Пикетные заборы

Его губы опускаются к ее шее, теплые и влажные, когда он произносит слова возле ее кожи. — Я хочу, чтобы у нас родился ребенок. Она все еще лежит на нем, ее бедра дрожат в их неистовых качелях, когда слова взлетают в воздух, как выстрелы. Семь слов. Семь пуль. И каждый из них бьет ее в грудь. Когда она случайно смотрит на него, его глаза мягкие, полные надежды, от которых у нее в горле появляется комок, угрожающий задушить ее. Пальцы Джагхеда обвивают золотую полосу на ее безымянном пальце. — Мы сказали, что попробуем Беттс… <«Нет», — думает она. Она никогда не соглашалась на это, никогда не соглашалась, что позволит снова разорвать свое сердце. Она качает головой и слезает с него. — Мы должны попытаться, — мягко говорит он, не колеблясь — просто какое-то глупое представление о слепой вере, происхождение которой Бетти не имеет ни малейшего представления. — В прошлый раз… — начинает она, но внезапно останавливается при вспышке образов: ослепляющая боль, когда она сидела за своим столом, пытаясь решить это дурацкое уравнение; ее отчаянный бег в ванную в конце коридора; тяжелый удар ее тела по сиденью унитаза. Шишка в форме ребенка, когда она посмотрела вниз. — Нет… — шепчет она. Он все еще сидит на их кровати, когда она выходит из комнаты. Джагхед обнаруживает, что она смотрит в зеркало в ванной. Ее глаза остекленевшие и рассеянные, но она не плачет. Ее пальцы так сильно вцепились в раковину, что суставы побелели. Осторожно, одну за другой, он массирует их до тех пор, пока они не разомкнутся, и он сможет зашить их своим, облегчение переполняет его вены, когда на ее ладони не остается красных следов. Ее тело прижимается к его груди, плечи опускаются, голова кружится. Он вдыхает ее запах от изгиба ее шеи, а затем выдыхает, прижимаясь губами к ее коже. — Этого не будет, — выдыхает он ей в ухо, и ее характерные мурашки по коже поднимаются вместе с волосами на ее руках. — Мы этого не знаем. — Да, — говорит он, — На этот раз все будет по-другому. Бетти снова качает головой. — Я не могу, Джаг.

***

Это случается случайно. Они идут на ужин в маленькое кафе, которое она давно хотела попробовать, приберегла для особого случая. Он заказывает столик в качестве сюрприза на ее день рождения, который она планировала провести в их квартире в *Клинтон-Хилл, устроившись на диване с **том-ям-кунгом и жареным рисом. — Надень это, — говорит он ей с легкой ухмылкой, кивая в сторону красного сарафана с маленькими пуговицами спереди. Она делает вид, что надевает его, стараясь убедиться, что он знает, что на ней нет нижнего белья (ткань слишком тонкая для трусиков). Он стонет, когда проводит руками по ее заднице и ощущает явное отсутствие резинки и кружева. Они заказывают все, что она хочет попробовать, плюс графин ***темпранильо, и это вкусно. Она ест креветки с чесноком и чили прежде, чем он даже успел их попробовать, затем виновато улыбается, вытирая уголок рта маленькой белой салфеткой. Джагхед просто усмехается и говорит ей, что любит ее, и по ее животу распространяется теплое чувство, не имеющее ничего общего с вином. Как только они вернулись домой, он трахнул ее в дверь квартиры, а на ней все еще было платье. На следующее утро Джагхед слышит, как ее рвет в унитаз. Он щурится от солнечного света, проникающего сквозь белые хлопчатобумажные занавески, которые она повесила в апреле, низы которых она сшила вручную, чтобы они скорее касались деревянного пола, чем следовали по нему. Она стоит на коленях на полу в ванной, и он стягивает свежее полотенце с перил, проталкивая его под нее, чтобы у нее было что-то более снисходительное, чем жесткая плитка. Бетти протягивает руку за спину, сжимая его руку в безмолвной благодарности, прежде чем извергнуть все, что осталось в ее животе, в миску. — Я в порядке, — говорит она, имея в виду, что ему не нужно оставаться. — Я знаю, — отвечает он, протирая мочалку под струей холодной воды. Он все равно остается. Она проводит утро в постели, но к середине дня она принимает душ, и ее лицо окрашено в гораздо более здоровый розовый цвет, чем раньше. Он принимает ванну чуть позже девяти, и они лежат в ней вместе, его пальцы массируют ее кожу медленными, ленивыми кругами, которые начинаются на ее бедрах, а затем переходят к ее груди. Один раз он заставляет ее обхватить его пальцы, а затем, после того, как они вытираются полотенцем, он втыкается в нее под свежими простынями на их кровати. Никто из них не думает о влиянии ее рвоты на противозачаточные таблетки. Пока она не опоздала.

***

— Это твоя вина, — говорит она очень тихо, глядя на знак «плюс» на каждой из четырех палочек, выстроенных в линию на прилавке, голос колеблется на грани треска; глаза на грани залились слезами. Ее руки сжаты в кулаки, но ладони прижимаются подушечками пальцев, а не ногтями. Она знает, что ведет себя несправедливо. Дрожащий Джагхед, пытающийся спрятаться, напоминает ей об этом факте, но она не может найти в себе силы извиниться. Она видела, как загорелись его глаза, когда она сказала ему, что опоздала; почувствовал волнение, когда заплатил за анализы в аптеке; был свидетелем того, как уголки его губ сморщились в улыбке при первом знаке плюса (а затем при следующем, следующем и следующем). — Мне очень жаль, — шепчет он ей в лоб. Он стоит на коленях перед ней, и когда Бетти смотрит ему в глаза, она видит, что он действительно имеет в виду. Вот когда она ломается. Каким-то образом он должен оттащить ее от сиденья унитаза к себе в грудь, чтобы убаюкивать ее, чтобы он мог шептать снова и снова, что любит ее. — Мы должны были быть осторожными, — всхлипывает Бетти, — Я не хотела этого. Они оба знают, что она этого не имеет в виду: она хочет этого больше всего на свете. Это проблема. Она не признает жизнь, растущую внутри нее, словами. Она перестает пить кофе и алкоголь, и, замечает Джагхед, в их рационе явно не хватает рыбы. Он предполагает, что от запаха у нее в животе кружится, но через несколько недель она ничего не говорит. Однажды ночью он случайно кладет руку ей на живот. Он по-прежнему плоский, как всегда, но когда он закрывает глаза, она берет его руку в свою и вместо этого перемещает ее к своей груди. Обычно он не жаловался. Он не жалуется. Но слезы наворачиваются на его глаза, и он проигрывает в битве с комком в горле. Бетти думает о годах после этого. Те, которые она провела, притворяясь, что она в порядке; не говоря уже о том дне, когда Вероника нашла ее в ванной и вызвала скорую; никогда не осмеливался вспомнить, как Джагхед смотрел на нее на больничной койке. Это было легко игнорировать под бдительным оком ее мамы, которая также не хотела признавать то, что произошло. Она думает о годах, проведенных вдали от Джагхеда, где она боролась, просто чтобы оставаться над водой. А потом она думает о той ночи, когда он появился у ее двери, сжимая свою шапочку в кулаке и выглядел таким же сломленным, как и она. «Я все еще люблю тебя, — сказал он, — Я всегда любил тебя.» ****Сонограф называет ее имя, и ее ноги ощущаются как желе. Рука Джагхеда скользит по ее спине, нежно касается мягкой ткани свитера. — Я люблю тебя, Беттс, — шепчет он ей в висок, но ее рот не работает должным образом, чтобы сказать это в ответ.

***

Маленькая картина — во всей своей зернистой черно-белой красоте — находится в ящике консольного столика у двери. Он остается там день за днем, ночь за ночью, и все же Джагхед знает, что она смотрит на него. Открывает ящик, чтобы вытащить его, глядя на крошечную фигуру, отслеживая ее очертания, когда она одна и больше никого не видно. Он тоже это делает. Он ждет, пока она примет душ или в маленьком продуктовом магазине в следующем квартале, где продают только молоко, хлеб и шоколадные батончики, а затем достает фотографию их ребенка и просто смотрит. А потом, однажды воскресным утром, когда дождь хлестал по окнам, а коричневые листья превращались в торнадо из-за восточного ветра, все меняется. Бетти зовет его по имени, и он вскакивает, широко раскрыв глаза от тревоги, которую не может контролировать. Выражение ее лица не было выражением паники или боли, и когда он понимает, что она не разбудила его, чтобы сообщить, что что-то не так, облегчение переполняет его так быстро, что он не может видеть в течение пары секунд. Когда дымка исчезает, хотя то, что он может видеть, ничего нет волшебнее. Его девушка стоит перед белым зеркалом с деревянными краями, а его футболка, в которой она спит, задрана, так что она складывается в складки прямо под ее грудью. — Послушай, Джагги… — шепчет она, в ее тоне звучит что-то вроде трепета. Она слегка наклоняет свое тело, и он видит это: небольшое вздутие живота. Ее глаза сияют и сияют, и, несмотря на завывание ветра снаружи, Джагхед чувствует, что грозовые тучи рассеялись. — Иди сюда, — говорит он. Она становится на колени рядом с ним на кровати, и он тянется к ее обнаженной коже, затем останавливается, прежде чем его пальцы коснутся ее. — Я хочу, чтобы ты это почувствовал, — говорит она ему. Поэтому он позволяет этой крошечной щели закрыться, дыхание перехватывает у него в горле, когда его пальцы медленно ласкают ее кожу, улыбка непроизвольно расползается по его губам, когда он проводит большим пальцем по новой кривой. — Ты прекрасно выглядишь, Беттс. Она позволяет ему лежать в этой постели и просто держать ее до конца утра. Они разговаривают поздно ночью, когда на улице густыми, тяжелыми потоками падают снежинки. На ней его старая фланелевая рубашка поверх пижамных шорт, и он смотрит на нее так, как будто она никогда прежде не видела. От эмоций в его глазах болит все ее тело. — Я должен был это увидеть», — говорит Джагхед, а его *****адамово яблоко трясется от горя, — Последний раз. Я должен был знать. — Нет, — она качает головой, играя подолом его серой футболки, — Я сделала все, чтобы вы этого не видели. Его голос срывается, когда он говорит: «Я сделал недостаточно, чтобы понять это. Я мог бы понять это». Бетти это знает. Она не хочет, чтобы он пожалел об этом. Вместо их обычной позы для ложки, она прижимается к его груди — несмотря на неудобный угол — так, чтобы она могла держать его, пока они спят: она знает, что ему это нужно.

***

В больнице самообладание, которое он сохранял последние девять месяцев, наконец, ломается. Так много писков одновременно; так много суеты, и проводов, и движений, и… паники, — осознает он. На лицах врачей отражается паника, и внезапно он понимает, что она, должно быть, чувствовала все эти месяцы назад. Это захватывает его до такой степени, что он не может двинуться с места; даже дышать не может. А потом он слышит голос Бетти. — Все будет хорошо, Джагги. — Ты не можешь этого знать, — хочет сказать он. Мы не можем этого знать. -Ты не можешь меня бросить. — Обещаю, — она берет его за руку и сжимает. Он хочет оградить ее от резкого освещения над головой в комнате, в которую ее везут, но на самом деле все, что он может сделать, это заставить взгляд метаться между ее лицом и активностью за синей занавеской, которую она не видит. Его живот дергается, когда доктор тянет ее. «Слишком грубо», — говорит он себе, снова и снова. Вы слишком грубы с ней. Его мир останавливается, когда врач передает их<i> дочь. Она не может понять, спит она или нет. Она вялая, и ее веки такие тяжелые, но она заставляет их снова открыться, чтобы увидеть картину перед собой, пытаясь понять все это. Глаза Джагхеда встречаются с ней, и она сразу же понимает по тому, как он смотрит на нее, что это правда. — Это твоя мама, — выдыхает он крошечному свертку в своих руках. Их крошечный сверток, напоминает она сама себе. Их дочь. И снова его слова. — Мы должны сказать «привет.» Он двигается с такой точностью и осторожностью, что Бетти поражена. Он осторожно садится на край кровати и протягивает ей ребенка, обхватив ее голову маленькой бело-розовой полосатой шляпкой. Якорь, который она почувствовала в последний раз, тот якорь, который встал на место, когда он сказал ей, что любит ее много лет назад, внезапно становится сильнее. Она целует свои крошечные пальцы на руках малышки.  — Привет, милая…