, — с раздражением проговорил Ваня и насильно повернул мою голову вправо. Стоящий у бара парень в полурасстегнутой рубашке подмигнул мне, оглядел мою фигуру с ног до головы, нарочито медленно провел языком по нижней губе и отсалютовал своим коктейлем. От ужаса я дернулся, вжимаясь в Ваню еще сильнее, застегнул толстовку до подбородка и нахлобучил на голову капюшон. Повернув к Раскольникову пылающее смущением и гневом лицо, я вытаращил глаза для убедительности и возмутился: — Это отвратительно, чтоб ты знал. Это даже не считается. Он тихо засмеялся, обдавая теплым дыханием мои губы, и обнял за пояс, сжимая в кулаке ткань толстовки. — А как же Катя? — А что Катя? — ещё больше удивился я. — Она до сих пор по тебе сохнет. Это замечает даже Валентина. Она мне тут в шутку предложила ее уволить. Во избежание, так сказать. Или найти ей мужа уже, чтобы она перестала бросать на тебя тоскливые взгляды, когда думает, что никто не видит. — Бред какой, — фыркнул я. — Ты преувеличиваешь. И Катю точно не стоит увольнять. Точно не из-за этого. Она хороший работник, и она часть команды с давних пор. — Смотрите, какой защитник, — ухмыльнулся Раскольников. — Мы с Катей друзья, — прошипел я, не зная, как ещё избавить себя от грязных инсинуаций. — Я знаю. И Валентине то же самое сказал. Я тебя не ревную, потому что я тебе доверяю. — А я тебе, значит, не доверяю? — прищурился я. — Ты мне скажи, — Ваня отодвинулся и убрал от меня руки. Он наконец выглядел серьезным. — Я тебе доверяю, — отчеканил я. — Ревность — это естественное и здоровое чувство, между прочим, — зачем-то принялся оправдываться. — Много здорового в том, что ты хочешь набить кому-то морду? — Много здорового в том, что это провоцирует у тебя стояк? — ухмыльнулся я самодовольно, потому что ох как нечасто удавалось мне уделать Ваню в словесной дуэли. — Туше, — фыркнул Раскольников, но по нему было видно, что наша пикировка его повеселила. Думаю, он продолжил бы развивать тему, но в этот момент случилось нечто неожиданное, что положило конец нашей дискуссии. На нас надвигался пиздец. Пиздец был обсыпан блестками, одет в обтягивающую майку, такие же обтягивающие джинсы, всплескивал руками и визжал: — Стёпа! Стёпочка! Это правда ты?! Надел капюшон, называется… — Саня… — вздохнул я обреченно. Этот ночной кошмар я узнал бы везде. — Вот так встреча. — Сандра, — поправил Санёк и разулыбался в лучших традициях Чеширского кота. — Сандра, — послушно повторил я и неуверенно взглянул на Раскольникова. Его взгляд лучился весельем, пока он наблюдал за нашим неловким приветствием. — Познакомишь? — он заинтересованно кивнул в сторону Санька. — Это Сандра, мой бывший однокурсник… эээ… -ца? — я ведь не знал, какой гендер предпочитал Саня после универа. — А это Ваня, — я помедлил, вспоминая давнее-давнее Санино приглашение на пенную вечеринку, когда он посоветовал приходить со «своим мальчиком», а я вызверился на него, потому что в таком качестве я тогда Ивана не рассматривал от слова совсем. — Мой мальчик. На этих словах без малого тридцатилетний мальчик Раскольников подавился воздухом, а Санёк взвизгнул так, будто его только что Мисс Вселенной объявили, и счастливо рассмеялся. — Я знал, я знал, что ты тоже! Подожди, так это с ним ты был в том журнале? — Саня вытаращился на нас, словно инопланетян увидел. — Вы так долго вместе? Чисто технически, наши с Иваном отношения были диаметрально противоположны статусу «вместе» на тот момент, когда мы засветились в журнале, так как мы едва друг друга на дух переносили, но Саня бы всё равно не поверил, поэтому не имело смысла вдаваться в подробности. Полгода туда, полгода сюда, какая разница? — Пять лет, — Ваня пожал плечами, как если бы в этом не было ничего особенного, но гордое лицо противоречило безразличному жесту. — Обалде-е-еть… — благоговейно протянул Санёк. — Зависть. Вы, наверное, просто созданы друг для друга. Поздравляю, Стёпочка! Раскольников отвернулся, пытаясь скрыть смех. Санёк бросился на меня, чтобы обнять, но я остановил его, уперевшись ладонью в блестящую грудь. — Без рук, Саня. Тут мой бойфренд всё же. Рад был повидаться, и всё такое. Намёк на то, чтобы он свалил, был до неприличия прозрачен и груб, но Саня даже не выглядел оскорбившимся. Он улыбнулся мне неожиданно тепло и проговорил: — Я так и не сказал тебе спасибо. — За что? — удивился я, пытаясь припомнить, когда умудрился заслужить его благодарность. — За защиту. Я тогда уже даже собирался уходить из универа, так тяжело было, пока ты за меня не вступился. Не знаю, как ты их заставил себя бояться, ты же такой лапочка, но после того, что ты сделал, меня никто не трогал, и я спокойно доучился. Щекам стало жарко. Гребаный-откровенный-благодарный Саня. — Э-э-э… Не за что. Я похлопал Саню-Сандру одной рукой по груди, второй по плечу и изобразил дружелюбную улыбку, хотя на деле мне хотелось оказаться от него как можно дальше. — Береги Стёпочку, — Саня наставительно погрозил Раскольникову пальцем. Тот покивал с готовностью, улыбаясь как последняя зараза. — Пока, мальчики! — послав нам воздушный поцелуй, Санёк походкой от бедра утанцевал в направлении бара. Пока я изумленно смотрел ему вслед, пытаясь переварить произошедшее, Иван встал сзади, ласково боднул меня по затылку, потом обнял за пояс и почти беззвучно заржал. — Кто бы мог подумать, — начал он, — что я узнаю о тебе что-то принципиально новое в гей-клубе. Лапочка… Я пихнул его локтем в живот. — Заткнись. Я тебе говорил, что приходить сюда было плохой идеей. Смотри, как быстро меня карма настигла. — Прекрасная карма. Ты серьезно его защищал в универе? — Так получилось, — сухо ответил я, отгоняя неприятное воспоминание сплёвывающего кровь Сани. Но перед глазами до сих пор стояли его порванный рюкзак, затравленный взгляд и слегка смазанная от слез черная косметика. Несмотря на то, что я и сам бывал груб с однокурсником из-за его бесячего поведения, я не желал ему зла, и меня тошнило от того, как легко и просто семнадцатилетние уёбки позволяют себе издеваться над слабым, пусть и немного ёбнутым Саньком. С тем же успехом они могли ребенка, котенка или щенка мучить на моих глазах. От злости я плохо соображал в тот момент, так что даже не запомнил, что говорил им и чем угрожал, но моя отповедь возымела эффект, как оказалось. Притом длительный. — Почему ты вообще с ним общался? Ты же до сих пор гомофобное чучело. — Ты был в Москве. Точнее, не так. Ты трусливо свалил в Москву, а я пытался понять, как отношусь к твоему признанию. Пытался понять, хочу ли я быть как он. Выяснил, что как он — точно не хочу, но быть с тобой — да, хочу, и очень. И я не гомофобное чучело, я просто не люблю показушничество. — Сказал человек, поцеловавший меня на глазах у всего агентства, — саркастически хмыкнул Ваня, напоминая, как феерически тупо я сделал наше тайное явным. — Ну, я тогда не успел хорошо подумать. Слушай, и на старуху бывает проруха. Нет, на самом деле, я успел тогда подумать, но не об этом. Тогда другое казалось важным, — я пожал плечами. — Знаешь, Стёпа, — сказал Ваня изменившимся голосом и развернул меня к себе, — я всё думаю, настанет ли когда-нибудь такой день, когда ты перестанешь меня удивлять. Я не знал, что на такое ответить, но Раскольников и не ждал от меня ответа. Он погладил меня по щеке, потом его ладонь скользнула на шею, и он повел ее вверх, зарываясь пальцами в волосы на затылке, а затем притянул меня к себе, целуя так, что мне мгновенно захотелось оказаться с ним в уединении его спальни, а не в людном месте. Когда он оторвался от моих губ, оставляя меня полностью поплывшим и тяжело дышащим, он тихо сказал: — Поехали домой? Не было ничего, чего я хотел бы больше, чем поскорее добраться до его квартиры и заставить его скулить от удовольствия, но имелся раздражающий фактор в лице Германа. — А что насчет него? — я кивнул на танцпол. — Не маленький, сам разберется, — пожал плечами Иван, но потом он вдруг хитро прищурился. — Впрочем, если ты считаешь, что невежливо оставлять его одного, мы с тобой можем по-быстрому перепихнуться в туалете, но ты ведь у нас любишь приватную обстановку… — Так, всё, молчи, поехали, — я подтолкнул его к выходу. Перед тем, как заказать такси, Ваня отправил Герману смс: «Гера, прости, пришлось срочно уехать, у нас случился пожар». Я расхохотался, прочитав сообщение, пока он печатал. — Пожар в штанах у нас случился, ты забыл добавить. Не мог ничего лучше придумать? — Я сейчас вообще не могу думать, — признался Ваня со слабой улыбкой. — Ты очень отвлекаешь. — Господи, Ваня, закрой рот, а то я стремительно начинаю пересматривать важность приватной обстановки, — сказал я с нервным смешком, борясь с желанием прижать Раскольникова к ближайшей стене и сотворить с ним что-нибудь категорически непристойное. Ваня прикусил губу и взглянул на меня с вызовом, и мне пришлось убрать руки в карманы, чтобы не сделать ничего из того, на что он так явно напрашивался. Как мы доехали до дома, держась в рамках приличий в такси, я уже не помню, но это было одновременно сущей пыткой и настоящим подвигом.