Дожить до рассвета

***

      Следующую целую неделю мы усердно занимались в спортзале, вместе с одноклассниками, чтобы хоть как-то поддержать угасающую надежду на нормальную жизнь. Даже хрупкая Полина и вечно недовольная Эля, казалось, поддались всеобщей обреченности и согласились изматывать себя тренировками. В редкие минуты затишья мы вяло перебрасывали волейбольный мяч, скорее от отупляющей скуки, чем от желания развлечься. А когда орды ходячих слишком близко подбирались к школе, мы замирали, тихие, как мыши, в ожидании, пока эта волна смерти схлынет.       Недели пролетали с неумолимой скоростью света, а рана Марка затягивалась с удивительной быстротой, словно на собаке, что меня порой изумляло. Швы были сняты, и теперь красовался огромный, уродливый шрам — безмолвное напоминание о пережитом. Что ж, главное — ногу удалось спасти. И пусть я не медик, знания, которые вложила в меня мама, оказались бесценными. Несмотря на то, что школа была превращена в крепость, мы ежедневно обходили первый и второй этажи, выискивая малейшие неполадки. Школа — лабиринт, и ненужные ходы были заколочены, чтобы не затеряться в ее бесконечных коридорах.       Порой казалось, что толпы зомби, словно звери, чуют наше присутствие и рыщут вокруг школы. Честно говоря, я каждый день наблюдала за ними, но не ради удовольствия лицезреть их обглоданные лица и изуродованные тела. Я отчаянно искала в них проблески человечности, пыталась понять их природу, предвидеть их действия, понять, почему они сбиваются в стаи, словно лани… Хотя нет, ланями их назвать было кощунственно. Скорее — хищники, затаившиеся в ожидании добычи.       И еще… Боже, как же я мечтала сбежать из этого проклятого места! Вернуться домой… Я знала, что наше пребывание здесь с Марком временно, пока он не окрепнет и не залечит ногу, чтобы, как он выразился, не подвести меня. И, странно, несмотря на недолгое знакомство, он казался мне ближе и надежнее всех остальных. Может быть, потому, что мы бок о бок выживали почти две недели? Или потому, что мы часто разговаривали по душам? Одноклассники же пребывали в апатии. Эля каждый день закатывала истерики, демонстрируя свои капризы, словно вокруг не бушевал всемирный апокалипсис. Ване было наплевать на все, и казалось, что он просто от скуки выполняет поручения и обходит школу. Я мало на него полагалась. Компанию Эдика и вовсе не хотелось вспоминать. А Женя оказался трусом, хотя и пытался казаться сильным и смелым в глазах остальных. Катя, староста класса, отчаянно пыталась нас сплотить, устраивая глупые посиделки в столовой и играя в монополию, словно это могло что-то изменить.       Эта ночь ничем не отличалась от предыдущих — обманчивая тишина давила на плечи, предвещая неминуемое. Мы словно оказались заперты в проклятом ящике, в клетке, откуда нет выхода. Дикий, леденящий душу страх сковывал меня каждый раз, когда я подходила к дверям школы и просто смотрела на них. Сможем ли мы с Марком вырваться из этого ада и добраться до моего дома? Ждут ли меня там мои родители? Живы ли они вообще?.. — Ты чего тут застыла? — грубый голос Эдика я узнала бы даже в кромешной тьме. Слава Богу, в последнее время наши пути почти не пересекались — я изо всех сил старалась избегать этого отвратительного человека. — Ничего, — прошептала я, поеживаясь. — Да у тебя сейчас такое лицо, будто ты залпом выпила лимонный сок, — а какое, интересно, лицо у меня должно быть, когда я вижу перед собой самое ненавистное существо на свете? — Как трогательно, что ты научился различать человеческие эмоции. Усмешка Эдика была полна яда, но я старалась не реагировать. Каждая его фраза — словно удар ножом, каждое слово — как плевок в душу. Я помнила прошлое, помнила его жестокость, и ненависть к нему была всепоглощающей. Но сейчас, в этом мире, где смерть ходила по пятам, даже он казался лишь жалкой тенью прежнего себя. Я отвернулась к двери, пытаясь сдержать дрожь. Страх был моим постоянным спутником, он грыз меня изнутри, лишая покоя. Родители… мысль о них была одновременно и спасением, и мучением. Живы ли они? Или тоже стали жертвами этой чудовищной эпидемии? Представлять их мертвыми было невыносимо. — Ты вечно впиваешься взглядом в эту дверь, когда проходишь мимо, что в ней такого особенного? — Ищу лазейки, уязвимые места. В нашем положении нужно быть готовыми ко всему. — Всё такая же… странная, — фыркнул он, — и до жути раздражающая. — Взаимно, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком отчаяния. Я чувствовала его взгляд, прожигающий спину, словно клеймо. Он всегда умел находить самые болезненные точки, самые уязвимые места. Ирония судьбы — оказаться в одной лодке с тем, кто когда-то эту лодку топил. Но сейчас, когда мир вокруг рушился, старые обиды казались мелочными, хотя боль никуда не делась. Она клубилась где-то глубоко внутри, готовая в любой момент вырваться наружу. Я глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь. Нужно быть сильной. Ради себя, ради родителей, ради призрачной надежды, что еще теплилась в сердце. Страх — это паралич, он сковывает и не дает двигаться вперед. Нужно использовать его, как топливо, как стимул к действию. — Мы оба изменились, Эдик, — тихо произнесла я, не оборачиваясь. — Этот мир изменил нас. И не в лучшую сторону. Свет ламп замерцал, словно объятый предсмертной дрожью, предвещая неминуемую тьму, словно в кошмарном фильме ужасов. И вот, все погрузилось в чернильную бездну, оставив школьный холл во власти мрака. Сердце оборвалось и ухнуло в пропасть. Конечно, где-то в глубине души я предчувствовала скорую тьму, но не думала, что она обрушится так стремительно. И когда Эдик грубо схватил меня за локоть, сердце рухнуло в бездну отчаяния. — Отпусти, прошу, что ты делаешь? — Просто хотел убедиться, что это не только мне свет померк, — пробормотал он. — Лучше бы только тебе, — прошипела я, отдергивая руку. — Отпусти меня, нужно найти фонарик. — И как ты собираешься сделать это в кромешной тьме? — На ощупь, Эдик! Мы не беспомощные котята, забившиеся в угол. Здесь должны быть аварийные выходы, указатели… хоть что-то! Я вырвала свою руку, чувствуя, как его пальцы, словно ледяные змеи, скользят по моей коже, оставляя мерзкий, липкий след. Развернувшись, я бросилась в непроглядную, поглощающую черноту, протягивая руки вперед, словно ослепшая. Каждый шаг отдавался болью, страх парализовал, сжимая сердце в тиски, не давая вдохнуть. Казалось, я бреду по самому краю бездны, готовая в любую секунду рухнуть в ее зияющую пасть. — Подожди, — прошептал его голос у самого уха. — Не уходи так далеко. Я почувствовала его горячее, обжигающее дыхание на своей шее, и ужас, словно ледяной вихрь, пронзил меня насквозь. Инстинктивно оттолкнув его, я вновь ринулась в темноту. — Ищи! — сорвался с губ отчаянный крик. — Просто ищи хоть что-нибудь! Не стой столбом, умоляю! — Ты невыносима! — я кожей ощутила его ярость, клокочущую внутри. Грубый захват за талию вздернул меня в воздух, мои ноги оторвались от земли. — Что с тобой, черт возьми, не так? — Это что с тобой не так? Что ты творишь?! — выдохнула я, задыхаясь от страха. Его хватка под живот казалась стальной, угрожая раздавить меня, словно хрупкую птицу. — Ты всегда, блять, против меня! Почему? Почему ты, как и все остальные, не можешь признать, что я здесь главный? Что я решаю все! — в его словах сквозило непомерное, болезненное эго. — Еще с младших классов ты была занозой в заднице! Его слова обрушились на меня, словно град камней, обнажая давние, незаживающие раны. Неужели все эти годы, все наши пересечения, все, что я считала борьбой за правду, было для него лишь подтверждением моей невыносимости, бунтом против его власти? Сердце сжалось от боли и разочарования. Я смотрела в его искаженное гневом лицо и видела, не человека, которого когда-то знала, а лишь отражение его собственных страхов и комплексов. Страх постепенно отступал, уступая место глубокой, всепоглощающей печали. Мне стало жаль его, запутавшегося в собственной гордыне, одержимого жаждой контроля. Жаль того маленького мальчика, которого, вероятно, когда-то недолюбили, не научили сочувствию и уважению. — Ты ошибаешься, — прошептала я, чувствуя, как слезы обжигают щеки. — Я никогда не хотела быть против тебя. Я просто хотела, чтобы ты видел мир не только через призму собственной значимости. Чтобы ты слышал других, чувствовал их боль. Его хватка немного ослабла. В глазах мелькнула тень сомнения, словно сквозь броню эго пробился луч уязвимости. Но тут же лицо вновь исказилось гримасой злости. — Заткнись, — прорычал он, швырнув меня на землю. — Ты ничего не понимаешь. Никогда не понимала. — И не хочу! — мой голос сорвался на крик, полный отчаяния. — Такого как ты понимать! До тебя никогда невозможно было достучаться! И не буду даже пытаться! Ты — глухая стена, и я больше не собираюсь об неё разбиваться! — Стерва! — в кромешной тьме, где страх сгущался до осязаемой материи, сложно было разглядеть что-либо, но тяжесть, обрушившаяся на меня, говорила сама за себя. Глаза, постепенно привыкая к мраку, различали его силуэт — тёмную, подавляющую громаду. — Лучше бы ты сгнила на той гребанной площади! Как вообще такая слабачка, как ты, могла выжить?! — Отпусти меня! Встань! — я пыталась оттолкнуть его, захлёбываясь в панике. Его вес, давящий на грудь, казался невыносимым. Я задыхалась не только от нехватки воздуха, но и от ужаса, парализовавшего волю. — Настя? — тонкий лучик фонарика пронзил тьму где-то позади. Голос Марка, словно спасительный колокол, отрезвил меня. Эдик вцепился в меня мёртвой хваткой, словно пытался вырвать жизнь? Его пальцы, словно клещи, больно врезались в плечи. — Марк?! — я закричала изо всех сил, чтобы он услышал, понял, где я, чтобы избавил меня от этого кошмара, от Эдика. — Марк! Грубый толчок от Марка заставил Эдика отпрянуть. В дрожащем свете фонарика, пробившем густую черноту, я увидела его лицо — искажённое злобой, безумное. В глазах плескалась такая всепоглощающая ненависть, что я задохнулась от ужаса. Неужели он действительно желал мне смерти? Как такое возможно? Как в одном человеке может уместиться столько тьмы? Марк подхватил меня на руки, и я, словно утопающий за соломинку, вцепилась в его черную толстовку. — Какого хрена? — прошипел Марк, его кулаки сжались, в глазах полыхала ярость, обращенная к Эдику. — Упали, — хмыкнул Эдик, от его слов веяло ледяным спокойствием. — Насть? — Марк обернулся ко мне, в его взгляде читалось беспокойство. — Давай просто уйдём, — мои руки дрожали, как осенние листья на ветру, я крепче вцепилась в его толстовку, словно это был мой спасательный круг. Ком в горле не давал мне вымолвить ни слова. — Что он делал? — в голосе Марка звучала неприкрытая угроза. — Да явно же не хотел её изнасиловать, она слишком страшная, — Эдик ухмыльнулся, и в его улыбке сквозила ядовитая злоба. Боже, он сумасшедший. — Марк, пошли, пожалуйста, — я потянула его за рукав, умоляя уйти. Он перевёл на меня взгляд, и его глаза, полные нежности и понимания, стали моей защитой. Услышав шорох за спиной и увидев несколько приближающихся огоньков, мы обернулись. Ребята, видимо, где-то отыскали в этой проклятой тьме фонарики. — Свет везде вырубился, — голос Жени рассек повисшую тишину, когда он шагнул вперед. — Снаружи — кромешная тьма, хоть глаз выколи, — прозвучал голос Вани, и остальные несмело двинулись за ним. — Что же нам теперь делать? — Эля вцепилась в Женю, словно утопающий за соломинку, ее взгляд метался в испуге. — Что с вами творится? — Катя окинула нас троих встревоженным взглядом, словно ощущая нависшее между мной, Марком и Эдиком напряжение. — Ничего, — прошептала я, чувствуя, как слова застревают в горле. Марк и Эдик предпочли хранить молчание. — Так что будем делать? Время-то идет… — Фонарики — не вечные. — Где вы их вообще раздобыли? — грубо рявкнул Эдик, выхватывая один у Полины, лишая ее хрупкого лучика надежды. — В слесарке, там еще пара штук валяется, — староста перевела взгляд на меня. — Насть, у тебя кровь? — Я вздрогнула, словно очнувшись от забытья, и почувствовала тепло и жжение в руке. Кровь, и правда. — Споткнулась и упала, как свет погас, ничего страшного, — как же убедительно я умею врать, когда это необходимо. Но Марк лишь сильнее сжал фонарик в руке, бросив испепеляющий взгляд в сторону виновника. — Нужно найти батарейки, свет не вечен, и свечи поищите, может, найдете, они тоже пригодятся. — План хороший, но я в этой тьме шарахаться не собираюсь! — взвизгнула Эля, давясь от страха. — Боже, хватит ныть, пошли искать! — рявкнула староста, и все, как один, двинулись в разные стороны. Марк, задержав взгляд на Эдике, пронзил его таким ледяным холодом, что даже у меня волосы встали дыбом. — Идем, — тихо сказал он, и, не отпуская его толстовку, я поплелась следом за ним.