Дожить до рассвета

***

Еле-еле завесив окна в школе, пытаясь хоть как-то укрыться от пронизывающего холода, мы прекрасно понимали, что это лишь жалкая попытка спастись. Эля была сломлена, смерть Вани и Полины под обломками здания оставила в её душе незаживающую рану. Эдик, Влад и Витя снова держались особняком, словно сплочённая группа, ищущая утешения друг в друге. Эта трагедия подкосила всех нас. Ваня был воплощением беззаботности. Казалось, пока он был рядом, всё переносилось легче, ведь его фирменный пофигизм обезоруживал и дарил надежду. А Полина… Пусть она и не училась в нашем классе, но её хрупкость и пугливость не оставляли сомнений: ей было не выжить в этом мире. Я понимала это всей душой. — Да тут атмосфера просто отравлена горем, — произнесла Катя, стоя у входа. — А тут ещё и дубак жуткий. Что ты здесь торчишь? — она съёжилась от холода, кутаясь в мамину серую куртку. Видимо, шапки у неё не было. — Мы вас не бросали. — А я и не говорила ничего подобного, — ответила Катя, подходя к кушетке и присаживаясь. — Но ты молчала. — Я была раздавлена, боже, — она прислонилась к холодной стене, и я заметила, как её передёрнуло от озноба. — Там, под обломками, вместо Полины должна была быть я, понимаешь? Я должна была идти на обход. Но я попросила её поменяться со мной. Там должна была быть я… — закончив фразу, она тяжело выдохнула, и пар вырвался из её рта. Что говорить в таких случаях? Как её поддержать? Как поддержать всех нас? — Ну, во всём надо искать хоть какие-то плюсы… Они хотя бы не обратились в этих ходячих мертвецов. — Мда… Плюс просто восхитительный, ничего не скажешь, — с горечью ответила я. — Нужно уходить из школы. Мы здесь не протянем. Скоро выпадет снег, станет ещё холоднее. Окон здесь почти нет, и я даже не знаю… — Я согласна. Если честно, я давно мечтала свалить отсюда, но не могла… Точнее, не знала, как оставить всех. Может, уйдём все вместе? — предложила Катя. — Вместе мы сильнее. Да и держаться группой необходимо, так ведь легче? — Кать, я не знаю… — Я соберу всех в холле, и мы примем решение. Устроим общий сбор, — произнесла подруга, смотря на меня с какой-то робкой надеждой. А что я? Как будто я знаю, куда двигаться дальше… Я ведь сама разбита и сломлена. Я не знаю, что делать. И всё, что я сейчас могу, — это сидеть в этом чёртовом медпункте и оплакивать одноклассников… Боже, я всё ещё такая жалкая. — Марк… Он… Я думаю, мы пойдём отдельно. — Решим всё на сборе, ладно? Мы не будем осуждать, если вы снова захотите слиться, но мы будем очень обижены… — поднявшись, она поплелась к выходу. — И да, не морозь свои яичники, пожалуйста. Вернись в спальный корпус. — открыв дверь, она нос к носу столкнулась с Женей. — Оу, ты тоже в гости? Удачи! — покинув комнату, я уставилась на Женю, стоявшего в проходе. И почему-то мне казалось, что из этого разговора ничего хорошего не выйдет. Тяжёлая тишина давила на нас, и, казалось, мы не знали, что сказать друг другу. Старые друзья когда-то… А ведь раньше тем для разговоров было предостаточно. — Катя устраивает сбор в холле, — нарушила я затянувшееся молчание. — Я знал, что вы вернётесь. — Тогда почему не сказал ребятам? — что же он за человек? Никак не могу понять. — Забудь. Честно, мне уже даже всё равно. Я устала, мне холодно, и единственное, чего я хочу, — это найти нормальное убежище и увидеть живыми своих родителей. — Прости за всё… За всё, что наговорил, — почему-то от этих слов «прости» легче не становится. — Если я скажу, что простила, ты оставишь меня в покое? — слова прозвучали хрипло, словно шепот из самой глубины души. — Почему ты такая холодная? — в его голосе сквозило отчаяние, будто он искал тепло там, где осталась лишь ледяная пустота. — Потому что мир сломался, Жень, и я ломаюсь вместе с ним. И если вы все не поймете этого, если не начнете меняться, бороться… ничего не получится. Просто ничего! — в моих словах звенела боль, обида за разбитые мечты и потерянные надежды. — Ты думаешь, я не изменился? — Ты изменился, но я не понимаю, как. В какую сторону? Я никому не могу доверять, Жень. Никому! Здесь каждый готов воткнуть нож в спину, предать ради собственного спасения. Я не знаю… Я ничего не знаю! Боже… Просто оставьте меня, прошу, — я отвернулась к окну, пытаясь спрятать слезы, бегущие по щекам. — Прости, что не открыл дверь… — его слова обожгли, словно клеймо. Сердце болезненно сжалось, и что-то внутри надломилось окончательно. Я не имела права его винить. Он, как и все мы, всего лишь хочет выжить…

***

Мы стояли в затхлом холле спального корпуса, напротив — стол, словно алтарь назревающего конфликта. Эля, Катя и Женя — плечом к плечу, словно против невидимой стены. Эдик, Витя и Влад — напротив, нахохлившись, готовые к прыжку. Марк, за моей спиной, был тенью, наблюдающей за обреченными. — Итак, все в сборе, — Катя вскинула подбородок, вызов брошен. — И какого черта мы здесь торчим? — Эдик, с грохотом отодвинув стул, рухнул на него, обводя нас тяжелым, зеленым взглядом. В нем клокотала злость, отчаяние. — Нужно обсудить план, — тихо произнесла я, надеясь погасить искру. — Какой план? — встрепенулась Эля, в ее глазах — испуг и надежда. — Что делать дальше, очевидно же, — огрызнулся Эдик. — Ждать помощи! — в голосе Эли прозвучало отчаянное моление. — Да никакой помощи, черт побери, не будет, хватит, Эль, скулить, — прорычал Эдик. — Будет, нам просто нужно подождать, — упрямо повторила Эля, словно заклинание. — Ты серьезно, блять?! Нас бомбят! Какая, на хрен, помощь? Оглянись, черноволосая дура! — взорвался Эдик. — Успокойтесь! Чего вы завелись! — Катя ударила кулаком по столу, и на миг воцарилась вязкая тишина. Смешок Марка, холодный и отстраненный, заставил всех обернуться. Он смотрел на нас с высоты своего цинизма. — Вы серьезно? Вы, блять, даже нормально коннектиться не можете, о каком выживании идет речь? — ледяным тоном произнес Марк. — Вы даже спокойно обсудить план не можете. Какое, на хрен, выживание?! — Марк вскинул руки вверх, в жесте бессилия. — Я пас. И, Настя, ты тоже. — А давай ты не будешь решать за нее, — вступился Жека, до этого хранивший молчание. — Прекратите! Прекратите! — взмолилась я. — Марк прав, и мы все это понимаем. Мы — как стая перепуганных зверьков, готовых разорвать друг друга. — Ладно, тогда у меня идея, — тут же отозвалась Катя. — Сейчас высказываем все друг другу… пока мы тут… если кого-то что-то в ком-то не устраивает… — в комнате повисла зловещая тишина. — Хорошо, я начну первой. Меня бесит Эдик, который вечно пытается строить из себя Бога. — Че? Я не пытаюсь. — Заткнись и слушай! Каждый должен выслушать! А твои два хвостика вообще раздражают, они к тебе как прилипли? Чем ты их прикармливаешь, а? Щенкам пора отлипнуть от маминой сиськи! — она указала на Витю и Влада. — А ты, Жень, двуличный, сначала бегаешь за Элей, потом за Настей… — ого, вот это информация сейчас выплеснется… — определись, на чьей ты стороне уже, на темной или на светлой, и не смей давать слабину Эдику, а то у него появится еще один хвост! А ты, Настя… просто дура. Я даже про тебя ничего не могу сказать: только и видела тебя вечно с подругой Таней гуляющей в ненормальной компании… и еще ты размазня, плакса, ты — плакса. Ее слова ранили, как плевок в душу. — Спасибо, блин. — А ты, Эля, тоже стороной не прошла или думаешь, ты тут особенная?! Ты хоть и моя лучшая подруга, но ты бесишь со своей чистоплотностью! А красить губы в зомби-апокалипсис? Ты серьезно? Мне глубоко плевать, что твоя помада или тушь закончилась, и мне плевать, что ты не мылась уже четыре дня, потому что ты не пуп земли и не единственная, кто не мылся! Раскрой глаза шире и посмотри, что здесь все страдают, не только ты! В ее голосе звучала боль и отчаяние. — Что плохого в том, что я хочу быть красивой? — прошептала Эля, в ее голосе — чистая, незамутненная боль. — Да, боже, в том, что сейчас всем посрать, как ты выглядишь! Ты уж точно не станешь зомби-красавицей, если тебя укусят! — выплюнула Катя. — Я все. Тишина сдавила комнату, вырвав у меня невольный вздох. — Интересно, чем же все это закончится, — прошептал Марк, обдавая ухо теплым дыханием. — Ладно, раз уж на то пошло! Эдик, ты правда не Бог, хватит корчить из себя невесть что! И ты не лидер! И никогда им не был, прости за прямоту, — Эля выдохнула, ожидая удара или потока яростных оскорблений, но Эдик молчал, словно оглох. — А ты, Влад?! Серьезно? Долго еще будешь молчать, пока Эдик творит всякую дичь?! Неужели не надоело быть его жалкой тенью? А ты, Витя? Ты ведь был таким добрым и веселым, а сейчас присосался к этому… «лидеру», — она выделила слово кавычками, — и думаешь, он вас спасет? Как бы не так! Ему плевать на вас. А ты, Настя, вообще бросила нас, сбежала со своим дружком… или кто он тебе вообще? А ты, Женя, просто выводишь из себя, потому что ты — эгоист! Да-да, ты самый настоящий эгоист, лишь бы тебе было комфортно и уютно, а на всех остальных тебе наплевать с высокой колокольни. Фух, кажется, все, — Эля умолкла, и мы обменялись взглядами, полными невысказанного. — Звучит так, будто претензия у всех одна и та же. — Влад? — Катя посмотрела на него с надеждой, будто именно он должен сказать что-то важное. — Мне нечего сказать. Мы не собаки, и то, что мы отделились от вас, ничего не меняет. Эдик мне как брат, и я его не предам. Так что говорите, что хотите, называйте меня тенью или щенком, но мы вместе выросли, с пеленок, — он воздел руки кверху, завершая этот отчаянный монолог. — Витя? — Окей, да, я хвостик, но я примыкаю к сильным, ясно? А Эдик из всей этой кучки неудачников, — он презрительно указал на нас пальцем, — самый сильный, и, по крайней мере, он умеет убивать. — Так научите нас! — взревела Эля, в ее голосе звучала боль и отчаяние. — Вместо того чтобы прятаться и отгораживаться от нас, почему вы не скажете: «Эй, а не хотите поохотиться на зомби вместе с нами, мы покажем, как это делается»? Вместо этого вы сидите здесь и ждете своего часа?! Или нашей смерти?! Или чего вы ждете?! — ДА вы достали! Я понял, что я не лидер для вас! Но вы же сами прятались за моей спиной, когда эта чертовщина началась! Вы сами себе напридумывали невесть чего! Бог?! Да, у меня, черт возьми, эго огромное, и поверьте, если бы я захотел вас здесь бросить, я бы давно свалил! А вы бы просто подохли, как беспомощные котята, без меня! Кто вас, черт побери, за шкирку тащил с площади?! Я! И где моя благодарность?! Хоть кто-нибудь сказал «спасибо»? — Спасибо, — тут же оборвала его Катя и толкнула Элю в бок. — Спасибо, — пробурчала она, и я почувствовала, как напряжение начало отступать. Может, Эдику просто обидно, что его не замечают? Всю его помощь? Может быть, этого мальчика и правда недолюбили в детстве? Или, может быть, он так отчаянно борется с внутренней пустотой, несмотря на то, что рядом с ним два верных друга. Но, может быть, эти друзья — не те, кто ему нужен на самом деле? Что, если Эдик вовсе и не лидер в их маленькой компании? Я взглянула на Влада, и его темно-карие глаза смотрели не на меня, а куда-то выше, кажется, на Марка. — Все высказались? — прервал диалог Марк. — Молодцы, а теперь моя очередь. Я ничего о вас не знаю, но в каждом есть как сильные, так и слабые стороны. И вместо того, чтобы демонстрировать свои достоинства, вы выставляете напоказ недостатки и сидите здесь, погрязнув во взаимной ненависти. Серьезно? Старые, жалкие обиды? Вы вообще видите, что творится за окном?! Почему ты, Эдик, если считаешь себя лидером, не продумал запасные планы? А вы, девочки, хотите все переложить на плечи парней? Серьезно? Вы просто сидите и ждете, пока парни что-нибудь придумают, но нужно и своей головой думать, как лучше накормить всех, или как приготовить поменьше еды и сэкономить. Вас же никто не просит идти убивать мертвецов. Но за все то время, пока Полина готовила еду для всех, ей помогла всего один раз Катя. Всем остальным было наплевать. А вы знали, как тяжело было поставить огромную кастрюлю на плиту и не обжечься при этом? Хорошо, а ты, Эдик, когда случился инцидент в бассейне, ты хоть раз подумал о том, чтобы помочь нам? Или вам нравилось наблюдать за этим представлением? У меня такое чувство, что ваши детские обиды на одноклассников все еще сидят внутри вас. Но знайте: если вы не избавитесь от них, вы все умрете, я вам это прямо говорю. Казалось, слова Марка прожгли нас насквозь, обнажив гниющие раны, которые мы так тщательно прятали друг от друга и от самих себя. В его словах звучала не просто критика, а скорее глубокое сожаление о нашей близорукости, о той пропасти, что мы сами вырыли между собой, в то время как мир снаружи рушился. Я посмотрела на лица остальных. На Эдике читалась растерянность, словно он впервые задумался о том, какую цену приходится платить за роль «сильного». В глазах Эли плескалось отчаяние, смешанное с надеждой на то, что мы еще можем спастись, не только физически, но и духовно. Катя тревожно теребила край своей кофты, словно стремясь ухватиться за нить, связывающую нас с прошлым, с миром, где взаимопомощь и сочувствие имели значение. Внезапно, словно молния, меня пронзило осознание: Марк прав. Мы барахтались в трясине прошлого, вязли в обидах и недопониманиях, в то время как настоящее вопило о единстве. С маниакальным упорством мы оберегали свои раздутые эго, позабыв, что только сплетясь воедино, сможем выстоять против надвигающейся тьмы. Стыд, обжигающий и мучительный, словно заноза, загнанная под самую кожу, заклокотал внутри. — Может, хватит хоронить себя заживо? — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Может, признаем, что мы не «лидеры», — я бросила взгляд на Эдика, — не хвостики и не тени. И что я — эгоист… — Мой взгляд задержался на Жене. — И что сейчас плевать на то, кто тут краше всех. Если мы не похороним свои обиды, нам незачем сплачиваться. Как мы выживем, если не доверяем друг другу? Кто нас прикроет, когда станет по-настоящему страшно? — Горечь сквозила в каждом слове. — Я не буду распинаться о достоинствах каждого из вас. Давайте просто переночуем с тем, что наговорили, а завтра попробуем работать вместе. Если нет… что ж, мы с Марком покинем этот тонущий корабль. — Монолог мой оборвался, оставив в воздухе вязкую тишину. — Почему ты молчала? — Марк уже переступил порог, но остановился, ожидая меня. — Потому что я не считаю вас ни плохими лидерами, ни жалкими тенями. Вы просто мои друзья, одноклассники, которым я отчаянно хочу помочь. И, если честно… у меня нет на вас обид. Пусть Эдик продолжает язвить, если ему от этого легче. Я стараюсь отпустить прошлое, чтобы выжить в настоящем. Школа… это было, и это останется с нами. Но давайте будем взрослее? Мы должны выжить… если, конечно, вы этого хотите. — Я развернулась и ушла, чувствуя, как эта простая истина проникает в самую глубь моего сознания: обиды — вот что нас погубит. Пока мы не освободимся от их цепей, нас ждет лишь погибель. Марк переплел мои пальцы со своими, и мы спустились в полумрак нижнего этажа, решив первыми заступить на дежурство. — Я тобой горжусь, — внезапно улыбнулся Марк, и его глаза засветились теплом. — Что? — Ты сказала то, что им нужно было услышать. — Он нежно погладил мою ладонь, посылая по коже мурашки. — У них есть шанс, только если они похоронят свои детские обиды. А ты это поняла раньше всех. — Я просто добрая и все прощаю. — Он коснулся моей щеки, проведя по ней мягкими пальцами. — Доброта спасет мир? — Какой банальный ужас! — фыркнула я, но тут же потянулась к его губам, мягким, влажным, горячим, с неизменным привкусом ментола. От поцелуя кровь бросилась к лицу, разливаясь по венам обжигающей волной. — Кажется, я знаю, как согреться, — прошептала я, задыхаясь от волнения. — Не дразнись, детка, иначе твои одноклассники узнают все подробности процесса, — промурлыкал он в ответ. Мои щеки вспыхнули, и я, смущенно рассмеявшись, прижалась к нему. В полумраке коридора я заметила удаляющуюся фигуру. Кто это был?