I. Чертополох.

ВЫБОР

— Михаил Михайлович, а что же вам... не страшно? — молодой мужчина с окладистой бородой прицелился и точным профессиональным ударом отправил бильярдный шар в лунку. — Браво, Иван Сергеевич. Прекрасно просчитанная траектория. Только с вами играть неинтересно, — раздался недовольный голос в глубине комнаты. — Вы всё время выигрываете. Сперанский знал, что теперь его очередь бить, но не спешил. Взяв кий, несколько раз прошёлся вокруг стола, задумчиво оглядывая расположение шаров. — Так я вас спрашиваю, Михаил Михайлович... Что, не боитесь вы Аракчеева? — повторил свой вопрос Аверьянов. — А с чего мне бояться его? Мы, слава Богу, по службе почти не пересекаемся. Полулежащий на диване Новосильцев лениво наблюдал за игрой, то и дело прикладываясь к бокалу с вином. По его покрасневшему лицу и взмокшим волосам было понятно, что очень скоро он либо мирно захрапит на этом самом диване до утра, либо жди скандальной выходки. Как хозяин большой и прекрасно обставленной квартиры и при этом холостяк (чем очень он гордился), Новосильцев любезно предложил по пятницам собираться у него для игры в бильярд и «всего прочего». Сам хозяин, правда, напивался быстрее всех гостей, и делая при скандальные заявления или предложения. Последний год он повадился звать на эти вечера и статс-секретаря, и Сперанский, хоть и уклонялся от этих визитов как мог и Новосильцева в тайне презирал до глубины души, всё же именно здесь порой узнавал новости, которые дорогого стоили. Сегодня компания была камерной, всего три человека. Сперанский, Новосильцев и коллежский советник Иван Аверьянов. Говорили почти весь вечер о военном министре Аракчееве. — Так известно что. Он же вас ненавидит лютой ненавистью. Таким-то человеком, как Аракчеев, быть ненавидимым... Это знаете ли... вдруг идти по улице и бац! — хлопнул в ладоши Новосильцев. — Кирпич из-за угла. Прямо в голову. — У Михаил Михалыча голова чугунная... железная, — пробормотал Аверьянов. — А мне не даёт покоя... в чём суть его влияния на Сашу? Он человек положительно безумный... Совершенный дикарь. Я думаю, он вечно не высыпается и злобствует от того, что по ночам режет людей в тёмных подворотнях. А все же император его не просто терпит, а последним назначением на пост военного министра возвысил так, что многие до сих пор не отошли. Я знаю Сашу, слава Богу, не один год. А объяснения сему явлению как Аракчеев... убейся хоть, не нахожу. — Может быть он хм... знает какой секрет? — пробормотал Аверьянов. — В смысле шантажирует? — Новосильцев фыркнул. — Чем? Что Саша такого бояться может?.. — Ну, бог знает... быть может, он кого убил. — Ну, это какой секрет!.. — громко и развязно хохотнул Новосильцев. — А вы играть-то будете, Михаил Михалыч?.. Сперанский взял кий и примерился. Ударил. Шар точным ударом сбил несколько других, отправив в лунки сразу три. Новосильцев демонстративно захлопал в ладоши, Аверьянов развёл руками. Хозяин встал, чтобы подлить себе ещё вина, на ходу рассуждая о нынешнем курсе внешней политики, переговорах с Наполеоном, недавнем эрфуртском конгрессе и том положении, в котором оказался император из-за заключённого им союза с Наполеоном. — Я вижу, что Негласный комитет после своего роспуска продолжает существование, переехав из министерства к вам на квартиру. И вы, Николай Николаевич, как его главный представитель, чрезвычайно деятельны... — не удержался от сарказма Сперанский. Новосильцев, не будь он так пьян, оскорбился бы на такое заявление, но видимо мишенью его злобы сегодня оставался всё же граф Аракчеев, поэтому иронии в словах Сперанского он увидеть не захотел. Всем было очевидно, что Николай Николаевич тяжелее прочих переживал отдаление от Александра и конец той дружбы, которая соединяла когда-то их компанию. Первым под удар попал Адам Чарторыйский, следом сам основатель Негласного комитета Строганов. После заключения Тильзитского мира с Наполеоном отношения у Александра испортились и с Кочубеем, который в прошлом месяце подал в отставку с поста министра внутренних дел и уехал как частное лицо во Францию. На фоне аккуратного, но неуклонного отдаления от себя прежних любимцев, взлёт Алексея Аракчеева друзьям императора казался возмутительным. Сперанский, который числился в новых фаворитах, знал, что его они так же не любили, но антипатии скрывали. Михаилу Михайловичу цель этих приглашений в гости была ясна: не в силах удержать свои позиции рядом с Александром, обиженные аристократы решили стравить друг с другом двух любимцев императора между собой. Ну-ну.. — Ну посудите сами! Этот свин позволяет себе закатывать ему натуральные истерики! Истерики! Как ревнующая баба! А пост министра как он выбил, а? Заявил ему на голубом глазу: вот-де люди говорят, что вы для своих друзей создали министерства! У них тут и се... а я бедный несчастный какой-то начальник артиллерии! И вот я столько сделал, но мне всё мало... и пригрозил уйти. И император вместо того, чтобы дать ему пинка хорошего под зад, заделал и его министром! Он вас, я про Аракчеева, поливает помоями с утра до вечера. Не знаю, я на вашем месте был бы осторожен. Ужасный человек. Опасный. А главное — очень злой. В чём истинные рычаги его влияния — бог знает, но что-то с ним необходимо делать. — И что вы предлагаете? Убить его? — улыбнулся Сперанский. — А хоть бы и убить! — вскричал Новосильцев и стукнул кулаком по бильярдному столу. Аверьянов и Сперанский на него посмотрели с тревогой и нервно заулыбались. Трудно было понять — была ли эта реплика пустым пьяным выпадом или Новосильцев выдал что-то, что и впрямь было у него на уме. — Вот, Николай Николаевич, умнейший человек! Но ей Богу, такой мерзавец! — рассмеялся Аверьянов, обнимая друга за плечи. — Вам пить опасно много! Вы становитесь кровожадны. — Можно было б его спровоцировать на оскорбление и вызвать на дуэль... Но шельма ж не пойдёт... Прикроется законом... — пробормотал Новосильцев, заваливаясь на диван. Все посмотрели на бильярдный стол. — Сегодня вы выиграли, Михаил Михалыч... повезло! — вздохнул Аверьянов. — Бильярд — интеллектуальная игра, но я б на вашем месте упражнялся не на столах... — Новосильцев, теперь весь почти пунцовый, смотрел на Сперанского. — От Аракчеева надобно избавиться. Придумайте как. Вас Родина не забудет. С этими словами он сполз в подушки и захрапел. Сперанский поставил кий и поспешил откланяться.

***

От Новосильцева Сперанский и Аверьянов вышли вместе. И Аверьянов тут же стал ругать приятеля. — Не слушайте его. Он злопамятный, подлый человек. Ещё и пьяница. Он через вас хочет влиять на Александра. Сперанский в ответ на это спокойно заявил, что приписываемое ему влияние сильно преувеличено, что он просто делает свою работу и славы не ищет. — Михаил Михалыч, вы осторожней, если что. По части шуток. Сегодня вот это про убийство Аракчеева... понятно, что пошутили... но надобно же знать, как и с кем такое можно. С Новосильцевым — нельзя. А что до графа Аракчеева и его влияния на императора, то тут по-моему ничего удивительного нет. Преданность графа и бескорыстие его всем известно. Император же подозрительностью пошёл в отца. Он просто уверен, что Аракчеев не предаст его. И вовсе он не зверь, каким его рисуют... И пока они шли до их экипажей принялся рассказывать ему историю одного знакомого майора, который вернулся с отпуска на месяц позже по причине семейных бед — смерти жены и сына. И как он пришёл к министру Аракчееву и тот в начале прилюдно его распёк, а после, на следующий день, уже наедине вёл себя сочувственно и любезно даже. И понял всё, не злился ничуть и даже протекцию составил императору и помощь оказал. И сам объяснил своё поведение так, что надо прилюдно придерживаться строгости и субординаций и спуску не давать. Но что он всегда решение принимает по справедливости. — Аракчеев, по-моему, вовсе не такой уж злой малый. Пугает больше... — и добавил шёпотом. — И лично я на графа ставить предпочту, а уж точно не на Новосильцева. Этот лет через пять уже сопьётся... — Иван Сергеевич, за что был отставлен Чарторыйский? — внезапно спросил Сперанский. — Вы ведь его коротко знали. Все разное говорят. А ведь они с императором считались близкими друзьями. — Кто знает. Если хотите лично моё мнение знать, то он Чарторыйскому не простил, что тот над ним смеялся. При том довольно часто. Ведь он злопамятный до ужаса... — Кто? — Император. Я вам советую быть осторожным. Следите, когда и что вы обсуждаете. И с кем. Вы никогда не обращали внимание, что если в помещении, куда входит Александр Павлович, смеются люди, он нервничает и подозревает, что смеются они над ним? Не обращали? А вы обратите. У императора просто есть обаяние и способность пороки свои скрыть. А граф весь как на ладони. Ну, бывайте! Они простились. Сперанский сел в свой экипаж. Было уже довольно поздно, улицы Петербурга пустовали. Карета статс-секретаря ехала довольно быстро и странным тому показалось, что вслед за ним с такой же скоростью ехала другая. Он не первый день обратил внимание, что за ним как будто бы следят. Сначала думал — тайная полиция. Но потом пришёл к выводу, что наблюдатель частное лицо. В голове невольно крутился сегодняшний разговор за бильярдом и слова Новосильцева о кирпиче из-за угла. Когда карета, наконец, доехала до дома, Сперанский вышел и нарочно, зайдя в подъезд, задержался, прячась у окна. Экипаж остановился, стоял минуту и проехал мимо. Сомнений не оставалось — за ним следят. Вопрос только — кто? Пожалуй, не так и плохо, если Аракчеев. Ведь тут понятна подоплёка... Убедившись, что карета уехала, Сперанский поднялся наверх к себе в квартиру. Он вспомнил, какую сцену застал в понедельник утром, идя с докладом к императору. Аракчеев был в кабинете с Александром. Когда Михаил Михайлович вошёл, то увидел императора, стоявшего с чашкой чая у окна, а грозного графа позади него. Руки Аракчеева с трепетной нежностью обнимали императора за плечи. Так влюблённый офицер подходит к предмету своей страсти и сжимает хрупкие ручки барышни, не имея возможности никак иначе выразить силу своей страсти и любви. Показательным было и то, что Аракчеев, его заметив первым, не спешил отойти. Он явно хотел, чтобы их УВИДЕЛИ. А вот император вздрогнул как напуганная птица и едва не уронил на блюдце чашку. Сперанский же не переменился в лице и сделал вид, что ничего не видел. Но он, конечно, видел. И удивительней всего, что не испытал при этом изумления. Александр имеет репутацию Дон Жуана, любимца женщин... но, в общем, одно другому, может, и не мешает. Лично Михаилу Михайловичу было безразлично, если император в тайне от всех делит постель ещё и со своим министром. Да, о таком «рычаге влияния» Новосильцев бы не подумал... зато именно эту «слабость» скорее всего имел в виду Наполеон, говоря ему об Александре. Сперанский вспоминал ту свою единственную частную беседу с Бонапартом. Что ж, великий полководец умеет применять свою тактику определённо не только на поле боя. С другой стороны... Сперанский невольно остановился от этой мысли, вспомнив карету. Для него не очень хорошо, что он знает такие слабости своего государя.

***

Алексей уже почти что час сидел на террасе дома камергера Зиновьева, расположившись между мраморных ваз с кустами роз, позволяющих ему оставаться невидимым и делал вид, что слушает доносящуюся с соседней дачи музыку. Отсюда ему было прекрасно видно, как из дверей дома Нарышкиных вышел мужчина, сел в карету и уехал. Лица он вновь не разглядел, но был уверен, что мужчина совсем другой, не тот, кого он видел у Зимнего пару лет назад. Примерно через четверть часа подъехала карета, из которой вышел император. Ему навстречу вышла сама Нарышкина, с которой он нежно обнялся и направился в дом. Он выждал примерно час и, решив, что этого времени любовникам более чем хватит, направился к соседям. Мария Антоновна лично открыла ему дверь. На её лице сначала возникло потрясение, а затем его сменила злость. — Императора здесь нет! — холодно произнесла она. — Граф, я гостей не принимаю. Разозлившись, Нарышкина только похорошела. Чёрные волосы и брови, густые, пушистые ресницы. Губы, в меру пухлые и мягкие, всегда чуть влажные выдавали страстную натуру. Зато глаза стальные, темно-серые, будто поддёрнутые дымкой, смотрели всегда из-под чуть прикрытых век, придавая сходство с сонной кошкой. От волнения красивая грудь её высоко вздымалась в корсаже платья. И несомненно, совсем без платья она особо хороша. Что ж, по части женщин их вкусы с Александром совпадают. Настасья, если её так же нарядить, не хуже будет, чем эта дама. А впрочем, какой бы мёд там не сочинялся у этой бляди между ног, она ему препятствием не будет. — Мария Антоновна, я по делу. И видел Его Величество, который к вам вошёл. Извольте дать мне его видеть. Алексей произнёс это таким голосом, что не оставлял сомнений — он все равно войдёт и если придётся, со скандалом. Александр был в будуарной комнате. В расстегнутом мундире, он расслабленно лежал на софе и играл с маленькой белокурой девочкой — его дочерью от Нарышкиной. Впрочем, относительно его отцовства у Алексея были понятные сомнения. Рядом на большой подушке спал пушистый белый перс. Едва Алексей вошёл, кошка поднялась и зашипела. Увидев его, Александр изумлённо приподнялся. Он никак не предполагал, что Алексей решится посетить «святую святых». Аракчеев прекрасно знал, что здесь император со своей подругой «играет в семью». Сюда он удаляется, когда хочет почувствовать себя, по его словам, «обычным человеком», спастись от суеты, от мрачных мыслей и окружить себя уютом. И вот ОН посмел СЮДА прийти к нему! Всё равно, что по светлому ковру пройтись бы грязными сапогами. — Государь! Глубочайшие приношу Вам извинения за беспокойство. Но дело срочное. В комнату вошла Мария Антоновна, демонстративно забрала ребёнка и унесла, окинув Аракчеева взглядом, выдававшим полное презрение. — Алексей Андреевич, сюда не надо приходить... Это уже слишком. Алексею тон этот и атмосфера была знакома. Он всё это уже проходил. — Вы снова избегаете меня. Причины мне понятны. И всё же я считаю себя вправе требовать несколько минут Вашего внимания. — Только не здесь! — Извольте, выйдем. Александр очевидно надеялся, что он уйдёт, но Алексей упрямо стоял, заставляя его нервничать, и в итоге подняться с софы. Они вышли в сад под недовольный взгляд Нарышкиной, который будто говорил: «Ты должен его выгнать немедленно!» Когда они отошли на приличное расстояние от дома, Александр начал выговаривать ему за то, что тот преследует его, что не даёт проходу и это начинает вызывать проблемы. Алексей слушал все это вполне спокойно, но на середине перебил. — Ваше Величество, я ведь по делу. Как понимать, что с проектом Сперанского о создании Государственного совета, важнейшим сим документом ознакомились ВСЕ уже, кроме меня? С одной стороны, Вы убеждаете меня каждый день в Вашей доверенности ко мне, с другой, я регулярно узнаю, что за моей спиной принимаются важнейшие решения. И странным образом выходит: Вы жалуете мне должности и титул, но даёте понять, что именно моё мнение Вас не интересует. — Ты из-за этого сюда приехал? Бога ради! Я попрошу Сперанского дать прочесть его тебе! — раздраженно ответил он. Алексей знал, что ответ такой и будет. — Премного благодарен, но дело не в проекте. А в Вашем отношении. Оно переменилось. Снова. И я догадываюсь, какие люди в Вашем окружении стали тому причиной. Впрочем, это не так важно. — Ты хочешь, чтобы я со всем миром разорвал, с друзьями, с семьёй, с женщиной, которую люблю, и полностью тебе отдался? Неужто я недостаточно тебе даю? Но тебе всё мало! Они остановились возле какого-то куста и император нервно стал обдирать листья, растирая их пальцами в труху. Он то и дело бросал на Алексея недовольный взгляд, но не удерживал его и снова отводил. — Я не понимаю тебя, Алёша. Ты присылаешь мне обратно мои подарки, отказываешься от орденов... Ты с трудом выносишь... когда я... прикасаюсь к тебе!.. — Мне не нужны Ваши награды, ордена, не нужно богатство. Я только хочу уважения к себе и благодарности, коей Вы так хвалились... — По-твоему, я веду себя неблагодарно?! — Правда в том, что Вы считаете меня настолько отвратительным, что можете с чистой совестью приблизить к себе, как человека, которого невозможно уже запачкать, — резко произнёс Алексей. Александр замолчал. Эта фраза явно его сильно поразила. На бледном его лице выступили красные пятна. Было очевидно, что он злится, но не может придумать, как злость свою облечь в такую форму, чтобы не признать правоту в его словах. Алексей избавил его от этой необходимости. — Давайте-ка присядем.. Они сели на маленькую изящную лавочку-качели. Алексей достал из кожаного футляра на поясе нож, который с некоторых пор всегда носил с собой. Он видел, как вздрогнул Александр, увидев его, и усмехнулся про себя. Потом достал из другого кармана апельсин и, поддев ножом, стал счищать кожицу. — Я лишь Вам хочу открыть глаза. Ваши друзья — Вам не друзья. Они не могут быть Вам равны. Они могут лишь служить Вам, преследуя свои корыстный интерес. Что до Нарышкиной... она Вам не верна. Я в том уверен и могу при случае это доказать. Не любит она Вас, ей движет обычное бабское тщеславие. — Откуда тебе это известно? — перебил его Александр. — Я за ней следил. Её посещают регулярно в Ваше отсутствие другие мужчины. Что до Сперанского... коего Вы так обожаете, он себя умнее Вас считает. Он знает, как Вами управлять... и этим пользуются те, кто руководит им. — Мной никто не управляет! — наконец выражение лица Александра изменилось и злость была видна отчётлива. Когда он злился по-настоящему, он не кричал, он как бы цепенел и начинал немного задыхаться. — Ты... кажется, себе стал позволять слишком много. Он был поражён, что Алексей так может говорить с ним. Он раньше так не говорил. Аракчеев разломил апельсин и протянул половину Александру. Тот покачал головой. — Не хотите? Ну как хотите, — он пожал плечами и откусил от своего куска. — Вы знаете, что ни одна собака не будет Вам так предана как я. Да, Вы, государь, и делаете, что хотите. А я лишь верен клятве преданности, которую давал. Но обстоятельства... меняются и Вам это известно. — Ты мне угрожаешь? — Я бы не посмел. У меня есть принципы, Александр Павлович. Я слишком чту Ваш сан и знаю своё место. Но я не Ваша вещь, которую Вы можете переложить куда подальше, ежели оне Вам наскучит, иль Вы... вдруг купите себе другую. Подороже и поизысканнее. — Алёша, ты сходишь с ума... — так же тихо ответил император. — Твоя ревность переходит все границы. — Моя ревность к Вам всего лишь отражает силу моей любви. Без неё такая преданность, думаете, возможна? Я ради Вас отказался от всего. И Вы думаете, что если я так сделал, то я Ваш раб и, конечно, таким рабом Вы безмерно дорожите и цените его. Но Вы ошиблись. Всё, что делал и делаю... я делал исключительно по своему желанию. Он небрежно бросил недоеденный апельсин на землю, после чего повернулся к Александру, почтительно поклонился и наступил носком от сапога на фрукт, разбрызгивая сок. Александр молча смотрел на него. Алексей направился к выходу из сада. У самой калитки стоял тот самый белый кот. Он перегородил проход и смотрел на Аракчеева большими голубыми глазами. Поддавшись внезапному порыву, Алексей поднял кота и схватил в охапку. Тот пискнул пару раз, но, почувствовав стальную хватку, не думал сопротивляться и безвольно повис в его руках. «Свернуть тебе шею и послать твоей хозяйке?» — он рассматривал животное. — «Бесполезный кусок шерсти. Твоя участь — провести жизнь в подушках, ты даже не развлекаешь никого и не даёшь небось себя погладить. Придумаю, что с тобой сделать...» Он вынес животное за ограду, прошёл с ним до кареты, сел, проехал пару миль и, остановившись, выпустил перса на обочину дороги. Тот непонимающе смотрел на него и не двигался. — Давай, иди. Ты теперь свободен. Попробуй выжить... Он захлопнул дверцу и уехал.

***

Сперанский застал военного министра за странным занятием. На столе — гора бумаг, рядом корзина для мусора. Граф Аракчеев сидел на краю стула и самым сосредоточенным видом комкал и рвал листы, бросая их в корзину. Ему доложили о визите Сперанского, но когда тот вошёл, он и не подумал бросить своё занятие, тем самым очевидно намереваясь выразить ему своё презрение. Михаил Михайлович, и не ожидавший любезного приёма, спокойно стоял в дверях и наблюдал за уничтожением бумаг. Упоительная остервенелость, с которой граф превращал те в мусор и швырял в корзину, была даже завораживающей. Ему нравилось наблюдать за этим и совершенно не смущало молчание, и то, что он так стоял уже несколько минут. — Ага, это вы, — наконец произнёс граф, соизволив поднять на него глаза. — Присаживайтесь, куда хотите. Сперанский взял стул, стоящий у двери, поднёс и сел в самой непосредственной близости от графа. — Вы сказали, куда хотите. — Пожал плечами Сперанский в ответ на недовольный взгляд. — Алексей Андреевич, я к вам по поводу... — Знаю, — перебил его Аракчеев, — не сомневался, что вы придёте. — Здесь с собой весь документ, — он показал на увесистую папку. — Объём большой. Быть может, сойдёмся на том, что я вам перескажу всю суть своими словами? Аракчеев встал и посмотрел на статс-секретаря сверху вниз. Его высокая, с возрастом приобретавшая некоторую величественность фигура смотрелась представительно и даже угрожающе, особенно с учётом того, что в росте граф превосходил Сперанского на целую голову. «Он даже в этом хочет потягаться», — про себя вздохнул мужчина и не подумал подниматься, дав ему возможность ощутить это превосходство. — Премного благодарен вам, Михаил Михайлович, за то, что изыскали время для разъяснений сего проекта. Однако я вот что вам скажу... засуньте его себе... Далее граф выдал такой пассаж ругательств, при том с совершенно невозмутимым лицом, что было непонятно как реагировать: то ли возмутиться, то ли восхититься. — Как вы оригинально ругаетесь, однако... — Сперанский улыбнулся. — И всё же зря. Вы думаете, я над вами издеваюсь? — Вас государь послал ко мне, верно? После того, как я имел неосторожность в резких выражениях выразить своё недовольство. Я, Михаил Михайлович, человек прямой в отличие от вас. С такими как я часто неприятно иметь дело. Знакомиться с проектом я не стану, но не по капризу, а потому, что нет в этом надобности. Сегодняшнего дня я подал императору прошение об отставке. Сперанский обомлел. Такого заявления он услышать никак не ожидал. И почему-то эта новость вызывала в нем странный трепет, но не радости, а какого-то щемящего чувства вины. — Чем я вас обидел, Алексей Андреевич? — Вы? Ничем. Вы думаете, что я из-за вас что ли подал в отставку? — Аракчеев фыркнул. — Много чести. Я на вас не злюсь, хоть вы мне не нравитесь. Я ваши планы все раскусил давно. Вот только зря надеетесь. Не быть тому.. — Чему? — недоуменно воскликнул Сперанский. Внезапно Аракчеев подошёл к нему почти вплотную. Впился в него взглядом, таким пронзительным, что даже зашлось дыхание. Если б взглядом можно было убивать, но Сперанский почувствовал ранение как от ножа. — Вы поняли всё. Про государя. Вы думаете, что поняли. Но вы ошиблись. Как и все. И вас ждёт та же участь, что и других, кого он приближал. Я удовольствия не доставлю своим врагам наблюдать своё падение, которого они так жаждут. Им не понять, что я свободнее их. Меня здесь держит только моё слово. Я уйду, и не пройдёт и пару лет, как вы, иль кто другой будете жалеть об этом. Потому что никто не в состоянии нести тот груз, который я несу. — Я, ей-богу, вас не понял. С чего вы взяли, что я хочу, чтобы вы ушли? Алексей Андреевич, я против вас ничего плохого не имею! Скорее напротив. Я вам не враг. — Вы враг самому себе теперь. Я знаю, что вы подтолкнули императора к этому союзу с Наполеоном, уповая на известную вам слабость... Вы думаете, что поняли его и, может быть, даже вы веруете, что благое дело делаете. Император к вам прислушивается, вам доверяет. Вам так кажется. Блаженнее тот, кто верует... — Алексей Андреевич, — в тревоге воскликнул Сперанский. — Вы можете перестать говорить намёками? — Я могу вам дать совет. Не ищите логики в поступках государя. Её там нет. И никогда не будет. Если б все вы знали, в чем моя роль, то вы бы за меня молились Богу. Вы, Михаил Михайлович, при ваших дарованиях не сможете с нею управиться. Ведь вы и вам подобные стремитесь руководить безумцем. — Как вы сказали? Безумцем? Так вы считаете безумным... императора? — Тут вот вопрос. Есть безумцы, которые стремятся выглядеть нормальными. А есть наоборот... кто знает, что тут на самом деле? — Алексей Андреевич, вы вообще здоровы? — с опаской произнёс Сперанский. — Конечно, нет. В том числе по этой причине считаю неспособным себя исполнять вверенные мне задачи. Уходите и заберите ваш проект. — Граф, можно задать вам один вопрос и получить на него честный ответ? — неожиданно для самого себя спросил Сперанский. — Вы следил за мной четвертого числа вечером, когда я ехал от Новосильцева? Аракчеев повернулся к нему. Пожал плечами. — Нет. Мне нет надобности за вами ездить по городу, чтобы знать ваши планы. За вами, стало быть, следят? Что ж, будьте осторожнее. — Как вы думаете, кто это может быть? — А вы испуганы, я вижу... — улыбнулся Аракчеев. — Кто? Да кто угодно. Теперь у тайной полиции много полномочий. Ежели вы захотели быть на этом уровне, то придётся выносить издержки. Да я вас кажется запугал совсем... Он подошёл к нему и с усмешкой встряхнул за плечи. — Знаете, в России не любят реформаторов и тех, кто пытается заставить людей работать. Знаете, почему я ещё жив? Потому что, во-первых, я не корыстен и не ищу власти и влияния, как многие думают. А во-вторых, потому, что хорошо императору известно: со мной ежели что случится, ему придётся плохо. Очень плохо. Вот потому вы здесь со своим проектом мне докладываетесь. Так я вас отпускаю. Идите, Сперанский. Идите... С этими словами он повернулся к нему спиной, давая понять, что разговор закончен.