Во власти Завоевателя

Утром в спальне появилась третья туника. Весь день я провела в библиотеке изучая правила поведения гарема. Готовилась к тому, что в следующий приход Завоевателя не выдержу. Но госпожа не пришла. В шкафу появилась четвёртая туника. Потом пятая. Я начала волноваться. Ксантия сказала, что Завоеватель отправилась в тот день с ответным визитом в Египет. Бунты охватили царство Клеопатры. Кастул вернулся в Рим, чтобы передать новые сведения сенату, а вместо себя в Египет отправил племянника Марка Антония. Никто не знал, когда вернётся госпожа. Я осталась в компании Ксантии и белых туник. Жёлтая рабыня, соблюдая правила, каждый день натирала мою кожу, хотя её блеск никому не виден. Впервые я скучала не по возвращению в родную Потейдию к родителям и друзьям. Я скучала по Завоевателю. Я прислушивалась к каждому шороху в коридоре, надеясь услышать звук шагов повелителя Греции. Гуляя в саду, я ловила краем глаза мелькание чёрной туники между деревьев. Но когда, с замиранием сердца, я поворачивалась меня ждало разочарование пустотой. Это было наихудшей пыткой. Чтобы не сойти с ума я погрузилась в изучение библиотеки, в уроки музыки на свирели и попросила у распределителя выделить мне учителя по гимнастике. Признанные мудрецы Греческих сатрапий настаивали на том, что музыка и физические упражнения — это основа гармонии ума. Возможно Сократ и видел в такой схеме процветание, но мой ум никак не приходил к состоянию покоя и гармонии. Клеон уже делал несколько попыток найти предлог уехать на родину, чтобы сделать перерыв в наших занятиях. Мой учитель по физическим упражнениям ругал за то, что я не даю телу отдых. Илиас ввёл строгое ограничение на поддержку освещения в библиотеке, чтобы я не засиживалась там на всю ночь. Находится в своей спальне мне было тяжко. Сломанные джали после вспышки гнева госпожи пытались починить, но я прогнала мастеров. Раз у Завоевателя остался трофей на тунике, у меня тоже должен остаться трофей. В нашем противостоянии у нас пока была ничья и я не верила, что Госпожа оставит ситуацию в патовом состоянии. Я ловила на себе каждый день сочувствующий взгляд Ксантии и каждый день трактовала его по-разному. Вчера это было «бедная девочка сохнет по тирану», сегодня «потерпи, скоро Завоеватель вернётся к тебе», несколько дней назад «ну как ты не понимаешь, там К-л-е-о-п-а-т-р-а, а тут ты». Я уставала от своих мыслей, от своих чувств, чтобы отвлечься, я заставляла уставать Илиаса, Клеона и тренера. Но максимум на что хватало занятий — это забыться днём. Когда наступала ночь, я смотрела на сломанные джали и видела синее пламя её глаз. Потом картинка сменялась на её спальню и хихикание Клеопатры, на сонм уже не девственниц гарема, преданно ждущих благосклонности Госпожи. Я злилась и сон пропадал. Ничего не помогало достигнуть гармонии, завещанной Сократом. Может помолиться, но кому из богов принести молитву? Афродите, чтобы она сняла с меня наваждение. Афине, чтобы она пожалела мою наивность и дала мудрости пережить эту пытку. Деметре? Никто не приходил на ум, кто мог бы помочь мне. Я плакала в подушку от бессилия и засыпала. По утрам Зенон иногда приглашал меня на завтрак. Его участвующий взгляд жёг ещё сильнее, чем сочувствие Ксантии. На пятьдесят восьмой день, за завтраком он сообщил, что Завоеватель всё равно не успеет вернуться к истекающем сроку моего рабства. Поздравил меня. Рассказал о моих перспективах, что теперь я действительно Жемчужина Греции и этот статус сохраниться за мной на всю жизнь. Моя добродетель станет великим примером. Моего жениха, моего брата и прочих бунтарей прощают, и они уже на пути домой. Через два дня состоится торжество по случаю окончания моего рабства и я вольна вернуться к прошлой жизни на малой родине и забыть последние два месяца как страшный сон. Завоеватель выделил мне приданное и пожизненное содержание. Нас перебил гонец из Египта со свежими новостями. Краем уха я слышала как гонец вещал о победе союзных сил над мятежным мужем царицы. Что готовится большой парад по Нилу на кораблях. С каждым его радостным сообщением, я становилась мрачнее тучи. Значит она решила водворить деревенскую дурочку в её провинцию, я больше не нужна ей. Она откупилась от меня и выбрала ровню себе, поэтому так долго не возвращается домой. Я не стала дослушивать, нарушив этикет, молча встала из-за стола и отправилась к себе в комнату. Моё терпение лопнуло. Она могла хотя бы раз прислать мне весточку, написать пару слов. Сделать вид, что она помнит обо мне, пусть не скучает, но хотя бы помнит. Она наверное уже забыла как меня зовут. Раз так, то пусть возрадуется, что избавилась от балласта. Через два дня я больше не рабыня, она не госпожа. Я уже собиралась сломать остатки джали, когда в дверь постучали. За дверью оказался Зенон. Я умерила пыл. Брат Завоевателя не сам Завоеватель. В спальню он зашёл только в сопровождении Ксантии. Условности, любимые Зеной. — За завтраком я не мог понять настроения Жемчужины. Мне кажется, что ты была рассеяна и не поняла, что Жемчужину ожидает великое будущее в Греческих сатрапиях. — Я всё прекрасно поняла. Слава, деньги, свобода. — Всё верно. Ты получишь свободу равную красным туникам. Ты станешь аристократкой. Свободу передвижения не только внутри Греческих сатрапий, но и по приграничным государствам. — Я услышала. — Свободу передвижения по дворцу, как действующая Жемчужина. Кажется Зенона не уязвила нарочито проявляемая грубая холодность. Он уточнял о свободе передвижений. На фразе о дворце его голос стал чуть громче и выше. Он намекал. Но я была слишком зла на госпожу, ещё более зла на Зену. На чтобы не пряталось в намёках, я приняла твёрдое решение вернуться домой, выйти замуж за Пердикуса, нарожать кучу детей и повесить в молельне портрет Завоевателя, и плевать в это прекрасное лицо каждый день, без риска быть осуждённой. Зенон усиленно вздохнул и покинул мою спальню. Кажется он ожидал немного другой концовки нашего разговора. Следом за ним, я отослала Ксантию и решила до конца рабства не выходить из спальни и ни с кем более не общаться. Как не настаивали все во дворце на прощальном пире, я отказалась. Если они хотят праздновать, то я не буду помехой. Но поддерживать всеобщее веселие никакого настроения не было. К вечеру последнего дня рабства мои вещи, новоприобретённые туники, украшения, обувь, предметы туалета были упакованы и вынесены на задние дворы для погрузки в обоз. В спальне остался только дорожный набор вещей. К моей радости в день отъезда погода испортилась, что позволило не затягивать церемонию прощания. В путь мне выделил целую армию для охраны обоза и не меньшую армию желтых туник для обслуживания обоза в пути. По крайней мере я наделялась, что это не подарок мне от Зенона. Сам Зенон выглядел растерянным и разочарованным, от этого становилось ещё приятнее. Пусть передаст своей сестрёнке, что я ни капли не сожалею, что покидаю дворец. Ксантия беспрестанно поправляла на мне одежду, проверяла повозку на подготовленность к поездке. Пересчитывала вещи, тюки, проверяла бирки. Она ни на секунду не останавливалась и всё утро суетилась. К моему удивлению, Ксантия заняла место в повозке рядом со мной. — Это зачем? — Я хмуро посмотрела на Зенона. — Это твоя личная рабыня. Завоеватель не давал обратных распоряжений. Пока Зена не вернётся и не скажет обратное, рабыня будет с тобой. Была ли я рада или наоборот недовольна, я не могла понять. Сувениров от рабства было предостаточно, чтобы я никогда не смогла вычеркнуть Зену из памяти, сувениром больше или меньше не имело количественного значения. Но раньше Ксантия была личной рабыней госпожи, это обстоятельство могло нанести мне новые раны, если бы я захотела узнать о своей госпоже больше. «О правителе Греческих сатрапий», — поправила я себя мысленно. Я зареклась не разговаривать без необходимости во время путешествия, а там, приедем домой и новая суета захватит меня. Главное перетерпеть дорогу. Не сорваться. Я сообщила Ксантии о своём обете молчания на время пути под предлогом того, что мне надо обдумать своё будущее, она лишь молча поклонилась и приняла на себя роль моего голоса в караване. Принятый обет молчания стал мудрым решением. Весь мир знал, что Жемчужина Греции с приданным едет домой. Моего внимания добивались послы со всех концов сатрапий, и даже послы из других государств. Точнее не послы. Они настаивали на разговоре со мной, но Ксантия стояла стеной. Сначала я не понимала, что происходит. Оказалось, что со всего мира ко мне едут сваты с горячими предложениями о замужестве от сильных мира сего. Предложения разнообразные: от древних домов, до богатых новоиспечённых олигархов. Ксантия собирала письменные предложения и складывала в одну кучу. Свитки стали раздражать. Всей кучей, не ломая печатей, я сбросила свитки в реку, которую пересекал караван. Мне показалась, что Ксантия улыбнулась, но тут же спрятала улыбку. Потейдия встречала блудную дочь образцовыми городом. Не ожидала от земляков такой организованности и широты мысли. Когда обоз въехал в черту города, обоз стали осыпать лепестками цветов. Жители выстроились вдоль улицы до главной площади. На площади нас ждали родители, заплакавшие от радости. Рядом с ними стоял нарядный Пердикус, чуть далее его родители. Кажется они уже не были против нашей свадьбы, как показывали это на суде. Эмоции били через край, а я оставалась замороженной и ничего не чувствовала. Я не понимала. Я дома, вот мои близкие и любимые. Вот закончились все мои злоключения осталось только жить долго и счастливо. Но мне казалось, что я смотрю на всё происходящее и не участвую в этом. Как будто я умерла и мой незримый дух парит над этим весельем и не понимает, почему все радуются возвращению пустого тела. Я сошла с повозки и Пердикус чуть ли не первым бросился ко мне обниматься. Моментально передо мной возникла стража оттеснив Пердикуса. Ксантия сместила с дороги и Пердикуса и стражу, открыв путь моим родителям. Я не принимала никакого участия. Только когда меня обняла мама, нашёптывая что-то на ухо я почувствовала что начинаю оттаивать. На глазах появились слёзы. Пердикус что-то кричал, мельтеша между плечей стражников, пытался им что-то доказать. По-видимому, что он имеет право так как мой жених. Стража даже не смотрела на него. Ксантия сказала, что только семья может приблизиться к Жемчужине. Если Пердикус хочет поздороваться как жених, то должен прислать сватов для начала. Либо дождаться, когда я дам распоряжение его подпустить. А я не хотела его подпускать. Жестоко, но мне он казался таким обычным. Скучным. Когда я его увидела, у меня промелькнули все наши «главные» моменты отношений, и это была пустота. Родители окружили меня, к ним присоединилась сестра. В объятиях, как в водовороте, меня уносило от Пердикуса, Ксантии и недавнего прошлого. Вокруг нас магически образовывалось пространство, пропуская дальше на площадь. Голоса родителей и сестры слились, я перестала понимать слова. Только эмоции от их безудержной радости из-за моего возращения. Их радость наконец-то передалась и мне. Я расплакалась и прочувствовала, как я по ним соскучилась. Я тоже что-то говорила, прикасаясь то к маме, то к сестре. Чувствовала на плече руку отца. Когда первая волна эмоций отхлынула, я увидела жителей. Они искренне радовались моему возращению, что вызвало новую волну эмоций на уровне общего счастья. Я поискала глазами Пердикуса, решив, что готова к встрече с ним, но мой взгляд остановился на статуе Завоевателя. Это отрезвило. Под статуей стоял ни больше ни меньше трон для Жемчужины. Вокруг всё было готов к устройству ночного пира. Из ниоткуда снова возникла Ксантия с увещеваниями, что торжества продолжаться, как только Жемчужина отдохнёт с дороги и приведёт себя в порядок. Для граждан Потейдии веселье только начинается. Под её обещания на площадь выкатили бочки с медовухой. Я не помнила, чтобы в нашем обозе были бочки, но усталость и перебор эмоциональных качелей не дал мне задуматься над происходящим. Я только была рада тому, что получу передышку. Уходя с площади я забыла про Пердикуса. Снова. До вечера мне не давали остаться одной. Соскучившиеся родственники, подруги детства, бывшие воздыхатели. Я не знала, что столько молодых людей сходили с ума по простой девчонке Габриэль, до того как я стала Жемчужиной Греции. Приходили родители Пердикуса, но мама решила, что они должны свататься на общих условиях с остальными. Раньше Пердикус был обручён с Габриэль из Потейдии, а сейчас он желает получить в жёны завидную невесту из Греческих сатрапий. Я не мешала составлять условия и критерии для кандидатов на руку Жемчужины. Никто из них не сможет претендовать на моё сердце. Противоречивые чувства не бурлили во мне, но сражались в фоновом режиме забирая силы. Я улыбалась через силу, принимала поздравления, но это был поток действий, который не мог отвлечь меня от главного. Как избавиться от статуи Завоевателя на площади. Могла ли я проявить дерзость и написать ей под этим предлогом. Я всегда могла переехать из Потейдии в более глухой уголок. Туда, где глаза Завоевателя не прожигали во мне дыр. Мне хотелось уязвить госпожу, укусить её, дать ей почувствовать хоть малую долю из того, что чувствую я. Великой, уязвлённой и униженной рабыней. Вскоре было пора выходить на общие торжества. На площади были накрыты столы без лавок, усыпанные яствами. Каждый мог подойти и набрать себе всего чего душа желает. Сидеть полагалось только мне, на троне у ног Завоевателя, и моей семье по обе руки от меня. Ксантия никого не подпускала к нашему столу. Всё общение происходило на расстоянии. Я ничего не замечала перед своим взглядом, мои мысли крутились за спинкой трона, вокруг статуи Завоевателя. На площадь вынесли жаровни с углём, готовились к гуляниям на всю ночь. Одну поставили совсем рядом. Мой взгляд застыл на угольных камнях. А почему бы и не да! Я схватила уголёк, влезла на спинку трона. На глазах у веселившейся толпы и славного Эвангелоса я самозабвенно рисовала усики над губой Завоевателя. — И всё же ты плохая девочка, Габриэль. – От знакомой хрипотцы я потерялась в пространстве и сорвалась со спинки трона. Меня подхватили сильные руки с любимыми прожилками без украшений. Я ощутила знакомый запах пачули. – Я накажу тебя за дерзость. — У нас демократическая страна. Не раньше, чем состоится суд… — мне казалось, что мой голос не слышен, я сказала чуть громче. — Моя госпожа. Я протянула руку, которая была измазана чёрной угольной пылью и нарисовала ещё одни усики над губой Завоевателя во плоти, после чего смело посмотрела в её глаза.