Дожить до рассвета

***

В звенящей тишине комнаты я стояла перед зеркалом, сжимая в руке ножницы, а Марк неподвижно сидел на стуле, его взгляд прожигал меня насквозь. После недавнего обеда, сотканного из колкостей и непонятных шуток, его слова о "небольшой помощи" вдруг обрели зловещий смысл. Неужели я сама толкнула нас в эту пучину? Неужели я извращенка? Но нет, все гораздо проще. Он попросил меня отстричь его непокорные кудри. За долгие дни они отросли, превратившись в густую гриву, и теперь мешали ему. Сердце сжималось от жалости к этим черным локонам. Я не парикмахер, мои познания ограничивались лишь невинными детскими играми с куклами. Но разве это так уж отличается? Взяв в руки первую прядь, я поразилась ее мягкости. Она оказалась шелковистой и податливой, словно живая. — Ты смотришь на них с таким сочувствием, — прервал тишину его голос. — Они такие милые, — прошептала я, проводя пальцами по его шевелюре. Осторожно, стараясь не отрезать слишком много, но и избавить его от надоедливых прядей, я сделала надрез. В памяти всплыл образ нашей первой встречи – тогда его волосы были аккуратно подстрижены. — Серьезно? Я похож на барашка... — Именно поэтому они и милые. — Ты правда считаешь, что я похож на барашка? — Заметь, это ты сам сказал, — ответила я, пожимая плечами и колдуя над его волосами, бросая на него робкие взгляды в зеркале. Он сидел неподвижно, прожигая меня взглядом. — Боишься, что налысо обстригу? — Да нет, я был лысым в девятом классе, кажется. — Интересно было бы увидеть. Прошло время, прежде чем я отложила ножницы, разглядывая свою работу с тревогой. Где-то неровно, где-то, возможно, и вовсе срезала лишнее… Но, по крайней мере, теперь шерсть не будет лезть ему в глаза. – Тебя подстричь? – вдруг спросил он, прикоснувшись к своим светлым волосам. Я взглянула на свои посеченные кончики, словно оборванные когтями кошки. – Не думаю, что это хорошая идея. – Я, вообще-то, стриг ребят в детдоме. – Ага, налысо. А меня налысо не надо, боже упаси! Кстати, все хотела спросить… А ты помнишь… ну, своих родителей? – Я знала, что это некрасиво. Возможно, я бью прямо по больному месту, разрываю старую рану. Но мне было так важно узнать, почему он оказался там. Что могло произойти в этом жестоком мире, что родители оставили его? Какая трагедия должна была случиться? – Нет, – он встал со стула. – Я их не знаю и не помню. Я был еще младенцем, когда меня сдали в детдом. И я не хочу знать причину, почему они оставили меня. Нет желания ворошить прошлое, – он пожал плечами. Могла ли я сказать, что он обижен на своих родителей? Могла ли я сказать, что растеребила его старую боль? Нет. Казалось, ему действительно было все равно. Ледяное безразличие вместо боли – это пугало меня больше всего. — Что нам делать дальше? — его вопрос, словно ледяной душ, обрушился на меня. Задумывалась ли я о будущем? Нет. — Я… а есть ли смысл? Родители не оставили ни единой зацепки, ни малейшего намека на то, куда могли направиться. Значит, либо их уже нет… либо у них не было возможности вернуться домой. Искать их сейчас — все равно что искать иголку в бескрайнем стоге сена отчаяния. Вокруг кишат мертвецы, и, честно говоря… я подумывала о том, чтобы вернуться к остальным. — Ты серьезно? — Пойми меня правильно, но… может, Женя прав? Выживать вместе все-таки проще? — Они тянут нас на дно, Насть. — Но они стараются, Марк. Правда стараются. — Да, особенно Эдик! — в его голосе прозвучала неприкрытая угроза. После того, что произошло в холле школы, Марк не раз сдерживался, чтобы не пустить в ход кулаки, и его взгляд порой бросал в дрожь. — Не пойми неправильно, но у меня нет ни малейшего желания туда возвращаться. Там опасно, и нет никакого смысла оставаться. — Мы же обустроили школу, Марк. Она стала нам домом. — Насть, скоро зима, мы замерзнем в этой проклятой школе до смерти. Наши запасы не продержатся до весны. А на вылазки за провизией они не пойдут. Они трусы, Насть! — А я что, не трусиха?! — мой взгляд впился в его темные глаза. — Я такая же, как и они, но я не могу их бросить, Марк… не могу. — Черт, да ты просто… — он прикусил губу, словно боясь сказать что-то, что могло бы ранить меня, и прошел мимо, оставив меня стоять у зеркала, словно окаменевшую статую. Хотела ли я вернуться в школу? Нет, если честно — нет. Я понимала логику Марка. В школе небезопасно. Она огромная, и тепло быстро улетучивается. Мы там умрем, либо от холода, либо от голода. Но как я могу бросить своих бывших одноклассников? Да, я все так же не переношу их, но… Но что? Совесть грызет изнутри, словно голодный зверь? Только гребаные слова Жени колют мое сердце, словно тысячи крошечных иголок. Это неправильно, это просто неправильно…

***

Марк так и не появился к ужину, и мне пришлось разделить трапезу с тишиной. Наверное, он все еще носит в себе горечь нашего разговора. Утолив легкий голод, я забрела в кладовую, надеясь отыскать хоть что-то, способное разогнать тоску. Глаза растерянно блуждали среди множества вещей, пока не наткнулись на знакомый предмет, вызвавший невольную улыбку. Подойдя к полке, я взяла в руки старый кассетный плеер – мама все же не смогла расстаться с этой реликвией прошлого, хотя и грозилась выбросить его не раз. Подключив наушники, я вставила кассету с надписью "Queen", молясь, чтобы он заработал. И когда музыка хлынула в уши, я не смогла сдержать улыбки. "Кажется, Марку это понравится…" – пронеслось у меня в голове. Перебирая кассеты на полке, я задумалась, какую музыку он любит больше всего. Выбрав несколько групп на свой вкус – Nirvana, Michael Jackson и AC/DC – я направилась к его временной обители. Глупо, конечно, стучать в свою же комнату, но все же… Постучав пару раз, я несмело дернула ручку и вошла. Марк сидел за столом, склонившись над альбомным листом, и водил по бумаге карандашом. Я замерла, наблюдая за ним, словно загипнотизированная. Он был прекрасен в своей сосредоточенности. Черные, немного небрежные кудри манили своей чернотой, а темно-карие глаза казались бездонными колодцами тьмы, погруженными в свой собственный мир. Футболка отца, немного великоватая на нем, лишь подчеркивала его хрупкость. Мой взгляд скользнул по переплетениям его татуировок – вихри и завитки, странные портреты, змея, обвивающая руку, словно живая. Интересно, сколько у него их всего? И когда он начал их делать, что к своим двадцати годам их так много? – Извини, можно? – тихо спросила я, пряча кассетный плеер за спиной, надеясь на маленький сюрприз, хотя и не была уверена, что он оценит его. Марк вздрогнул и резко захлопнул альбом, отложив карандаш. Интересно, что он там рисовал? Такая реакция говорила о том, что он не хотел, чтобы я видела его рисунки. Интересно так ли он хорошо рисует? – Это же твоя комната, – ответил он. – Да, но пока она в твоем распоряжении, – произнесла я, проходя к письменному столу. Улыбка тронула мои губы. Он сидел на стуле, и я смотрела на него сверху вниз, что с его ростом случалось нечасто. – Закрой глаза. – Что? – Ну же, пожалуйста, закрой всего на пару секунд, – взмолилась я. Он тяжело вздохнул и подчинился. Его ресницы… они были такими длинными. – Только не пугайся, ладно? Он слабо кивнул. Я бережно надела на него наушники, нажала «play», и в его ушах зазвучала музыка. Марк тут же распахнул глаза, удивленно глядя на меня. Видимо, моя находка тронула его до глубины души. Старинная вещь в 21 веке, ни разу не использованная… Кассет было много, но половина групп – из 90-х, и я их не знала. Его губы расплылись в улыбке. Ему понравилось… Сердце мое забилось чаще. Я стояла напротив и тихонько подпевала песне, звучавшей в его наушниках. Английский я знала хорошо, с этим у меня никогда не было проблем. Старые наушники звучали так громко, что я слышала каждую ноту и старалась попадать в такт. – Где ты это откопала? – спросил он, снимая наушники и улыбаясь. В его глазах я увидела проблеск надежды. – В кладовой. Отец любил все раритетное и старое. Удивительно, что эта штука до сих пор работает. Мама всегда клялась, что выкинет этот хлам, но, видимо, не смогла. Отец победил. Снова… – Я оперлась о стол, чувствуя тепло воспоминаний. – Группы все английские, в стиле 90-х, но даже так… Среди этого хаоса – это как глоток свежего воздуха, если честно. – Почему ты выбрала Nirvana? – Они мне нравятся, – пожала я плечами. – Несмотря на то, что их исполнитель был наркоманом. – Ну, он достиг своего. Он хотел быть легендой и остался ею, – Марк взглянул на кассету. – Ведь даже в 21 веке его слушают, и даже во время зомби-апокалипсиса, как бы глупо это ни звучало. – Думаю, Курт Кобейн в могиле от этого хаоса перевернулся, – с легкой усмешкой ответила я. – Как и все остальные, – поддержал он. Мы посмеялись в унисон. Все-таки я смогла немного развеселить его и снять напряжение, повисшее между нами после дневного разговора. – Ладно, я пойду, – прошептала я, чувствуя, как сумерки неумолимо сгущаются. Не хотелось снова жечь скудные запасы свечей. Каждый луч света был на вес золота, каждая ночь – вынужденная экономия. Как только город погружался в объятия тьмы, мы засыпали, а с первыми лучами солнца просыпались, не зная, куда идти и что нас ждет впереди. – Останься, давай послушаем вместе? – Марк коснулся моей руки, и, несмотря на прохладу комнаты, его прикосновение отозвалось теплом в моей душе. Я кивнула, и мы перебрались на кровать. Он поделился наушниками, и мы устроились поудобнее под теплым одеялом. В ушах зазвучал голос певца. – Как же я мечтаю хоть раз побывать на настоящем концерте… – Ты ни разу не была на концертах? – Ни разу. У меня с подругами всегда были разные вкусы в музыке, не с кем было пойти. – Если бы всего этого не произошло, я бы с огромным удовольствием сводил тебя, – его теплое плечо касалось моего, и это простое прикосновение согревало меня. Как же хотелось, чтобы он снова обнял меня со спины, подарив чувство защиты и тепла, в котором я так нуждалась. Но я не решалась сделать этот шаг. Веки налились тяжестью, и я невольно закрыла глаза под тихие слова песни: "With the lights out, it's less dangerous…"

***

Тёплые лучи солнца ласково коснулись моего лица, но, если честно, пробуждение казалось почти невыносимым. Вернуться бы в прошлое, туда, где ещё не случилось того, что терзает сейчас, раствориться в нём без остатка… Тёплое дыхание на макушке заставило веки дрогнуть и, неохотно, разомкнуться. Марк лежал непозволительно близко, обвивая мою талию крепкими руками. Я уткнулась лицом в его грудь, рассматривая чернильную татуировку гордого орла, выбитую на его коже. Когда он успел снять футболку? Лёгкое движение, и я ощутила, как моя нога оказалась в плену между его. Его рука нежно поддерживала мою голову. Кассетный плеер был отброшен куда-то в сторону. Неужели я уснула первой? Неужели я прильнула к нему во сне, ища защиты и тепла? Боже, как же это приятно… Разрушать этот хрупкий, нежный момент не хотелось совершенно. Положив руку поверх одеяла на его талию, я прижалась ещё ближе, вдыхая его аромат, пытаясь запомнить его. Его рука скользнула по моей спине, невесомо коснувшись шеи, и по телу разлилась волна трепетных мурашек. – Так ты не спишь? – прозвучал тихий, сонный голос, вырвавшийся из самой глубины его груди. – Сплю… – прошептала я в ответ, улыбаясь сквозь полусон. – Как ты догадался? – Мурашки выдали, – его слова окутали меня теплом, словно мягкий плед. Я не хотела прерывать эту связь между нами, такую хрупкую и драгоценную. – Предатели, – пробормотала я, нехотя приподнимаясь на локтях. Мои волосы упали на его лицо, и я невольно залюбовалась карими, теплыми глазами, в которых утонула. В памяти всплыл поцелуй в медпункте, и щеки мгновенно вспыхнули. Я села на кровати, сонно протирая глаза. – Эммм, вода заканчивается… Нужно что-то делать. Еды полно, а вот с водой беда… – Нужно сходить в магазин, – от этих слов по телу пробежала ледяная дрожь. При одной мысли о тех тварях, что скрываются снаружи, хотелось провалиться сквозь землю. – Я сам схожу. – Ты серьезно думаешь, что я отпущу тебя одного? – возразила я, чувствуя, как страх сковывает сердце. – Даже не думай об этом. Да, я, может, и не могу прошибать мозги битой, как ты этим мертвецам, но четыре руки лучше, чем две. – Тогда нужно собираться. И еще… было бы хорошо очистить этажи от зомби, если они там есть. Чтобы потом можно было возвращаться в подъезд, не боясь, что в лестничном проеме нас поджидает один из них. – Ты прав, – его слова отозвались во мне болезненным уколом. Это было логично, необходимо сделать это раньше. Но тогда нам нужно было время, чтобы восстановиться. – Пойду соберусь. Собравшись в спешке, я схватила рюкзак побольше, чтобы вместить драгоценную воду. Заплела тугой хвостик, словно пытаясь усмирить бурю, бушующую внутри. Встретившись с Марком в коридоре, я заметила биту в его руках, и невольная дрожь пробежала по телу. Моя защита… Схватив кухонный нож, ставший теперь моим верным, но таким жалким союзником, я вернулась к нему. – Начнем с этажей? – спросил Марк, и его голос прозвучал непривычно глухо. – Думаю, да, – ответила я, с жадностью надевая новые кроссовки. Какое счастье, наконец, ощутить на ногах нормальную обувь, а не разваливающиеся кеды, истерзанные школьными коридорами. Как они вообще выдержали этот путь? Чудо… – Тогда отсюда и вверх? – Да, держись позади, – Марк кивнул и коснулся замка. Легкий щелчок, и дрожь пронзила меня с головы до ног. Страх, ледяными пальцами сжимающий мышцы, заставил меня еще сильнее вцепиться в кухонный нож. Мы двигались, словно тени, стараясь не издать ни звука. Закрыв за собой дверь, осмотрели лестничный пролет и прислушались. Где-то вдали скрипело, но источник звука оставался неуловимым. Марк осторожно, медленно, начал подниматься, а я, словно его тень, следовала за ним, отчаянно пытаясь прикрыть наш тыл, чтобы никто не напал исподтишка. С пятого по седьмой этаж царила мертвая тишина, лишь давящая, могильная пустота. Но скрип становился все отчетливее, все ближе, словно доносился с девятого этажа. Сердце бешено колотилось где-то в пятках, но я не могла струсить, не могла бросить Марка одного. На восьмом этаже мы замерли, пораженные ужасным зрелищем – труп… Зловонный, тошнотворный запах ударил в нос, заставив нас прикрыться рукавами ветровок, в отчаянной попытке вдохнуть хоть немного чистого воздуха. – Не смотри, – прошептал Марк, но оторвать взгляд было невозможно. На полу лежало изуродованное тело мужчины, вывернутое наизнанку. Голова, отсеченная от тела, смотрела в пустоту. Тошнота подкатила к горлу, и, не выдержав, я скатилась вниз на пролет, где меня вырвало. Этот кошмар оказался выше моих сил. Спасибо судьбе, что мы не успели позавтракать. – Ты как? – почувствовала я руку Марка на спине, ее легкое поглаживание, словно попытку утешить, успокоить. – В порядке, сейчас, минутку, – прохрипела я, пытаясь отдышаться, но зловонный запах душил, каждый вздох вызывал новую волну тошноты. – Я открою окно, здесь, – сказал Марк. – Ага, и желательно на всех этажах, – пробормотала я в ответ. Марк распахнул окно, и свежий, прохладный воздух ворвался в легкие, принося долгожданное облегчение. Спустя несколько минут я взяла себя в руки. Кивнув Марку, мы двинулись дальше. Свежий воздух немного смягчил удушающую атмосферу лестничного пролета, но запах смерти все еще преследовал нас. Миновав труп, стараясь не смотреть на него, мы наконец добрались до девятого этажа. Скрип исходил от распахнутой входной двери, которая, раскачиваясь на ветру, издавала жуткие звуки. Это было небольшим облегчением – здесь, казалось, никого не было. Но почему дверь оказалась открытой? – Мы серьезно туда пойдем? – спросила я, чувствуя, как страх вновь сковывает мое тело. – Мы должны убедиться, – ответил Марк, крепче сжимая биту в руках, словно ища в ней опору. Мы медленно подошли к двери и заглянули в коридор. И снова зловонный запах ударил в нос, заставив нас отвернуться, зажимая рот и нос руками. Мы с Марком отчаянно пытались подавить рвотные позывы. – Может, к черту все это? – прошептала я, но Марк уже переступил порог квартиры. Зловоние было невыносимым, но мой желудок уже был пуст, опустошен между седьмым и восьмым этажами. Пройдя в первую комнату, мы увидели лишь хаос и разбросанные вещи. На кухне царил полный разгром – посуда разбита, мебель перевернута. Оставалась последняя комната. Зал. Проход в него преграждала старая, дурацкая занавеска из бус. Марк осторожно раздвинул их, и мы вошли в огромный зал. В старом, потертом кресле сидела женщина лет пятидесяти. Ее глаза были широко открыты, а в виске зияла огромная дыра. Рука безжизненно свисала с подлокотника, сжимая в пальцах пистолет. По коже пробежали мурашки, а на глаза навернулись слезы. Марк подойдя к балкону быстро открыл его что бы хоть немного избавится от зловонного запаха. – Почему она это сделала? – слезы ручьем хлынули по щекам, обжигая кожу. – Ты думаешь, одинокая, беззащитная старушка смогла бы выжить в этом жестоком, обезумевшем мире? – Но помощь… должна же быть помощь! – Нет ее, – оборвал Марк, его голос звучал как похоронный звон. – Нет, как видишь, и не будет. Разве кто-то явился за нами? Улицы кишат мародерами и мертвецами. Военные бросили нас на произвол судьбы… Им плевать на остальных. Они думали только о том, как спасти собственные шкуры. Марк подошел к старухе и осторожно прикрыл ей глаза, словно успокаивая ее в последнем сне. Затем коснулся пистолета, зажатого в ее руке. Мое сердце болезненно подпрыгнуло в груди. – Что ты делаешь? – Нам это пригодится, – глухо ответил Марк, вырывая оружие из мертвой хватки. – Сейчас это важнее всего. – Он взглянул на пистолет, и в его темных глазах я увидела лишь бездонную тьму. – Осмотримся. Может, здесь есть вода или что-нибудь полезное. Он прошел мимо меня, равнодушно закидывая отнятый пистолет в рюкзак. Бросив последний взгляд на неподвижное тело, я вдруг поняла. Может быть, в том мире, куда она ушла, ей будет лучше, чем в этом кромешном аду? Может быть, там есть покой, которого мы здесь никогда не найдем…