Дожить до рассвета

      

***

      Квартира встретила меня могильным холодом прихожей. Длинный коридор хранил безмолвные следы торопливого бегства, не разгрома, но поспешных сборов. Неужели мама здесь? — Мам? Пап? — голос сорвался, пока я, словно во сне, стаскивала с ног умирающие кроссовки. — Мам! — первая комната, огромный зал, где когда-то собиралась вся наша семья. В Новый год здесь звенел смех, мама, папа, бабушка, дядя с его несносным сынишкой и женой, вереница близких друзей. Музыка, танцы, гора подарков под елкой, наша святая традиция — каждый подарок в сверкающей обертке. А сейчас… пустота. Такая всепоглощающая, что в горле встал ком, перекрывая дыхание. — Пап! — пролетела мимо застывшего Марка в свою комнату. Моя комната… все та же, яркая, фиолетово-желтая, уютная… и пустая. — Черт, ну пожалуйста… — кинулась в родительскую спальню. Может, они просто спят? Или… мертвы? Дверь распахнулась, но и там — никого. Тишина. И в кухне — ни звука. Только давящая, всепоглощающая пустота. — Черт! — ком в груди рос с чудовищной скоростью, боль душила, поглощала целиком. — Насть… — Они должны были что-то оставить! Не могли же они просто уйти, ничего не взяв, ничего не сказав! — бросилась обратно в коридор, лихорадочно шаря в шкафчиках, где хранились мамины расчески, пудры, лаки… хотя разум шептал, что это абсурд, записка не может быть здесь, она должна быть на видном месте, верно? Пелена застилала глаза, я даже не заметила, как столкнулась с Марком. — Отойди! Мне нужно найти записку, хоть что-нибудь! — Насть… — Я сказала отойди! — толкнула его изо всех сил в грудь. Марк отшатнулся, потирая ушибленное место. Жалость в его глазах сломила меня окончательно. Бросилась в родительскую комнату, голова кружилась, а перед глазами все та же проклятая пелена слез, которые не желали уходить, как бы я ни старалась. Как бы ни старалась… Бессилие. Вот что я чувствовала. Бессилие перед этой пугающей пустотой, перед тишиной, которая звенела в ушах, перед страхом, который ледяными пальцами сжимал сердце. Я опустилась на пол, прямо посреди родительской спальни, и разрыдалась. Горько, надрывно, как ребенок, потерявшийся в огромном, незнакомом городе. Где они? Что случилось? Почему просто ушли, оставив меня одну в этом ледяном склепе? И единственное, что я могла — это кричать в пустоту, надеясь, что мой голос, пропитанный отчаянием, долетит до них, где бы они ни были. Марк молча вошел в комнату и присел рядом. Не обнял, не сказал ободряющих слов — просто был рядом. И этого было достаточно. В тишине его присутствие стало единственным якорем, удерживающим меня от полного погружения в безумие. Я уткнулась ему в плечо, глотая слезы.

***

Сколько времени мы здесь застряли? Час? Два? Время тянулось мучительно, пока я оплакивала горькую правду: родителей нет. Их просто нет. И сколько бы я ни металась в отчаянных поисках хоть какой-то записки, ничего. Ни следа. Их здесь не было… Их больше нет. — Ты как? — Марк смотрел с тревогой. — А как, по-твоему, я должна быть? — слова вырвались хрипло. Глаза горели от дикой боли, словно их выжигали изнутри. Нога пульсировала, вся в запекшейся крови. — Принеси воды, пожалуйста… На кухне, в нижних шкафчиках, бутилированная. Мама всегда только такую пила. Никогда из-под крана… Зачем я тебе это говорю? — я прислонилась к родительской кровати, отчаянно пытаясь вдохнуть знакомый запах дома, но от него почти ничего не осталось. Совсем ничего… лишь тень воспоминаний. — Хорошо, сейчас принесу, — Марк торопливо ушел на кухню. Коснувшись окровавленной штанины, я попыталась приподнять ее, но спекшаяся кровь держала мертвой хваткой. Черт, как же больно! Собрав остатки сил, я разорвала ткань и увидела под ней багровые, чудовищные царапины. Мертвец поцарапал меня… он… Ха! Какая горькая ирония! В поисках родителей сама же стану одним из них… Кажется, слезы иссякли, оставив лишь выжженную пустыню внутри. Поднявшись, я побрела на кухню. Марк метался у шкафов, распахивая дверцы одну за другой в отчаянных поисках воды. — Последняя, — прошептала я, едва слышно. — Черт, я так и знал… просто надеялся, — он усмехнулся, а я прошла мимо, к столу. — Марк. — Насть, то, что их здесь нет, еще ничего не значит… — Марк. — Может, у них не было возможности добраться сюда, хаос же кругом… — Марк, да выслушай же ты меня! — Он протянул мне бутылку воды. — Бери все ценное и уходи. — Чего? — Марк, в шкафу полно еды, ключи от маминой машины на тумбочке, скорее всего, она на стоянке возле дома. Бери ее и уезжай. — Выгоняешь, не дав передышки? Вот тебе и благодарность, — огрызнулся Марк. — Разочаровалась, что их здесь нет? Я же говорил, лучше не знать, а искать убежище, а не пытаться найти то, что потеряно. Это почти невозможно. — Дело не в этом. — А в чем? В том что случилось в медпункте? Или в столовой? — Марк, чтоб тебя… я заражена! Понял? — Мой взгляд упал на окровавленную ногу. — Я заражена, Марк! Я стану одной из них, а этот дом — моя могила, ясно? Но я хочу, чтобы ты выжил! — Его глаза буравили мою ногу, словно пытаясь найти подтверждение, мольбу об опровержении. — Покажи. — Марк… — Сядь, черт возьми, и дай мне эту проклятую ногу! — Громкий крик заставил меня вздрогнуть, и я тут же опустилась на стул, стоявший за спиной. Черные глаза впились в меня, но прочитать что-либо в них было невозможно. Марк опустился на колени, и его прикосновение, даже сквозь ткань джинсов, обожгло мою кожу, словно клеймо. Он медленно задрал штанину, и в сгустившейся тишине время словно остановилось. Казалось, прошла вечность, прежде чем он нарушил молчание. Голос его был хриплым от сдерживаемых эмоций, будто в горле застрял острый осколок. — Это царапины. — Да, он меня поцарапал… этот мертвец у арки. — Но это не укус, Настя. — Но это царапины! Видишь? Глубокие! — Мы не можем знать, обратишься ты или нет… мы просто не знаем, — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельное беспокойство. — Но это оставил мертвец! — Черт, прекрати! — выдохнул он, слишком тяжело — Мы знаем, что обращаются от укусов! Но о царапинах ничего не известно! Господи… скажи мне, где в этом гребанном доме аптечка? Пока Марк искал аптечку, я судорожно перебирала в голове все, что не успела… Господи, да всего не перечислить. Слишком много. Теплые руки бережно омывали спиртом запекшуюся кровь, боль пронзала ногу огнем, и я просто не знала, что делать дальше. Как же я надеялась, что родители будут дома… Но их не было, и я отчаянно гнала от себя мысль о том, что делать, если их не окажется здесь. Боже… А еще я могу превратиться в эту ходячую тварь, и эта квартира станет моей могилой. — Царапины неглубокие, — Марк оторвал кусок бинта и начал обматывать ногу. Но физическая боль была ничем по сравнению с той, что разрывала меня изнутри. — Все равно тебе нужно уходить. — Я тебя не оставлю. — Он поднял на меня свои почти черные глаза, но я снова не могла понять, что он чувствует. Боль? Сожаление, что не смог довести меня в целости домой? — Марк… — Я не оставлю тебя! И разговор окончен, — грубо прервал он меня. Я вздрогнула от его крика и опустила голову. — Я не хочу, чтобы ты пострадал, ну как ты не понимаешь? — Да это гребаная царапина, а не укус! И мы даже не знаем, превращаются ли от царапин! Ты не можешь ничего утверждать наверняка! — Но сам факт! Что, если я обращусь? Что, если я захочу тебя убить?! Что ты тогда будешь делать?! Что?! Я не хочу, чтобы ты видел меня такой! Не хочу… — Я замотала головой. Сердце бешено колотилось, отдаваясь болью в груди, а тошнота подкатила к горлу, как только я представила, что превращаюсь… Я не хочу, не хочу бродить по улицам и убивать! Я не хочу жрать человеческую плоть! Я стану просто монстром… — Пообещай, что убьешь меня, если я превращусь. — Настя… — Я вскочила со стула и вцепилась в его толстовку. — Пообещай, черт тебя возьми! Пообещай, Марк! Я не хочу становиться этим монстром. Я не хочу причинять вред ни тебе, ни кому-либо другому! Прошу… Пообещай, Марк! — Я сильнее сжала его толстовку, тряся его за плечи. Долгое молчание резало душу острее ножа. Мне было чертовски страшно… Страшнее, чем когда я впервые вышла на улицу после начала всего этого. Страшнее, чем, черт побери, не увидеть родителей дома… — Пожалуйста… Пообещай. — Я опустила голову на его плечо, уткнувшись в толстовку. Терпкий запах миндаля ударил в нос, и я жадно вдохнула этот такой знакомый и отчасти уже родной запах. — Хорошо, я… — Он запнулся на полуслове. — Я обещаю. — Я почувствовала, как с сердца сваливается огромная тяжесть. Но страх все еще сковывал каждую клеточку тела…

***

Весь оставшийся вечер между нами повисла тишина, тяжёлая и давящая. Я потерялась в лабиринте собственных мыслей, не зная, куда бежать от надвигающегося ужаса. Благо, в баке ещё плескалась вода, и мы смогли смыть с себя липкую грязь страха и отчаяния под душем. Переодевшись в привычную одежду, я бродила по осиротевшей родительской комнате, как тень, в безумной надежде отыскать хоть какую-то зацепку в этом проклятом доме. Но какой в этом смысл? Я ведь обречена. Стоит ли вообще продолжать поиски? Сколько времени мне отпущено до полного погружения в эту кошмарную бездну? До превращения в ходячего мертвеца. Марк говорил, его друг стал чудовищем за двенадцать часов. Но его тело разрывали муки: жар, бред, тошнота. Меня лишь слегка подташнивало, может быть, от голода? Ведь мы с Марком не ели почти сутки. Температуры не было, галлюцинации не терзали разум. Неужели маленькая царапина требует больше времени для необратимого превращения? Рана неглубокая, может быть, зараза ещё не успела полностью завладеть моим телом. Возможно, мне даровано чуть больше времени, чем эти злополучные двенадцать часов? Я металась в неведении, и с каждой минутой мрак сгущался вокруг меня, голова кружилась, а тело била дрожь, словно я оказалась в ледяной могиле. Нет, жара не было, я ежечасно, в панике, прижимала градусник к коже, моля о чуде. Меня трясло от всепоглощающего страха, от беспомощности и разъедающей жалости к себе. — Насть, пойдём, тебе нужно поесть, — Марк робко заглянул в комнату. Я хотела забаррикадироваться здесь, отгородиться от всего мира, но понимала, что тогда лишу Марка возможности избавить меня от грядущего кошмара. Какая горькая ирония судьбы: человек, которого я целовала, к которому, казалось, испытывала что-то большее, станет моим палачом. — Я не голодна, — прошептала я, стоя спиной к нему, наблюдая, как багряный закат окрашивает небосвод. — Тебе нужно поесть, чтобы быть сильной. — Мозги потом буду есть, — съязвила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Прекрати этот кошмар и, чёрт побери, поешь со мной! К тому же, нам нужно найти свечи, я не собираюсь рыться в этой огромной квартире без твоего разрешения. — Это просто очередная квартира, Марк. — Это твой дом, — его тёплое дыхание коснулось моей макушки, и я невольно вздрогнула. — Зачем ты подходишь так близко? Ты же знаешь, что я заражена. — Хочу и подхожу. Ты ещё в здравом уме и, вроде бы, не пытаешься меня сожрать. — Ты вообще бесстрашный? — Его карие глаза проникали в самую душу, вызывая смятение и тревогу. — Идём поедим, — он направился на кухню, и мне ничего не оставалось, кроме как покорно последовать за ним. Еда утратила вкус дома, хотя Марк и постарался. Я даже удивилась, что он умеет готовить. — Ты умеешь готовить, — подчеркнула я, чтобы разбить тяжелую тишину, нависшую между нами. Она давила, шептала о моей скорой участи, о том, что и я стану чудовищем. — Я вырос в приюте. Там либо ешь, что дают, либо учишься готовить сам. Я выбрал второе. Несмотря на вкус, я не смогла съесть и половины. Ком в горле не давал проглотить ни куска. Тишина и напряжение казались невыносимыми. Дом, кухня… все вокруг стало чужим, словно я попала в совершенно незнакомое место. Сумерки сгустились слишком быстро. — Пойду поищу свечи, — сказала я, поднимаясь из-за стола. Кладовка была в коридоре, маленькая дверца, где хранились продукты и всякий хлам. Мы с мамой часто разбирали его, стараясь выбросить ненужное. Но папа всегда ворчал, что все это пригодится. Теплые воспоминания нахлынули волной, и я невольно улыбнулась. Подойдя к полке, я открыла старый альбом. Фотографии с моря, из путешествий, свадебные снимки родителей, мои детские фотографии… Как же я хочу, чтобы это поскорее закончилось. Найдя свечи и пару фонариков, я вернулась на кухню. Марк сидел на подоконнике. Зажигая свечи, я осветила почти погрузившуюся в темноту кухню. Открыв один из шкафчиков, я достала пачку сигарет. Отец всегда курил только дорогие. Наверное, это у меня от него. Мама всегда ворчала, когда он курил на кухне у окна. Я затянулась, глубоко, жадно вдыхая никотин. Мятный вкус наполнил все вокруг, а по телу пробежали мурашки от этого щемящего запаха, напоминавшего об отце. Подойдя к окну, я протянула пачку Марку. Он молча вытянул сигарету, и я прикурила ему. — Откроешь окно? — присев на стул у подоконника, я взглянула на еле виднеющийся огонек вдали. Неужели там кто-то есть? Неужели мы не одни выжили в этом кошмаре? Марк молча распахнул окно, впуская в кухню колкий ночной воздух, который тут же вступил в борьбу с удушливой пеленой табачного дыма. Я выпустила тонкую струйку дыма, глядя, как она тает в непроглядной ночи, словно последние надежды. — Мне страшно, — прошептала я, словно исповедуясь вселенной, боясь разбудить тишину. Я почувствовала, как напряглось его тело, словно стальная пружина. — Мне тоже, — признался он тихо. Как я могла подумать, что он не боится? Черт, он такой же живой человек, как и я, с таким же грузом страха внутри. — Но… — он запнулся, прикусив щеку, и глубокая складка пролегла между его бровей, — …я не оставлю тебя. И я… выполню обещание… — Он хотел сказать что-то еще, я видела это, но слова застряли у него в горле, словно ком. Может, не хотел говорить, может, не мог. Мне было все равно. Всякий смысл давно потерялся в этой бездне. Оставалось лишь ждать и молиться, чтобы эта проклятая царапина оказалась всего лишь царапиной, не больше.