реагенты

Штоллену нравится. Появляться из ниоткуда, сверкать недвусмысленной ухмылкой, срывать Котлу ночные вылазки, таскаясь за ним с предложением взять его, наконец, и свершить правосудие. Ему нравится доводить невозмутимого героя, подбираться поближе, касаться невзначай, чтобы тут же отскакивать подальше от отгоняющего движения тяжёлой трости, и видеть раздражение на чужом лице. Штоллену нравится зажимать Котла в тёмных углах, урывая короткие поцелуи, потому что поддающийся было сначала вперёд герой одумывается всегда и сбрасывает с себя чужие руки. Но профессора не проведёшь ни нахмуренными бровями, ни резкими словами. Он видит, как хочется Котлу ответить на касания и поцелуи, но отчего-то каждый раз срабатывает какой-то барьер. Штоллен хочет с этим разобраться. Поэтому он устанавливает в чужой трости маленький маячок и всегда знает, где гуляет его любимый Котелок. Появляется в самый разгар, наблюдает восхищённо, как мутузит герой очередного ублюдка, и ловит себя на желании коснуться маленьких капелек крови на чужом лице, чтобы на бледной коже остались красные разводы. Ему нравится видеть такого Котла – не сдерживающего своей жестокости и силы, и Штоллен рисует себе увиденные образы позже, стоя под холодными струями воды или лёжа в пустой постели вечерами. Штоллен привыкает к их встречам, жаждет их, надеется урвать от каждой хоть какой-то телесный контакт, и потому только недоумённо хмурится, когда в Котёл не появляется в городе в одну ночь. Его нет целую неделю, и сигнал маячка упрямо остаётся мигать на точке крохотной квартирки над захудалым рестораном. Может, Котёл нашёл маячок? Но в городе давненько не было никаких новостей о делах героя, поэтому на исходе второй недели Штоллен решается пролезть в дом Котла снова. Он опять приходит ночью в надежде застать героя спящим. Проходит по тому же маршруту, тихо открывает чёрный вход отмычкой и осматривается. В квартире темно, и тусклый свет горит только из комнаты, в которой сам Штоллен пару месяцев назад читал сыну своего врага книжку, греясь в присутствии маленького тела, прижимающегося к его боку. Он заглядывает в комнату осторожно и замирает. У постели сына в кресле старом сидит Котёл. Голова склонена к плечу, левая рука свисает с подлокотника. Обойдя кресло, Штоллен видит, что он спит. Похудевший, бледнее обычного, с синяками под глазами и нахмуренными даже во сне бровями. На коленях чужих мирно устроился тоже спящий щенок, засунув мордочку под раскрытые страницы какой-то книги. Вторая ладонь Котла расслабленно лежит на обложке, не давая прочитать название. У Штоллена что-то свербит под рёбрами от открывшегося вида, и он быстро взгляд переводит на кровать. Макс будто ещё меньше стал. Лежит, потерявшись в том самом одеяле с мишками, и неожиданно глаза открывает. У него лоб испариной покрыт, а волосы обриты почти под ноль, но он всё равно улыбается Штоллену. Профессор не может не улыбнуться в ответ. Подходит ближе, смотрит, как прикладывает Макс пальчик к своим губам и шепчет тихо: – Только тихо. Папа устал. Штоллен кивает серьёзно, садится на краешек кровати и рассматривает тонкие детские руки со следами уколов на локтях и запястьях. Он пытается игнорировать всколыхнувшиеся внутри воспоминания и задаёт тихий вопрос: – Ты заболел? – Немного. Папа говорит, что ничего страшного. Но большая старая медсестра называла меня безнадёжным, я слышал. Что значит безнадёжный? Штоллен чувствует, как загорается внутри тут же ярость. Хочется найти медсестру эту и спалить к чертям, чтобы научилась держать язык за зубами, но профессор себя сдерживает. Рыскать начинает в карманах. – Глупости всякие эта медсестра говорит. Что болит? – Голова, вот тут. – Макс касается ладошками висков и морщится. – Сильно очень, я даже… ну, плакал чуть-чуть. Но сейчас не болит, папа мне укол сделал и не болит. А вы почему к нам только ночью приходите? Штоллен нащупывает в кармане бутылёк небольшой и вынимает. Тот пустой, слава богам. – Потому что днём я очень занят. – А чем? – Я учитель. – Ух ты! Макс тут же рот руками закрывает, округлив глаза, и они оба смотрят на Котла. Тот дёргается немного, хмурясь, и выдыхает, снова расслабляясь. Щенок зевает забавно, потягиваясь на его коленях. – А чему вы учите? Штоллен решает, что называть все отрасли, в которых он преподает, не стоит, и отвечает просто: – Химию. – Сложно, наверное. – Главное, что интересно. – А как вас зовут? Я не спросил в прошлый раз. Штоллен вздыхает. Видимо, пока боль и сонливость отпускают, Макс становится очень общительным. Профессор крышку бутылька открывает и протягивает ребёнку. – Валентин Казимирович. А теперь сделаешь мне одолжение? Плюнь сюда. – А зачем? – Я же химик, помнишь? Мне для эксперимента. Макс неуверенно в руки ёмкость берёт и рассматривает. – Папа говорит, что плеваться неприлично. – Правильно говорит. Это на улице неприлично, а ради эксперимента можно. – Правда? – Правда. Забирая бутылёк обратно, Штоллен закручивает его крепко и советует уже начавшему клевать носом Максу засыпать. Смотрит напоследок на спящего в неудобном кресле Котла и думает, насколько тот вымотался, что даже не проснулся от тихого разговора у себя под носом. Уходя, он замыкает дверь обратно и мчится в свою лабораторию. Ему ещё нужно разобраться, что это за безнадёжная такая болезнь, и вывести лекарство. Штоллен приходит к нужной формуле за шестнадцать часов. Восемь из них он штудирует многочисленные медицинские трактаты, чтобы вспомнить основы – в последние года ему приходилось синтезировать только яды и сыворотки, которые имеют мало отношения к лекарствам. Ещё пару часов уходит на поиск нужных ингредиентов, а затем наступает самое сложное. Ему удаётся синтезировать пригодный для введения человеку состав только с третьей попытки. Ошибаться нельзя, а времени проверять пригодность лекарства на ком-то другом нет – болезнь прогрессирует слишком быстро. Поэтому, особо не заморачиваясь, Штоллен вводит его себе. Отключается моментально, едва успев вынуть иглу из вены, и приходит в себя с жуткой головной болью, затёкшей спиной, но и с удовлетворением от того, что лекарство сработало. Профессор ожидает, что мог быть в отключке пару часов, но, когда взгляд падает на висящие настенные часы, он подрывается с дивана так быстро, что перед глазами мелькают цветные круги. Потому что лекарство вырубило его почти на сутки. В животе тянет привычно от голода, халат весь изгваздан в пыли и реактивах, но Штоллену всё равно. Он просто суёт в карман дозу для Макса и выбегает из лаборатории. На улице самый разгар дня, даже солнце соизволило появиться из-за тяжёлых серых облаков, и профессор добирается до дома Котла окольными путями, стараясь не попадаться особо на глаза прохожим. Штоллен не церемонится – опять открывает дверь отмычкой, уверенный, что сам Котёл его не впустит, и проходит внутрь. В дневном свете, льющемся из окон, квартирка очень даже уютная. Захламленная немного, неприбранная, но с мелкими детальками дома: старые коньки, выглядывающие из приоткрытой тумбы, календарь на прошлый год с нарисованными на нём вручную снежинками и валяющиеся в углу детские кроссовки. Первым его встречает щенок. Выбегает из-за угла, путаясь в лапах, и радостно виляет хвостом, смотря снизу-вверх. Штоллен его мягко ногой в сторону оттесняет, чтобы пройти через узкий проход прихожей, и заходит в знакомую комнату. Там практически ничего не поменялось – всё также лежащий на кровати ребёнок и его отец, разве что Котёл теперь не спит, ходит нервно по небольшому пространству и замирает, едва увидев вошедшего Штоллена. В дневном свете кожа Котла кажется ещё бледнее. С заострившимися скулами, без экипировки своей чёрной и в обычной домашней одежде он совсем не выглядит как… Котёл. Профессор и сам замирает, рассматривая, и не сопротивляется, когда его быстро прижимают к стене. От удара дребезжит висящая на тонком гвозде рамка с фотографией. – Какого хрена ты сюда явился? Профессор сглатывает, всматриваясь в удивительные глаза – карий и голубой – и не отвечает. Котёл встряхивает его сильнее, в гневе сжав губы, и Штоллен приказывает себе сосредоточиться. – Я помочь хочу. – Проваливай. – Котёл… – Уходи. Сейчас же. Штоллен чувствует, как начинают пихать его чужие руки, вынуждая выйти из комнаты, и раздражённо отмахивается от них. – Да погоди ты… Я знаю, чем он болен! Котёл замирает на мгновение, после чего сжимает свою ладонь на чужом предплечье так, что у профессора немеет рука. Он осознаёт, что до этого момента Котёл просто пытался его выпроводить. А вот сейчас он в ярости. – Откуда. Вопрос без вопросительной интонации звучит угрожающе. – Ну… тебя давно не было, а я соскучился, вот и решил, что было бы неплохо… – Ты опять пробрался в мой дом. Штоллен вздыхает, пытается руку свою из чужого захвата вырвать, но это всё равно что из тисков выбраться. – Я синтезировал лекарство. Оно поможет. Котёл фыркает так скептично, что солнце проникается и прячется за пролетающую по небу тучу. – Я не позволю тебе использовать свои сумасшедшие разработки на моём ребёнке, Штоллен, так что проваливай. Придёшь ещё раз – убью. Профессор ощущает, как толкают его прочь руки с намерением выбросить из квартиры, и неожиданно зло упирается. Предплечье чужое перехватывает, пихает в ответ и неожиданно легко притесняет Котла к стене. Чувствует под своей рукой лёгкую дрожь чужой ладони и смотрит прямо в уставшие разноцветные глаза. Котёл выглядит ужасно вымотанным. – Оно прогрессирует, так? Сколько обезболивающих ты ему уже вколол? Как, помогает? На утомленном бледном лице на мгновение мелькает отголосок боли, и Котёл слабо дёргает зафиксированными руками в попытке вырваться. – Уходи. – Уйду. Помогу и свалю сразу же. Я проверил его на себе, Котёл, это безопасно. – Оно может сделать хуже. – Ты сам знаешь, что хуже уже не будет. Котёл вздыхает, стукается затылком о стену легонько и немного расслабляется. Штоллен тут же понятливо чужие руки отпускает, жалея мимоходом о том, что телесный контакт утерян. Сжимать в ладонях тёплые предплечья оказалось приятно. Котёл стоит рядом, взгляд поднимает, чуть приподняв подбородок, чтобы иметь возможность смотреть профессору в глаза, и говорит тихо: – Если это очередная твоя уловка… – Убьёшь меня, да, знаю. Они проходят в комнату осторожно, будто бомбу собрались обезвреживать, и Штоллен наблюдает, как подходит Котёл к кровати. Садится на край, руку тянет к лицу сына и движением мягким касается пальцами его лба. Профессор устраивается с другой стороны. Шприц вытаскивает из кармана, находит в нагромождении лекарств на тумбочке спиртовую салфетку и аккуратно протирает ей худое детское предплечье. На тонкой коже места живого нет – даже сделанные заботливой отцовской рукой, предыдущие уколы оставили после себя следы. Макс, явно находящийся уже в обмороке, а не во сне, даже не дёргается. Лежит спокойно, когда Штоллен вводит лекарство, и никак не реагирует. Профессору наблюдать ни к чему, хоть и очень хочется, потому что он в своём составе уверен. Он поднимается, хочет было направиться на выход, но тут за грязный халат цепляется чужая рука, останавливая. – Куда? Тут останешься, пока я результат не увижу. – Зачем? – Чтобы не гоняться потом за тобой по городу для мести. Вдруг что не так пойдёт, а ты уже здесь, удобно. – Да ты, я смотрю, всё продумал. Он проспит ещё сутки. – Почему? – Потому что действие такое. Котёл рассматривает его подозрительно, но халат из рук выпускает. Штоллен уходит тихо и бесшумно. Отсыпается в лаборатории, перехватывает что-то съедобное и переписывает формулу лекарства в свой толстый блокнот на всякий случай. Следующей ночью он видит, как мигает маячок трости Котла на крыше университета, и поднимается к нему. Герой стоит там, в шляпе своей и пальто, снова неприступно холодный, но профессор легонько улыбается, подходя ближе. Чувствует, как ерошит ветер кудрявые волосы, и спрашивает, всматриваясь в чужое лицо: – Ну что? – Помогло. Штоллен кивает удовлетворённо, засовывает руки в карманы халата и наблюдает, как медленно Котёл подходит ближе. – Почему? Зачем ты помог? Профессор пожимает легкомысленно плечами. – Захотелось. Котёл не говорит ничего в ответ. Подходит вплотную, останавливается, и Штоллен чувствует, как касается чужое дыхание его открытой шеи. Котёл руку поднимает, сдвигая шляпу на затылок, и вперёд наклоняется, чтобы коснуться губами мягко чужой челюсти. Касание аккуратное, едва чувствующееся, повторяется на щеке, подбородке, губах, и профессор подаётся вперед, чтобы ответить. Поцелуй мягкий, нежный, совсем не похожий на предыдущие, и Штоллен обхватывает ладонями чужую шею от переизбытка ощущений. Большими пальцами оглаживает кадык, гладкие щёки, крепкую шею, и углубляет поцелуй под довольный выдох Котла. Ощущать всё в полной мере, а не урывками, совсем другое дело, и Штоллен берёт всё, что ему дают. Спускается руками ниже, оглаживает ладонями плечи, грудь, бока, и обхватывает за талию, прижимая к себе ближе. Котёл отстраняется первым, конечно же. Чуть назад подаётся и говорит тихо: – Спасибо. Штоллен проглатывает появившуюся на языке шутку и только прикусывает напоследок кончик чужого носа, отстраняясь. – Не расслабляйся, Котелок. Мы отстаём от графика. Уже середина месяца, а ты меня ещё ни разу не поймал. Профессор исчезает с крыши через потайной люк, и оставшийся в одиночестве Котёл говорит тихо в пустоту: – Зато ты меня поймал.