реагенты

За несколько лет своей «геройской» жизни Котёл привыкает ко многому. Он видит всякое. Каждый день десятки людей убивают, насилуют, грабят, совершают ужасные вещи, не особо заботясь о последствиях и ради собственной выгоды. Котёл к этому привыкший. Среди водоворота искажённых злостью лиц выделяется только одно – задумчиво-хитрое, с тонкими руками и в халате белом, со странной мотивацией и мягкими губами. Но это исключение из правил. Котёл знает, на что способны люди, и он готов ко всему. Когда до него доходит новость о захвате школы какими-то недовольными радикалами, сердце непроизвольно замирает. Котёл никогда раньше с таким не сталкивался. Да, он вывел как-то одного заблудившегося в перестраивающемся городе мальчика, но это совсем другое. Здесь сотни жизней, маленьких жизней, таких, как… как Макс. Котёл прибывает на место так быстро, как может. Останавливается на крыше, переводя дыхание, и думает. Это не уличные воришки, которых можно отхлестать тростью и отправить восвояси думать о своём поведении. Здесь организованная группа, для которой нужно придумать тактику. Как справиться с таким одному? – У меня есть план. Тихий голос раздаётся сзади, и Котёл рефлекторно оборачивается, взмахивая тростью. Едва не заезжает подкравшемуся Штоллену по шее, и тот позабавлено смотрит на остановившейся в сантиметре от себя набалдашник в форме волчьей головы. Взгляд переводит на Котла, проговаривая: – Какой холодный приём. И это после всего, что между нами было? – Ты что здесь делаешь? Штоллен сразу же становится серьёзным. В свете тусклого пасмурного дня его пышные спутанные волосы, перетянутые небрежно сдвинутыми на лоб очками, выглядят седыми. – Это дети. Я пришёл помочь. – Меняешь квалификацию? Штоллен губы поджимает, подходит ближе, нависая сверху, и Котёл едва подавляет рефлекторное желание шагнуть назад. Но остаётся на месте. Подбородок задирает, вспоминая, насколько профессор его выше, и смотрит в потемневшие от злости глаза. Голос Штоллена тихий и низкий, когда он проговаривает: – Мы не говорить сюда пришли, Котёл, и времени на бессмысленную демагогию нет. Поэтому бери весь свой драгоценный арсенал убийственной крутости и иди за мной. Я всё выяснил. Профессор разворачивается, направляясь к ведущей вниз лестнице, и Котёл следует за ним. Присаживается рядом и смотрит, как Штоллен раскладывает колбочки какие-то и сортирует их по карманам. Очки натягивает на глаза, интересуется тихо: – Макс где? – Дома. Штоллен фыркает тихо, поднимаясь. – Тогда понятно, почему ты так спокоен. Твой ребёнок в безопасности, так зачем волноваться о чужих, да? – Я не… – Этот яд парализует их на несколько минут. – Штоллен перебивает беспардонно, показывая Котлу несколько колб. – Токсичный газ бесцветен, нужно только выманить их и накормить моими гостинцами. Я помогу. – При свете дня? А что же скажут люди? Профессор сжимает губы, напряжённый весь как струна, и Котёл ловит себя на странном желании коснуться рукой его плеча или волос, чтобы успокоить. Выглядит вечно расхлябанный и развязный злодей непривычно и оттого как-то неправильно. Штоллен голову чуть опускает и повторяет тихо и яростно: – Я сказал. Я помогу. – Хорошо. Больше Котёл не говорит ничего. Сосредотачивается на деле. Устранить удаётся почти всех. Только последний, прежде, чем Котёл настигает его, успевает активировать бомбу, заложенную в корпусе младших классов. Котёл чувствует, как сотрясает здание взрыв и едва дышит, пока несётся по коридорам в нужную сторону. Штоллен должен был успеть вывести детей, но если всё же не смог, если пострадал ребёнок, Котёл себе этого не простит. Что-то ему подсказывает, что и профессор тоже. Вместо кровавых стен и искалеченных тел его встречает пустой, развороченный взрывом класс. Котёл облегчённо вздыхает, но замирает, когда слышит какое-то шевеление в стороне. Груда из поломанных досок от парт шевелится, кряхтит, и из грязной кучи появляется Штоллен. Потерянный, дезориентированный какой-то, он прижимает к своей груди светловолосую девочку, и, взглянув на ребёнка, поднимает взгляд на Котла. Безумный взгляд перепуганного насмерть человека. – К-котёл… я не…не успел…она б-боял-лась идт-ти… Котёл тут же подходит ближе. Перчатки снимает, чтобы прощупать у ребёнка пульс, хотя умом понимает, что вряд ли той могла нанести смертельный урон взрывная волна, тем более, что Штоллен наверняка прикрыл её собой время падения. Но до профессора, видимо, это не доходит. Стоит застывший, только глаза светятся чистым ужасом. Котёл тянет руку к девочке, и Штоллен отворачивается, не давая прикоснуться. К себе прижимает и бормочет тихо: – Я ч-что… я опять не см-мог…не смог, не усп-пел… Котёл аккуратно ладонь без перчатки кладёт на его плечо. – Штоллен. Дай мне посмотреть. – Я не… – Всё хорошо. Я только посмотрю. Штоллен кивает, чуть разжимая объятия, и Котёл бегло осматривает девочку. Она дышит, видимых ран нет. Наверное, просто в обмороке от переживаний и громкого взрыва. – Она в порядке. – Нет. – …что? – Она умерла. – Штоллен… – Умерла, понимаешь? Котёл замирает. Смотрит на пустой взгляд тёмных глаз, смотрящих в никуда, и вздыхает. Вот только этого не хватало. Что за сдвиги так не вовремя? С улицы уже слышится сирена и чьи-то крики. Снаружи кто-то заходит в школу, громкое эхо шагов раздается в их направлении. Котёл подходит вплотную и аккуратно кладёт свои руки под ладони Штоллена. – Отдай мне её. – Никогда. – Штоллен. Услышь, прошу. Ей нужна помощь. А она нужна родителям. Ты слышишь? Профессор вздрагивает. Моргает пару раз, будто возвращаясь в реальность, и растерянно смотрит на Котла. – Р-родителям?.. – Да. Маме и папе. Давай, я отнесу её. Штоллен кивает, руки расслабляет, отдавая ребёнка, и Котёл передаёт девочку первому попавшемуся спасателю. Ловит собравшегося сигануть с крыши профессора за шкирку и тащит его за собой. Тот, всё ещё слегка потерянный, бредёт послушно рядом. И молчит. Не говорит ничего, когда Котёл приводит его к себе домой. Халат чужой стягивает и очки, разбитые от взрыва, толкает профессора в стоящее в зале кресло. Штоллен не ёрничает, не хитрит, не язвит. Оживает только, когда обрадовавшийся пришедшим мужчинам Макс вылетает из комнаты к нему навстречу. Обнимает за шею по-детски непосредственно, и Котёл не чувствует тревоги, наблюдая, как осторожно профессор поглаживает худую спинку. – Валентин Камазович! Я рад, что вы пришли! Штоллен фыркает, отстраняясь, и говорит более живым голосом: – Нет уж, давай просто дядя Валя, идёт? Макс кивает, смущённо почёсывая щёку, и на худом предплечье мелькают почти зажившие следы уколов. – Как ваш эксперимент? – Очень удачный. – О, поздравляю! А можно… Макс осекается, оборачиваясь на отца, и Котёл коротко кивает ему, разрешая доставать нового взрослого вопросами. Направляется в ванную, чуть усмехаясь. Валентин Камазович, надо же. Валя. Какое нежное имя для злодея. Щебет Макса, дорвавшегося до новой добычи, раздаётся по всей квартире, и, когда Котёл возвращается в комнату, одетый в домашнее, он застаёт сына, с удобством свернувшегося на коленях Штоллена. – Пап, пап, а дядь Валя знает, откуда берётся дождь! – Правда? Ты его тут не замучил вопросами? Штоллен, уже выглядящий гораздо более живым, отвечает: – Вовсе нет. Максим задает очень интересные вопросы. Макс тут же горделиво улыбается и сонно вздыхает, чуть заваливаясь набок. Выздоравливающий, но ещё не оправившийся от болезни, он много спит, поэтому Котёл его в школу пока не отправляет. Он сомневается, что после сегодняшнего когда-либо сможет это сделать. Котёл уже собирается подойти и привычно подхватить сына на руки, чтобы отнести в спальню, но за него это делает Штоллен. Опытно перехватывает, давая опереться о плечо, и улыбается, когда Макс доверчиво прижимается к нему ближе. Котёл не должен испытывать такое удовлетворение от этой картинки, но он испытывает, и это его пугает. Он наблюдает, как правильно, отточенными движениями Штоллен укладывает Макса в постель и осознаёт – у профессора есть ребёнок. Или был. Мысль отдаёт горечью, и Котёл прикрывает дверь спальни, снова направляясь в комнату. Усаживается рядом с задумчивым профессором и решается: – У тебя был ребёнок. – Да. – Что случилось? – Она умерла. Котёл напрягается, вспоминая, как говорил уже Штоллен сегодня эту фразу. – Ты поэтому тогда… – Да. – Мне жаль. Штоллен фыркает тихо, пряча лицо в ладонях, и Котёл его понимает. Ничего не значащая фраза, но он не знает, что ещё сказать. Поэтому доверяет не словам, а действиям. Руку аккуратно протягивает и касается пальцами чужой щеки, прося поднять лицо. Приближается, касаясь губами губ утешающе, ласково, и охает, когда его в ответ опрокидывают на старый скрипучий диван, сминая рот едва ли не грубо, но не отстраняется, позволяя целовать себя так, как нужно Штоллену. Тот прижимается, жмурится болезненно и просит на выдохе: – П-пожалуйста, ты можешь…просто… Он не договаривает, вместо слов прикусывая чужую шею, и Котёл выдыхает, одним движением меняя их местами. Прижимает к старенькому покрывалу, сминая худые бока ладонями, и всё равно слабо улыбается, смотря в покрасневшее лицо напротив: – Значит, Валентин? Валя. Штоллен кусает губы, отводя взгляд. Глаза его блестят, когда он кивает и слабо спрашивает: – А ты?.. – Константин.

***

Штоллен просыпается медленно. Потягивается лениво, впервые за много месяцев ощущая себя действительно отдохнувшим, и открывает глаза. Замирает тут же, смотря на желтоватый потолок, и оглядывается, выхватывая краем глаза небольшую комнатку, заставленную старым креслом, скрипучим диваном и небольшим столом, заваленным какими-то книгами. Квартира Котла. Он вчера заснул здесь и благополучно проспал до самого утра. Без кошмаров и необъяснимых подъёмов среди ночи. Странно. Рассветное солнце заливает комнату оранжевым светом сквозь занавески, и Валя щурится немного, вспоминая, что вчера разбил свои очки в той школе. От воспоминаний мороз идёт по коже, и он морщится. Ужасный день, который закончился очень даже хорошо. Припомнив жаркие поцелуи и крепкие объятия, Штоллен улыбается. То, что Котёл притащил его домой, очень греет душу, но ему здесь не место. Нужно исчезнуть. Валя поднимается, бесшумно натягивая аккуратно сложенный на спинке кресла халат, и подходит к окну. Открывает, собираясь незаметно выскользнуть на улицу, и застывает при звуке открывшейся позади двери. – Дядь Валь? Мальчишеский голос удивлённо звучит за спиной, и Штоллен, вздохнув, оборачивается. Макс, уже переодетый из пижамы в просторную футболку и шорты, округлившимися глазами смотрит на него. Спрашивает тихо: – Вы хотите убежать? Валя опускает плечи, присаживаясь на подоконник. Руку впутывает в собственные волосы, ероша их. Врать мальчику совсем не хочется. – Да, Макс, я бы хотел уйти. – Почему? Вам у нас не нравится? Макс подходит ближе осторожно, смотрит снизу-вверх тёмными печальными глазами, и мнёт в кулачках подол длинной футболки. Он выглядит грустным, и Штоллен поджимает губы. Расстраивать ребёнка с самого утра в его планы точно не входило. Потому он спокойно и тепло отвечает: – Нравится. Тут очень уютно. – Тогда почему? Это из-за меня? Я знаю, что иногда могу слишком много разговаривать. Простите, если я вам надоел, вы только скажите, и я перестану сразу же… – Так, ну-ка стой. – Штоллен присаживается на колено, чтобы быть на одном уровне с мальчиком, и успокаивающе касается ладонью худенького плеча. – Что это ещё за глупости такие? Тебе кто это сказал? Папа? Котёл не выглядит человеком, который будет говорить подобное собственному ребёнку, но Валя спрашивает, чтобы отвлечь Макса. Тот стоит рядом, сложив руки на груди, и смотрит куда-то в пол. – Нет, папа любит со мной говорить. Просто… я знаю, что не всем это нравится. Ребята в школе иногда, ну…говорят мне замолчать. – А ты их не слушай. Можешь говорить со мной, сколько захочешь, хорошо? Мне нравится отвечать на твои вопросы. – Правда? – Правда. Макс улыбается, почёсывая нос ладонью, и Штоллен улыбается ему в ответ. Весь его план по-быстрому смотаться в лабораторию подальше от всего этого летит коту под хвост. Макс касается его ладони двумя руками, тянет легонько в сторону двери. – Папа прислал меня звать вас на завтрак. Он готовит оладушки. – Звучит вкусно. Мальчик кивает и довольно улыбается. – Ага. Хотите секрет? Штоллен кивает серьёзно и склоняется ниже, когда Макс тянет его к себе, чтобы тихо проговорить на ухо: – Папа готовит оладушки только когда произошло что-то хорошее. Понимаете? Для вас готовит. Он хихикает тихо, обхватив предплечье Штоллена своими ручками, и Валя не может не улыбнуться в ответ. Удивительно, как у Котла мог вырасти такой солнечный ребёнок. На кухне тепло и ярко. Солнечные лучи пробиваются сквозь окна, окрашивая стены жёлтым светом, на подоконнике стоит маленькое старое радио, из которого тихо льётся какая-то песня. Щенок сидит у плиты, жалобно посматривая на копошащегося у плиты Котла, и бешено виляет хвостом, выпрашивая кусочек вкусности, но тот непреклонно не обращает на него внимания. Вот это выдержка. Котёл оборачивается, кивает коротко вместо приветствия, и снова отворачивается. В тёмной футболке и штанах, без извечных многочисленных слоёв одежды и очков, он выглядит таким…обычным. Плечи широкие, мягкие волосы, скрытые обычно под шляпой, и уверенные точные движения рук. Когда взгляд неконтролируемо скользит ниже спины, Штоллен себя одёргивает. Садится на стул, к которому его тащит Макс, неловко скрестив руки на коленях, и замирает. Он не знает, что делать. В последний раз Валя был в такой атмосфере несколько лет назад. Она тогда сидела за столом, а он стоял у плиты и пытался испечь блины. Ничего не получалось, тесто было слишком жидкое и с комками. Но ей было всё равно, она смеялась и крала маленькой ложечкой варенье из открытой банки. Встряхнув головой, Штоллен сглатывает судорожно и вцепляется в свои колени до боли, возвращаясь в реальность. В реальность, в которой Кот-…Костя выключает плиту и, пробормотав тихо «за упорство» отдаёт щенку маленькую оладушку, направляясь к столу. Становится жутко неловко. Валя вцепляется судорожно в свою чашку, не зная, куда деть руки и взгляд. Смотрит в стол, и молчание затягивается, становясь гнетущим. Ну в самом деле, Штоллен здесь лишний, кто он такой? Сбрендивший, слетевший с катушек злодей со странной мотивацией и проблемами, которые никому здесь не нужны. Он смотрит, как старательно Макс размешивает в чашке сахар, и чувствует, как ноет что-то тупо внутри. Дальше будет только хуже. Он и так уже привязался, уже позволил себе расслабиться, открыться. Непозволительно глупо. Ведь потом будет больно. Больно уходить, больно вспоминать тепло тёплого тела и поцелуи, вес засыпающего ребёнка на руках и многочисленные вопросы, на которые приятно отвечать, открывая для маленького человека целый мир. Будет больно, и Валя не хочет этого. Поэтому дожидается, когда Макс уйдёт умываться от липкого варенья на руках, и поднимается из-за стола. Котёл следит за ним, медленно вставая следом. Штоллен не хочет с ним говорить. Он бормочет какие-то нелепые благодарности и быстро уходит, выскальзывая за двери. Ему нужно в лабораторию. Нужно что-нибудь подорвать или сжечь. Нужно что-то уничтожить.