ромашки в кудрях

Если вчера тебе было очень хорошо допоздна, значит, с утра будет очень плохо. Как только Варламов открыл глаза, он ощутил все прелести этой фразы. Да, сон длиною в три-четыре часа губительно сказывается на продуктивности, поэтому Илье сегодня с трудом удавалось даже принимать стандартно-хмурое выражение лица, в связи с чем он не так сильно осуждал серую массу людей. Максим тоже ощутил себя амебой утром. Хотя в последнее время он каждый раз просыпался в таком состоянии — милые кудряшки никак не выходили из его головы и заставляли смущённо прикрывать лицо руками в три ночи из-за постыдных мыслей.

***

Илья никогда не отказывал себе в желании поспать на паре, он знал, что догонит любую программу, и ущерба сон не принесёт. Поэтому кучерявый уже мирно посапывал на первой паре-лекции по социологии, где разбирали какую-то пустяковую тему школьной программы, из-за чего становилось скучнее в три раза. Максим же, сидящий рядом с Ильёй, такую роскошь себе не позволил, он храбро боролся с желанием опрокинуть тяжёлую голову на казавшиеся удобнее любой подушки предплечья и заснуть так сладко, насколько это возможно. Кац упорно продолжал подкармливать, способствуя увеличению, свои синяки под глазами. Он разрешил себе лишь не записывать лекцию, вместо конспекта вырисовывая непонятные завитки на полях тетради. — Варламов, не могли бы вы нам это напомнить? — преподаватель явно был из тех, кто недолюбливал сонных букашек у себя на парах. Максим толкнул в бок соседа. — А? Что напомнить? — он резко поднял голову и попытался взбодриться, шлепая себя руками по щекам. — Ясно, спите дальше, — высокомерно отчитал студента преподаватель. — Максим, может, вы напомните своему товарищу? — только по одному обращению можно было понять, что Кац очень даже импонировал мужчине. — Ну, термин гуманность обозначает по-сути человечность, доброе отношение ко всему живому. Считаю, что каждый человек должен быть гуманным, это отличает нас от животных, — ответил Максим, ни на секунду не задумываясь — никакой недосып ему не помешает вовремя воспользоваться нужными знаниями из его памяти. — Правильно, да, — преподаватель оставил студентов в покое и продолжил вести пару. — Да видимо ты не устал ещё со мной отдыхать, — выдохнул проснувшийся Илья. — Значит, сегодня собираемся позже обычного. — Что ещё ты придумал? — Спросил Кац, поднимая брови в удивлении. — Кое-что достаточно обыденное: то, что мы делаем очень часто, но не наслаждаемся этим в полной мере, — максимально загадочно попытался ответить Илья, чтобы заинтересовать своего соседа по парте. — Надеюсь, ты уже мечтаешь об этом. — Так и есть… — смутился Максим и опустил глаза.

***

— Думаешь, это хорошая идея? — Максим честно старался не показывать, что очень боится нарушать закон, даже если данную шалость товарищи полицейские обычно пропускают мимо ушей. — А что, для тебя время детское или слишком холодно? — Варламов ухмыльнулся и продолжил лезть вверх по лестнице, чтобы дотянуться до люка-выхода на крышу. Наконец, он дёрнул ручку и… — О, это победа! — Илья поднял дверцу, которая тут же разразилась ужасным скрипом на весь подъезд хрущевки, и быстро вскарабкался на крышу. — Черт! Даже выбора не оставил… — прошептал возмущаясь Кац, думая, что шум крыши перекроет его боромотание. — Не бубни, а дуй сюда лучше. Тебе понравится, — будто голос сверхъестественного существа, донёсся голос Ильи свыше, и Максим поспешил на лестницу, опасаясь каждого лишнего шевеления. Да, кучерявый был прав, Максиму понравилось абсолютно всё: загадочное звёздное небо, свежесть, что омывала лица, пока они, казалось, возвышались над всем городом, прохладный воздух, обжигавший лёгкие, великолепный обзор с одной стороны на парк, с другой — на десятки панельных домов — эстетика России. По крыше ходить было страшно, от этого чувства ноздри Максима расширялись чуть сильней обычного, пытаясь захватить как можно больше воздуха, чтобы успокоить сбившееся с ритма сердце, а нос его даже покраснел от прохлады. Илья, в отличие от него, не останавливался и звал своего компаньона уже в какое-то другое место, поторапливая. — Я не смогу это перепрыгнуть, Илья! — чуть ли не в панике Кац посмотрел на щель между двумя крышами, почувствовал, как сердце больно ударило по грудной клетке, словно пытаясь подтвердить вышесказанное. — Я тебя поймаю! — Илья раскрыл свои огромные объятия, показывая, что готов ловить своего маленького птенца, который ещё не научился летать. Если посмотреть объективно на расстояние между двумя крышами, то Максим вполне мог перешагнуть его, сделав один широкий шаг, но…девятый этаж нагонял страх. Он смотрел на Илью и искал поводы развернуться и уйти, сказать, что у него куча дел на вечер. Но на самом деле понимал, что он безумно хочет на ту сторону, хотя бы узнать что ждёт его сегодня. Варламов не останавливаясь проговаривал какие-то мотивирующие фразы, побуждая Максима сделать шаг навстречу, но тот так и оставался в прострации. — Макс! Я хочу тебя видеть на этой стороне! — резко Илья из коммивояжера* превратился в типичного хмурого, недовольного Варламова, и это сработало — секунда и… Он почувствовал, как в него врезается костлявое тело, которое чуть не повалило его, однако массы явно не хватало. Максим вжался в кучерявого всем естеством, вжался, как в своего спасителя от только ему известной опасности. Илья начал отстраняться, чтобы пойти дальше. — Стой. Дай мне отдышаться, — Кац снова притянул к себе Варламова: только после этого тот заметил частое сердцебиение Макса. Илья все больше убеждался в своем сравнении Максима с вылупившемся птенцом. Относительно других животных они рождаются самостоятельными, но все равно до последнего зависят от родителей. Кац тоже самостоятельный. До определенного момента. А ещё порой растрёпанный, как птенец. Да и нос на клюв похож, но это Илья уже увлекся своими сравнениями. У Максима пошли мурашки по спине, когда он почувствовал огромные и теплые руки Варламова у себя под расстёгнутой курткой. Это действие показалось до дрогнувших от наслаждения коленей правильным Максиму, но абсолютно странным и непривычным — Илье. Однако объединяли чувства парней небольшие «электрические» импульсы, которые прошлись по телам обоих, заставив непроизвольно замереть в попытке продлить момент. Кучерявый начал медленно, словно боясь, что его укусят за это, водить рукой по спине, вырисовывая геометрические фигуры. И это немного напрягло Максима, сконцентрировало все нервные окончания на местах прикосновений. — Черт, извини, — он отстранился и прикрыл рукой свое лицо, которое точно порозовело. — У меня ужасные вещи в голове, — Илья нервно сглотнул, он тоже не отличался чистотой мыслей. «Кац такой теплый и его приятно прижимать к себе…может…его и вжимать в кровать будет… Блять! Прекрати об этом думать!» Но на самом деле чернота мыслей Варламова заключалась в другом.

***

Плед, крыша, круассаны. Открытое звёздное небо над головами, где-то виднеется «ковш», где-то — «кассиопея», в далеке можно разглядеть только хвост «дракона». Лежать — слушать тихие размышления Максима обо всем; пялиться — мечтать о новых галактиках; жевать — вспоминать вкус печенья и покера. Илья находился в прострации, его тело казалось то слишком лёгким, то слишком тяжёлым. Легкое прикосновение к кончику пальца вернуло его в реальность. Кац уже не обсуждал вслух свои будущие проекты, делясь планами с Ильёй. Он старался нежно вложить свою ладонь в руку спящего, как Максим подумал, Варламова. Кучерявый ни одним мускулом не дёрнул, лишь немного сжал ладонь Макса, давая тем самым разрешение на продолжение. Кто бы знал, насколько сильное было желание Каца повернуться к Илье, чтобы снова рассмотреть веснушчатое лицо, почувствовать его запах — карамель, ромашки и старые фильмы ужасов.