ромашки в кудрях

Вчера, придя домой, Максим обнаружил в своем кармане записку «понедельник. 14:35 в каморку». Воскресенье это предпоследний день их недели, и Макс теперь безумно волновался. Если первые дни он ждал, когда все закончится, и этот надоедливый Варламов спокойно отпустит его, то сейчас все кардинально изменилось. Как же сильно Кац боялся конца этой недели. «Что же мой кучеряшка приготовил на завтра? Стоп. Мой?!» Он все ещё удивлялся своим нежным мыслям по отношению к Илье, но на подсознательном уровне понимал, что уже иначе быть не может, и он провалился в эту смертельную яму чувств окончательно, бесповоротно. И ему уже было все равно на все свои обещания, данные совершенно недавно. У него цвело всё нутро — он уверен, рентген бы показал ромашки, бурно растущие сквозь его грудную клетку, и бабочек, безустанно порхающих огромными крыльями, в животе и за ребрами. И именно из-за этих чувств он не мог ни спать, ни есть, а одни лишь мысли о Илье вызывали смущение, медленно переходившее в ломку: Илья был ему необходим. Он предполагал, что изоляция от социума аукнется ему резкими привязанностями и гиперчувствительностью, но он абсолютно точно не знал, что станет настолько сентиментальным. Чувства заполняли его до краев, мешая свободно дышать.

***

В отличие от Максима, Варламов не ждал следующего дня от слова совсем. А причиной бешеного сердцебиения был лишь животный страх. «А вдруг не получится?» Он целую неделю ходил с мыслями о компьютерном классе, его новом 3д проекте, но совершенно не задумывался о цене своего поступка. До недавнего времени. Сможет ли он решится на эту авантюру и дойти до конца? Всем известно, что люди в предвкушении получения желаемого способны согласиться на многое, но осознание реальности и необратимости того, что они собираются сделать, многих ставит в тупик, где им приходится выбирать между собственной совестью и успешным достижением заветной цели. Варламов представил, как заключением этой недели становится растекающаяся по лицу Каца побелка; сначала непонимание Максима, а потом, из-за дикого хохота на заднем плане, резкое осознание, что Илья всё время просто врал и использовал его ради своей выгоды, наживался на нем, заставил чувствовать себя важным и живым, чтобы потом бросить, как ненужную игрушку, которая надоела и потеряла свою ценность. «Черт, больно.» Сердце пропускает удар, грудь сдавливают металлические тиски – заставляют схватиться за стул, чтобы удержаться на ослабевших ногах. Ком в горле – Илья растирает кожу на шее в попытке успокоиться. «Нет, я не мог.» Он вспомнил холодные руки Каца, которые грел на улице после покера, пока они ждали автобус. Он бы хотел коснуться их ещё раз. Он бы хотел вновь прижать к себе хрупкое тело, как тогда, на крыше. Илья очень бы хотел, чтобы его новой привычкой стало поправлять непослушные, слегка вьющиеся волосы Максима, а их обсуждения грамотного планирования городов, да чего угодно на самом деле, – ежедневным ритуалом. «Нет, я не мог в него влюбиться!» Варламов ударил кулаком по столу, скрипя зубами и отгоняя все эти образы, непрошено и нежданно возникшие в его голове. Проблема была в том, что на смену им пришли другие: встревоженный Кац, вышедший из туалета котокафе, и он же, мирно спящий на подушке Ильи, которой тот прикрывал наготу. «Хочу видеть только его улыбку.» Он сполз по шкафу вниз, встречаясь с холодом пола, запустил руки в волосы, сжал их в кулаки и болезненно оттянул, будто стараясь выбить из головы всю эту дурь. Но лишь больше запутался в себе и почувствовал, как слезы выступают на нижнем веке, а глаза теряют фокус: все плывет, искажаясь из-за пелены влаги. «Я влюбился в парня.»