Дожить до рассвета

***

На этот раз мы решили укрыться в чьём-то заброшенном доме. Магазин отпадал сразу — зияющие дыры вместо витрин и выбитые двери не давали ни малейшей надежды на защиту. Войдя в случайную квартиру, мы, как всегда, настороженно осмотрелись. Убедившись, что здесь никого нет, мы затворили дверь, ощущая леденящий ужас от мысли, что и она не станет преградой. Подперев её шаткими тумбочками и стульями, мы всё равно не чувствовали себя в безопасности. Хлипкая деревянная дверь не внушала доверия, а первый этаж казался ловушкой, хотя и давал призрачную надежду на бегство через окно. Вспоминать последний прыжок не хотелось — ноющая боль в ноге до сих пор напоминала о себе. Нам несказанно повезло — свет ещё работал, но он же и притягивал этих тварей, словно мотыльков на пламя. Пришлось снова завешивать окна и балкон простынями, скрывая жалкие лучи надежды от внешнего мира. Устроившись в этом временном убежище, мы, наконец, рухнули на старенький диванчик в зале. Квартира оказалась крохотной, всего две комнаты: зал и спальня. — Думаю, сегодня можно хоть немного поспать, — прозвучало это как несбыточная мечта. — Даже дежурить не будем? — Я взглянула на парня, который устало откинулся на спинку дивана. — Мы хорошо забаррикадировали дверь, и в округе почти никого не было, по крайней мере, целых орд. В окна им не пробраться, прыгать они, слава богу, не умеют, — он произнёс это с какой-то обречённой надеждой. Ещё бы они умели прыгать… Тогда нам точно не выжить. — Я, пожалуй, в душ, — он кивнул, и я скрылась за дверью ванной, включив воду. Чёрт, придётся мыться почти ледяной водой, только чуть тёплой… И это сойдёт. Сбросив с себя грязную одежду, я быстро забралась под душ. Холодные струи пронзали тело, заставляя дрожать и покрываться мурашками. Быстро помыв голову, я кое-как привела себя в подобие человеческого состояния и вернулась к своему спутнику. Он стоял у окна, вглядываясь в сумрак снаружи. — Вода ледяная, но хоть что-то, — я залезла в шкаф и, увидев тёплое одеяло, тут же схватила его и закуталась. Дрожь била всем телом — в квартире было ужасно холодно. Может, стоило тогда, в магазине, всё-таки взять ту куртку… — Если что, кричи, — он слабо улыбнулся и тоже скрылся в ванной. Пока он принимал душ, я решила внимательнее осмотреть квартиру, в надежде найти что-нибудь полезное: бинты, аптечку, обезболивающее. Начала рыться в тумбочках, но, увы, почти везде было пусто. Кто-то явно покидал это место в спешке, бросив всё. Открыв очередной комод, я, наконец, нашла лекарства. О, это уже лучше. Так, нужен антисептик, бинты и обезболивающее. Может, ещё что-нибудь пригодится, но я плохо разбиралась в лекарствах. Ирония судьбы — родители врачи, а я никогда не хотела пойти по их стопам. Даже химию и биологию в школе терпеть не могла. Сейчас, как никогда, мне нужны были знания медика, чтобы помочь, если кого-то поранят. Снова я с горечью сожалела о своей беспечности. Почему я не училась лучше? И физкультуру прогуливала, думала, это никогда не пригодится, а тут такое… — Обезболивающее? — Я вздрогнула. Только сейчас я заметила Марка рядом с собой. Он подошёл так тихо, что я даже не услышала, хотя, наверное, просто слишком глубоко погрузилась в свои мысли. — Пригодится, прихвати. — Знаю, — я бросила в свой рюкзак всё, что нашла. Немного, но уверена, кому-то это точно понадобится. — Я голодный, пойдём поедим, — он двинулся в сторону кухни, и я, словно привязанная, поплелась следом. У газовой плиты я с удивлением отметила, что газ ещё не кончился. Заглянула в холодильник и тут же пожалела об этом. Там, казалось, скончалась целая колония мышей, а смрад от испорченных продуктов душил и выворачивал наизнанку. А ведь я размечталась приготовить что-нибудь… Но, стоп! Мивина! Хоть какое-то подобие нормальной еды после этих проклятых батончиков и хлебцев. Достав из сумки две заветные пачки, поставила чайник. Обернувшись к нему, увидела, как он, слегка отодвинув простыню, оценивает обстановку за окном. Боже, я ведь почти ничего о нём не знаю… — Сколько тебе лет? — выпаливаю я первое, что приходит в голову. Глупо, наверное. — Двадцать один, — он нервно постукивает пальцами по столу. — Где ты был до того, как это началось? Тоже на площади, как и все? — Я завариваю мивину, накрываю тарелкой, осталось совсем немного подождать. — С чего вдруг столько вопросов? — Да просто подумала… — Что подумала? Что стоит узнать его получше? Это безумие. Каждый из нас может умереть в любую секунду. Не важно. Видимо, он не хочет вспоминать. Наскоро перекусив, мы обошли квартиру, убедились, что всё заперто, и приготовились ко сну. Легли в комнате, к счастью, с двумя кроватями, стоящими друг напротив друга. На полке заметила фотографии. Потянулась к ним, рассматривая семейный снимок. Семья с двумя дочками-близняшками, такими похожими друг на друга. Судя по пейзажу, пикник на природе. Все улыбаются, такие счастливые. Живы ли они сейчас? Аккуратно ставлю фотографию на место и с тяжёлым вздохом валюсь на кровать. Она удобная и мягкая, совсем не то, что холодный пол магазина… В голове роятся тысячи вопросов, на которые нет ответов. Почему это произошло? Когда? Почему армия не смогла остановить этот кошмар? Как вышло, что зомби из фильмов и сериалов, которые мы так любили смотреть, вдруг стали реальностью? И что делать дальше, если родителей нет дома? Если их там больше нет? Слышу движение на соседней кровати и поворачиваю голову. Он сидит, достаёт из рюкзака пачку сигарет, прикуривает, держа в руке пепельницу. — Можно? — тихо спрашиваю я. Иногда сигарета может хоть немного успокоить разбушевавшиеся нервы. Он протягивает мне одну, и я сажусь на пол, прислонившись спиной к кровати. — Что там случилось? На площади? Ты там была? — тихо спрашивает Марк. Я делаю затяжку и выпускаю дым в потолок, наблюдая за причудливыми узорами. — Всё произошло мгновенно. Нас прямо из школы военные привезли на площадь. Сказали, эвакуация или что-то в этом роде, толком ничего не объяснили. Мы приехали туда всем классом, потом я отстала от них. Военные кричали, что нужно пройти тест на вирус, что мы все чем-то заражены. Все возмущались, народ был в ярости. А потом… — В голове всплывают обрывки той жуткой картины. — Потом в толпе начались крики, военные начали палить по всем, по людям и не-людям… Зомби, — поправляю я себя. — Я видела, как какую-то женщину просто рвали на части. Толпа запаниковала, началась вакханалия. Стрельба, зомби, море крови. В общем… — Ад, — заканчивает он за меня. — Разве тебя не эвакуировали? Или к вам так и не добрались военные? — Не успели… — Он бросил взгляд в окно, и в его глазах мелькнула тень. — Я, как обычно, после второй пары решил забежать в общагу, а там… хаос. Все бежали, кричали, твердили, что парень из 118-й сошел с ума и пожирает людей. Я не верил… пока сам не увидел. Едва успел схватить портфель и вылететь из общаги, как приехали военные. Сказали, что эвакуируют, а другие пойдут зачищать. Я не поехал с ними… Сердце рвалось к другу, в детдом. Но я опоздал… — Голос его дрогнул. — Я там вырос, знал почти всех ребят… Они… все обратились. Не знаю, как, но все до единого. — Мне так жаль… — Я опустила взгляд, раздавленная его болью. Он вырос в детдоме… Каково это — не знать родительской любви? Я не представляю… Я росла в тепле и заботе, никогда не задумывалась, как живут без семьи, там, в детдоме. — Я все же нашел друга, но он был укушен. Мы рванули в первый попавшийся дом, забаррикадировались. Военные тоже бежали, хватали здоровых людей в машины и уносились подальше от этого кошмара. — Он обратился? — К сожалению… — Он коснулся волос, и я заметила, как потемнели его карие глаза, в них плескалась пустота и отчаяние. — Сначала вроде все было нормально. Мы решили, что если обработать рану, все обойдется. Я начал поить его антибиотиками, но у него поднялась температура, сбивать ее не получалось. Он сгорал изнутри. А потом он уснул… уснул и проснулся зомби. Я… не смог его убить. Просто ушел, оставив его за запертой дверью… — Он винил себя, я видела это. — Не вини себя, — я положила руку на его колено, пытаясь хоть как-то облегчить его страдания. — Ты бы не смог ему помочь. Мне очень жаль. — Он обратился всего за двенадцать часов, может, чуть больше. — Значит, если тебя укусят, начинается жар? — Галлюцинации, жар, рвота, — добавил он, — все самое страшное, что только может случиться. — А от царапины? От царапины можно заразиться? — Если это так, то все гораздо хуже, чем я думала. — А пена? Пена изо рта у него не шла? — тут же спросила я, вспоминая ту маленькую девочку в столовой в школе. — Не помню… вроде бы нет, — он нахмурился. — К чему этот вопрос? — Да так, не бери в голову, — в окнах блеснул свет фар, и мы оба насторожились. — Пригнись, — шепчет он, и нас словно током прошибает: хватаем портфели, готовые бежать без оглядки. Но вдруг… вдруг это спасение? Сердце робко надеется. Крадусь к окну, выглядываю. На площадке — пара машин. — Может, это помощь? — Сомневаюсь, — глухо отзывается он. И мы видим, как из машин вываливаются люди. Мужчины. С автоматами наперевес. — Чисто, будьте начеку, — бросает один. Они окружают машины, осматриваются. О чем-то переговариваются. Один, старше остальных, держит в руке оружие. Байкерская куртка, черная борода… На бандита похож, честное слово. Доверия — ни на грош. — Может, они помогут? У них машины! Попросим подвезти, — шепчу я, но Марк шикает, призывая к тишине. Не понимаю… Почему мы медлим? Ведь там люди! Живые! Они могут нам помочь! — Марк… — Он тянет меня за руку, заставляет пригнуться, когда те начинают шарить фонарями по окнам. — Я не понимаю… — шепчу я в отчаянии. — Не думаю, что эти парни горят желанием нам помогать. — Но мы даже не спросили! — И тут до нас доносится громкий разговор. Мы высовываемся из укрытия, Марк приоткрывает окно, чтобы лучше слышать. — Помогите, пожалуйста! Помогите добраться до безопасного места! Вы ведь военные? — У машин стоит молодая пара, такие же, как и мы, затаившиеся в квартирах, ждущие чуда. Подходит дедушка с молодым парнем. — Конечно, поможем, — отвечает один из мужчин. И сердце наше чуть не выпрыгивает из груди. — Но за помощь надо платить. У нас тут лагерь неподалеку, там безопасно, много людей. Нужна провизия. У вас есть? — Выжившие переглядываются и показывают свои рюкзаки. — О, тушенка! Неплохо! Шикуете, — один из бандитов кидает банку тушенки товарищу, и те присвистывают. — Ладно, кидайте рюкзаки в багажник. Мы должны проверить, не заражены ли вы. — Нет! Конечно, нет! — тут же восклицает женщина. — Прошу вас, отвезите нас в безопасное место! Мы все это время сидели дома, мы не заражены! — Я вижу, как двое мужчин обходят просителей, окружают их. — Но все же мы должны убедиться. — Послушайте… — вмешивается старик. — Мы правда не заражены. — Ладно, ладно, верим, — бородатый в кожанке кивает своим, и в ту же секунду воздух взрывается от выстрелов. Оглушительные раскаты пронзают тишину, и я падаю на пол, не в силах осознать происходящее. Хочу кричать, но Марк зажимает мне рот. — Тише, если не хочешь быть следующей, — шепчет он, и я нервно киваю, всхлипывая. Слезы текут ручьем, и я стараюсь дышать как можно тише. Они убили их. Просто расстреляли, как животных! Как же так? Мы же люди! Мы должны держаться вместе во время апокалипсиса, помогать друг другу выжить… Хотя… Может, они так и делают? Выживают за счет других… — Будем осматривать квартиры? — Не к чему. Этого достаточно. — А может, зря мы её? Повеселились бы… — доносится пьяный, развязный хохот мужской стаи. — Ты и в час апокалипсиса членом мыслишь, — отрезает другой голос. — Ну а что? Выживание выживанием, а секс по расписанию… — Меня словно окатили ледяной водой. Неужели это правда? Просто убили… Сквозь пелену ужаса слышу рев мотора, вижу хищный блеск фар. Они уезжают, оставляя за собой лишь смерть и отчаяние. — Ублюдки… — выдыхает он, а я не могу сдержать рыдания. Слёзы градом катятся по щекам, я судорожно пытаюсь остановить их рукавом кофты. Зачем? Зачем они отняли жизни у невинных, полных сил людей? — Хватит плакать. Они тебе не друзья, чтобы так убиваться, — говорит Марк, бросая рядом со мной свой рюкзак и садясь на пол. Я всё так же сижу, раздавленная горем, и безуспешно пытаюсь унять дрожь. — Но они ведь… они просто хотели… Как они могли? Они же не звери… Они просто… — Марк с силой выдыхает, словно сдерживая крик. — Недолго ждали, чтобы вся эта гниль вылезла наружу. Нет больше законов, нет правил. Каждый творит, что хочет. Вся мразь радуется апокалипсису, потому что некому их наказать. Они будут выживать за счёт других. Надо бежать из города, и как можно скорее. — Он бросает на меня мимолётный, но пронзительный взгляд. — Боже, прекрати лить слёзы! Скажи спасибо, что на их месте — он кивает в сторону окна — не мы! Соберись! Запомни: теперь есть только одно правило — умри или выживай. Делай всё, чтобы остаться в живых. — Он осторожно касается моей руки, словно боясь обжечь, тяжело вздыхает и тянет меня на себя. — Так что хватит реветь. Ложись спать. Завтра мы будем уже недалеко от твоего дома. — Я утыкаюсь лицом в его чёрную толстовку, отчаянно пытаясь успокоиться, собрать осколки мыслей, переварить его слова. И понимаю, что он прав. В каждой его фразе — горькая, безжалостная правда. От нашего мира почти ничего не осталось. Вся гниль вылезает наружу и убивает всё светлое и чистое. Он кладёт подбородок мне на макушку. — Я доведу тебя до дома. Надеюсь, там будет безопасно. — Я киваю, не в силах выдавить из себя ни слова, и вытираю остатки слёз. Там должно быть безопаснее… — Спасибо, — шепчу я, благодарно кивая ему. Всё-таки он не такой уж и плохой, не такой холодный, а тёплый.