I. Чертополох.

Прими ещё раз мою благодарность за многие услуги тобой мне оказанные и которых воспоминание навек остаётся в душе моей. Я себя вижу после 14 летнего тяжкого управления, после разорительной войны, лишённым того человека к которому моя доверенность была неограниченна всегда. Я могу сказать что ни к кому я не имел подобной и ничьё удаление мне столь г-н тягостно как твоё.

Навек твой верный друг

Грузино, сентябрь 1825 — Хозяин у себя? — Сперанский обратился к уставшему на вид молодому полицейскому, дежурившему при входе в дом. Тот окинул его внимательным взглядом и указал рукой куда-то наверх. Михаил Михайлович кивнул и начал подниматься по ступенькам. Только на улице он насчитал трёх полицейских и встретил Петра Клейнмихеля, который при виде него изобразил такую неописуемую радость, что, учитывая обстоятельства, было даже как-то неловко. Бывшего адъютанта Алексея Андреевича, а ныне начальника штаба военных поселений Сперанский терпеть не мог. Исполнительностью и жесткостью Пётр Андреевич напоминал своего благодетеля, но руководствовался мотивами исключительно личными и корыстными, был хитрым взяточником и подлецом. «Плохо, если он в деле», — подумал Сперанский. В доме было тихо, прислуги совсем не видно. Все будто попрятались по углам. Он был в Грузино не первый раз, и казалось, что сейчас вся жизнь в имении сошла, подобно поезду, с привычных рельсов и замерла. Графа он нашёл в своей комнате на втором этаже в состоянии намного худшем, чем мог себе представить. Алексей лежал на кровати весь белый, с валившимися глазами, иссохший и как-то в одночасье постаревший так, что казалось, будто на постели лежит умирающий старик. В другое время увидев его, Аракчеев не преминул бы выразить какую-то эмоцию: недовольство, радость — что угодно. Но только не то равнодушие во взгляде, с которым он встретил его теперь. Сперанский, по закрепившейся привычке, взял стул и присел возле кровати, положив руку на спинку. — Здравствуй, Алексей Андреевич... Ты уж прости, что так... без приглашения. — Он тебя послал, да? — раздался тихий бесцветный голос. — Никто не посылал. Я сам к тебе.. как узнал... — он помолчал. — А что, Клейнмихель за дело взялся? — Наверное. Не знаю. Ты приехал-то зачем? — Как ты? Впрочем... что за вопрос. Вижу, что плохо... — Я получил вчерашнего дня от него письмо. Зовёт к себе приехать. В Таганрог. Опять с сочувствием... и всё равно туда ввернул про долг и прочее... опять та же самая шарманка. Не поеду. — Так и будешь лежать? Вторая неделя уже пошла. — А тебе на что я? Знаю я ваше сочувствие. Что вам всем от меня надо? Оставьте меня... Бога ради... оставьте... Аракчеев отвернулся к стене. Сперанский пересел со стула на кровать и положил руку ему на плечо. — Клянусь тебе. Я по своему желанию приехал. И коли хочешь лежать — дело твоё. Но только и я с тобой тогда тут останусь. — Я знаю, вы все хотите, чтоб я подох... Сперанский тяжело вздохнул, подошёл к кровати и, приобняв его за плечи, стал усаживать, приговаривая: «Опять городишь ерунду... и хватит тут лежать. Я гость тебе, как никак. И ежели не встанешь, так я тут останусь и буду действовать тебе на нервы». Неожиданно Алексей дал себя приподнять. У него явно не было сил на то, чтобы спорить и ругаться. Михаил Михайлович знал прекрасно, как ни ругался бы и не прогонял он теперь его, в глубине души он будет тронут и благодарен. «До седых волос дожил, а не научился искренне говорить „спасибо“...» — улыбнулся он про себя. Потом начал сам хозяйничать: распорядился сделать чаю, велел обед готовить. Он знал, Алексей пассивно наблюдать долго не сможет. Медленно, не хотя, со скрипом, как заржавевшее колесо, он начал шевелиться. Проснулись усвоенные с детства правила гостеприимства. Как ему лежать, если в дом его приехал друг... Друг... В такое прежде верилось с трудом. Да и никогда они не называли себя друзьями. Он помнил день открытия Государственного совета. Перед этим скандальный уход графа в отставку, их странный разговор. Тогда кто мог представить себе их сближение?.. Все ожидали тогда: придёт он на открытие или нет? И многие мечтали о его уходе, надеялись. Когда же он вошёл, спокойно занял своё место и стало известно, что Аракчеев, оставив прежний пост, вступил в должность новую, Сперанский про себя лишь мысленно кивнул и подумал: «Этот отсюда не уйдет по своей воле». Его лишь вынесут ногами вперёд. Алексей Андреевич в глазах общественности рвался занять парнас. А Сперанский видел: на гору эту граф вступает как на голгофу. Молчаливо, с упорством мрачным и странной мукой. Он действительно на него не держал обиды за грубость. Он понимал: Аракчеев был в ярости, когда вообразил, что он имеет отношение к увлечению императора фигурой Наполеона, что между ними он, Сперанский, выступает как посредник. Смешно. Здравый смысл должен был подсказать ему, что увлечение Александра не приведёт его не иначе как в тупик. Очарованный Бонапартом, он в то же время невольно стремился очаровать его, но понимая невозможность дать волю этим чувствам, злился. Наполеон же давал странные авансы, подыгрывал. Вот только двигал Бонапартом расчёт и интерес, тогда как Александр смешал тут в кучу все и сразу: и желание понравиться, и гнев, и оскорбленное поражением самолюбие и явный... интерес, если не сказать влюбленность. Когда же ширма пала, и Александр понял, что он «раскрыт» и на его слабости пытаются сыграть, он пришёл в такую ярость, что в ней не осталось ничего от политики, лишь личная обида. Тогда Михаилу Михайловичу стало ясно, что имел в виду Аракчеев, сказав, чтоб он не искал логики в поступках императора. Сперанский до конца так и не понял, за что попал в опалу, и почему Александр вдруг начал себя вести с ним так раздраженно холодно, как человек, которого... разочаровали. Тут сразу выяснилось, что те, кто восхищались его проектами, давно в тайне точили на него зубы, что высший свет его не любит и никогда особо не любил, как выходца с низов. Что своей работоспособностью и идеями он начал раздражать. Что «слишком много на себя стал брать». Единственным, кто встал тогда на его защиту, был Аракчеев. «А я предупреждал тебя, каков он... Впредь будешь знать...» — как бы говорил он Сперанскому, указывая на Александра. Они друг друга поняли на этот раз и до конца. Ближе к вечеру Аракчеев немного ожил, расходился. Но даже поднявшись с постели, переодевшись, он оставался какой-то отрешенный и пустой. Михаилу Михайловичу это не нравилось. Он видел графа в разных видах, но никогда не видел в нём такой апатии. Было в ней что-то пугающее и он опасался, как бы не дошло тут дело до какой беды. — Я не смогу тут жить. — Произнёс Алексей, когда вечером они сидели на веранде и пили чай. — Мне снятся каждую ночь кошмары. Куда ехать, где жить — не знаю. Одно знаю — к нему я не поеду. Ни за что. — Ну, слушай, неужто думаешь, его сочувствие фальшиво? — Я потерял единственного человека, который меня любил. Её никто мне не заменит. А он — тем более. Он высосал мне душу и даже теперь думает не обо мне и моём горе... Он прервался на этом и замолчал, как бы признавая, что сказал тут слишком много. Сперанский на это ничего отвечать не стал. Он смотрел на Аракчеева и думал: ради чего? Ради чего все эти были жертвы? Что, чёрт возьми, между ним и Александром происходило все эти годы? Кто был инициатором? Как долго? — Теперь что делать будешь? — помолчав немного, спросил он. — Не решил ещё. На службу не вернусь. Пусть режет на куски. Мне надо сдохнуть, впрочем, чтобы он оставил меня в покое. А когда б я сдох, то он пришёл бы на мою могилу и стал пенять мне, как мог я его оставить в столь трудный для Отчизны час... Пропади она пропадом с ним вместе... — Последнюю фразу он произнёс едва слышно и устремил взгляд на дорогу. 1810 год, Грузино Алексей просыпается от того, что что-то настойчиво щекочет его по щеке. «Муха...» Он сонно отмахнулся рукой, но щекотание, прервавшись на миг, продолжается снова. Приоткрыв глаза, он видит Александра. Император с весёлым видом сидит на краешке постели. В руке у него маленькое пуховое перышко. — Алёша, хватит спать. Уже девять часов. Алексей отворачивается и с притворным недовольством бормочет, что не спал всю ночь и по его вине. Полежав для вида ещё минутку, встаёт. На столе уже накрыт чай и завтрак, который несомненно принесла Настасья. Алексей ничего не объяснял ей. Она всё поняла сама. Умная девка. Поняла и тут же взялась способствовать. Устроила всё так, чтобы никто из прислуги, не дай бог, не догадался, что государь и хозяин ночуют в одной комнате. Дежурила всю ночь у двери. Алексей наспех одевается и садится за стол. Он сам раскладывает им еду и разливает чай. Александр ест с аппетитом и говорит, что нигде не ест так вкусно, как у него в гостях. А Алексею нравится видеть по утрам его таким голодным. И кормить. Император протягивает ему кусок белого хлеба. Только испечённый, ароматный, хрустящий, мягкий... Алексей, глаз с его лица не отводя, намазывает на хлеб масло, намеренно очень толстым слоем. Александр усмехается. Он идёт дальше и кладёт сверху варенье. — Вот. Пирожное. Как я люблю. Съешь? — Съем. Алексей протягивает бутерброд на блюдце, потом вдруг резко отодвигает назад и откусывает сам большой кусок. — А вот и нет. Не дам. Сам съем. Он ест ровно половину, кладет на блюдце. Александр протягивает руку и, как ни в чём не бывало, забирает откусанный кусок и доедает за ним. Алексей вздрагивает, чувствуя странное волнение и как будто неловкость. — Не брезгуешь? — Смешно спрашивать о том тебе. И правда это странно. Любовникам сам Бог велел и есть и пить из одной посуды. А всё же дело не в брезгливости. «Смотри, я с тобой делю постель и стол и что ещё тебе надо?» — как будто намекает император. «Чтобы хотя бы в моём доме что-то оставалось у меня своё...» После завтрака он Александру помогает одеться, застёгивает и заправляет одежду. Стоя на коленях, ему надевает сапоги. Нежно целует аккуратные красивые запястья, застёгивая запонки на манжетах. Поправляя воротник, касается губами шеи и кончиков ушей. Это его особый ритуал... Он одевает, раздевает, украшает, ласкает, любуется... как будто с куклой. Куклой, в которую ему разрешили поиграть. Он знает теперь каждый сантиметр его тела. Он знает все чувствительные места, он всё изучил и всё запомнил. Он мог составить, кажется, пособие инструкций, как императора надо ублажать. И даже в этом он должен остаться лучшим. После завтрака едут гулять по вотчине, смотреть хозяйство. Вернее, смотрит Александр, а Алексей каждый раз ему показывает просто, рассказывая об изменениях или каких-то новшествах, которые он ввёл. Смотреть он сам может только на него. Порой ему начинает казаться даже, что всё здесь, в Грузино, он сооружает, развивает, обустраивает только для того, чтобы Александру показать. — Я тут с тобою хотел поделиться мыслью... — внезапно в волнении произносит император. — Я читал недавно одну статью... Он начинает говорить и чем больше говорит, тем сильнее заставляет Алексея изумляться. — Такая практика известна. Во-первых, расходы на армию снизятся значительно. Во-вторых, сама жизнь солдат улучшится. Своё хозяйство, возможность быть рядом с семьёй. Вот каждый раз как я к тебе приеду... — он останавливается и смотрит вокруг. — Душа радуется. Всем бы научиться такому устройству и порядку! Нигде я не видел такого. — Ваше Величество, из Ваших слов я понял, что речь идёт о военных поселениях? Александр кивает. Он не назвал их так, но смысл был понятен. — Что думаешь об этом? Александр редко с ним обсуждает вопросы устройства государства такого уровня. На то ведь есть Сперанский... Он медлит с ответом. Александр ждёт и пытливо смотрит на него. — Дело известное. Однако ж ежели хотите знать моё суждение, то если б решил облегчить участь солдат, то начал с того, что обязательную службу сократил с двадцати пяти лет до восьми. Могу только сказать, что проект военных поселений требует большой работы. Тут много сложностей может возникнуть... Он видит во взгляде Александра изумление. Другой реакции тот ждал... — Что ж, ты прав. Этот проект потребует времени. Ты б взялся за него? — Мне лично идея эта не близка. Но если вам будет угодно на неё меня уполномочить... — Я понял. Ладно. Идём.. Они возвращаются в имение, и Александр больше не возвращается к той теме. На столе Алексей находит письмо от Греча, из лицея, где учится Миша. — Он пишет, что хочет задержать его из-за несделанных уроков, и снова выражает недовольство поведением, что Миша ленится и шалит... — читая, жалуется он Александру. — Так может стоит задержать, коли учитель просит? — Он вечно придирается к нему! Известно мне, от чего так... — недовольно произносит Алексей, складывая письмо. — Мою персону он не любит. Зато вот деньги любит... Ругает Мишу и тут же просит оплатить вперёд полгода обучения... — И добавляет с явным довольством, — всё же мне спокойнее живётся, зная, что у моего сына есть дворянство. — Которое ты купил ему... — Александр это говорит без укора, но Алексею всё равно неприятно. Купил он сыну фамилию и что же? Он дал бы ему свою, коль мог бы. — Я не хочу, чтоб он проходил мой путь. У Миши всё будет по-другому... Он подразумевает, конечно, что его сыну не придётся унижаться, делая карьеру. Александр только улыбается, слушая его. После обеда собирается в дорогу. Алексей выходит провожать его. Прощаясь, Александр целует его в щёку, едва касаясь губами, украдкой, ласково. Пожимая, поглаживая руку. — Алёша, по поводу проекта военных поселений... ты подготовь мне письменно свои соображения. Как должно быть там устроено и прочее. Ты мне доставишь этим большое удовольствие. 1812 Дриосский военный лагерь — Идите, Алексей Андреевич, к нему! Убедите государя... кто кроме вас? На вас и вся надежда... Нельзя нам более медлить. Когда Отечество в опасности... — Что мне до Отечества? В опасности ли жизнь государя, если он останется при армии? — Конечно, в опасности! Кто сможет за жизнь его ручаться в случае, если в сражении наша армия потерпит поражение, не дай бог? К тому же вы знаете... Александр Павлович... ну не военный человек! За окном вторые сутки льёт унылый дождь. Уже пробило полночь. В спальне императора нетронутый ужин на столе. Рядом на прикроватной тумбе лежит нераспечатанное письмо с прошением императора покинуть действующую армию и вернуться в Петербург. Сам Александр сидит на разобранной постели, опустив голову. Алексей садится рядом с ним, кладёт руку на колено. Точно так, как тот сам делает порой. Он подготовил свою речь, продумал все ответы на возражения... и он уже примерно знает, каким будет их разговор. — Кому и что ты хочешь доказать? Какая будет польза армии, если своим присутствием ты парализуешь её действие? Александр слушает его и вид у него до того несчастный, что Алексею его жалко. Он слишком хорошо понимает тот конфликт, который раздирает императора ныне изнутри. Конечно, Александр хочет уехать туда, где будет безопасно. Ещё свежи воспоминания Аустерлица... Стыд за слабость, потерю самообладания остался. Он должен показать, что он не трус. Но кого же он обманывает? Только не его... — Доказать? Я не хочу ничего доказывать. Я не хочу, чтобы моя армия, моя страна считала меня трусом. Который покидает их в такой момент... Такая откровенность дорогого стоит. — Послушай, не ты ли сам мне говорил, что мужество заключается в том, чтобы преодолеть гордыню и самолюбие? Общественное мнение! И что оно? Оно фальшиво и переменчиво. Кому уж как не мне об этом знать. Доколе ты будешь беспокоиться каким тебя увидят люди, бояться осуждения... позволять мнению управлять собой... При словах «управлять собой» Александр слегка переменился в лице. Он думал. — Ты проявил твердость в переговорах с Наполеоном. Но, Саша... — он редко позволял себе так обращаться и сегодня был такой, особый день. — Здесь ты будешь бесполезен. Как, впрочем, и я... — Мы крысы кабинетные... — Александр усмехается. — Вот участь моя — во всём полагаться на других. А между тем по итогу с меня все спросят. Я ответственен за всё... Да, март 1801 им не забыт. Алексей знает: не обладая мужеством и храбростью на поле боя, ещё сильнее боится император, что за него решат, и на него потом повесят последствия решения. Более всего Александру было противно в заговорщиках то, что они «сделали из него отцеубийцу». «Не об отце ты сожалел, а о своей душе, погибшей перед Богом. Не столько ты боишься осуждения людей, сколько суда Всевышнего. Потому что знаешь, что виноват. И если Наполеон победит, тебе останется только револьвер и пуля. Если хватит храбрости». Александр поворачивается к нему и сплетает пальцы рук. На этот раз его ладони горячи, а взгляд... в нём появилась ранняя усталость, уголки век опускаться начали точь-в-точь как у его отца. Вокруг глаз явно обозначалась сеть морщинок. Он постарел. Вот как-то разом... не взрослея. Но всё ещё его лицо красивым кажется Алексею. — Скажи мне честно своё мнение. Ты правда думаешь, что лучше мне оставить армию? — Я об этом тебя прошу, как человек, для которого жизнь твоя превыше всего. Он так об этом говорит, что сам в это верит. А может быть, и чувствует любовь... — Спасибо... ты не представляешь, как много значат для меня твои слова. Он опускает голову ему на плечо. Когда он так делает, Алексей чувствует неописуемый восторг. Он сразу хочет казаться сильным, правым, умным. Он чувствует себя таким. Уже ночь, и в лагере всё стихло, но всё же там, снаружи есть охрана... а вдруг кто-нибудь войдёт? С начала войны они не разлучались, но мало что могли себе позволить. Алексею почему-то нравится, что Александр, несмотря на страх, храбрится и, себя превознемогая, старается казаться сильнее, чем он есть. — Не знаю, как я был бы без тебя... — тихий шёпот на ухо. Для других это время страшное, а Алексей не чувствовал себя таким счастливым раньше. Он рядом. Он главный и он... любим. По крайней мере в эту минуту он в это верит. А там пусть хоть всё провалится. Что есть патриотизм? Он не знает высоких и красивых слов и он не знает, что значит «умереть за Родину». Он признаёт лишь то, что может он объять, почувствовать руками. — Ты моё Отечество. За тебя я умереть готов, а так — не собираюсь. Александр улыбнулся и откинулся на покрывало. Они ложатся на кровать, обнявшись. Снаружи слышен дождь. Алексей целует императора в висок и гладит по спине. — Кого, как думаешь, стоит мне назначить главнокомандующим вместо себя? — Кутузова. Но ты и сам всё знаешь... Алексей проснулся очень рано, на рассвете. Открыв глаза, он увидел Александра стоящего на коленях и погружённого в молитву. И было в этой сцене, в самом том, как он молился, — громким шепотом, как будто ничего не замечая, — что-то странное. Даже жуткое. Ему самому теперь вот молиться не хотелось совсем. «Ему нож приставят к горлу, а он глаза закроет и начнёт молиться... разве это правильно?» И вспомнилась ему та ночь в Грузино. Как он достал из-под подушки пистолет и на Александра навёл прицел. А тот открыл глаза как будто бы не спал, посмотрел на дуло и сказал: «Стреляй». Он не рассердился даже. Забрал из дрожащих рук его оружие и положил обратно под подушку со словами «Мы оба знаем, где его искать». Это было помрачением. Неужели он мог бы выстрелить? Они покидали лагерь утром, вместе. Алексей чувствовал, какими взглядами провожали их, но вместо огорчения испытывал триумф. Ему-то к ненависти не привыкать. А Александра ранит и обижает каждый недовольный взгляд. И Алексей радуется мысли, что его будут осуждать. И несомненно сочтут за труса. Пусть так и будет. Не вечно же вкушать ему любовь. 1814 Санкт-Петербург Аничков дворец. Бал. Гости кружатся в танцах. Повсюду слышен смех и даже воздух будто искрится — словно пузырьки шампанского в бокале. Алексей стоит у стены и с невыразимой тоской смотрит на всеобщее веселье. Петербург, вся Россия празднует победу над Наполеоном и все как будто бы пьяны от восторга, а он один трезв и его раздражает этот хмель. В чём причина? Россия выиграла войну, противник повержен и разбит, Александр на вершине славы... и там Алексей ему не нужен. Он через это проходил уже, но всё равно разочарован. Вот уже как два месяца тот не вызывал его к себе ни по работе, ни просто так. Развлекается... о нём забыл. — Так и вот я хотел вас спросить, Алексей Андреевич, — бубнил рядом голос, — какие, вы думаете ,планы у государя относительно новых реформ по крестьянам? До меня дошли слухи, что император собирается в этом году или в будущем издать указ об отмене крепостного права. Так сказать, на взлёте патриотизма в России провести полную перестройку... Аракчеев с раздражением смотрит на князя Голицына. Ещё один прихвостень Александра, которому тот даровал должность обер-прокурора Священного синода. Эпикуреец, мистик, лентяй, а в его глазах прежде мерзкий шут, еретик да ещё и не скрывающий своих содомитских пристрастий. Об этом последнем Алексей предпочитал и вовсе не думать —его окатывал страх. Александр относился к князю скорее с иронией, порой и сам мог пошутить относительно его пристрастий, а Алексей был в ужасе, что такой человек мог вообще быть в его окружении. Ему стоять рядом было противно, не то что слушать его ахинею... — Вы чего это мне такой вопрос задаёте? Я мыслей государя не знаю. У него вот спросите... — Ну как же... после отставки бедного Михал Михалыча вы ведь к нему ныне всех ближе. Это известно. Не считая Уварова, конечно, который с государем и днём и ночью... Алексей резко поворачивается и смотрит на Голицына. Тот продолжал небрежно болтать, не обращая внимания. Уваров. Генерал-адъютант Александра. Его бессменный сопровождающий. Телохранитель. — Но Уваров не в счёт... он далёк от политики и карьеру себе известно как сделал... я хочу сказать, что с такой фактурой можно неплохо продвинуться, даже если нет ничего кроме красивых плеч, выразительных глаз и крутых мышц... — хихикал Голицын. Алексей в миг цепенеет. В голове, словно кусочки мозаики, складываются отдельные фрагменты картины — небрежно брошенные фразы, сцены.. «Ах, Уваров удивительным образом не потерял расположение государя, хоть и был в числе заговорщиков... но кажется, в убийстве напрямую не участвовал, хотя как знать! Кулаки его что надо... вполне заменят табакерку... Но император к нему очень привязан... везде его с собой берёт!» «Я каждый день обедаю с Уваровым, как ты знаешь...» — он слышит голос Александра. «Да, у Уварова, однако, положение особое... Карьеру себе сделал, считай, из воздуха. Ведь ни умом, ни знаниями не блещет... зато красив, храбр и привязан к императору ещё с тех пор, когда тот был юношей...» «У него это не первый раз... Он не первый... не первый...» Алексей находит взглядом того, кого искал. Высокий, атлетический брюнет в военном мундире стоит рядом с императором. Ровесник Алексея. Доблестный храбрец на поле боя. Красавец. Словно почувствовав его взгляд, Фёдор Уваров поворачивает голову и смотрит ему в глаза. Улыбается. — Так что это вы у нас в дамках, так сказать... Алексей Андреевич, что с вами? Вам плохо? — на этот раз голос рядом встревожен и серьёзен. «Уваров!» Зала кружится перед глазами. Не хватает воздуха. — Мне нужно идти... Он почти отталкивает Голицына и идёт к выходу. Ему кажется, что все на него смотрят. Кривые, пошлые рожи. Они смеются... «Вы у нас в дамках, Алексей Андреевич...» Он не помнит, как добирался до дома. Тело отяжелело и стало неповоротливым и грузным. Было больно дышать и кололо в груди. Только дождаться рассвета и в Грузино! Грузино! Он плачет и злится. Хочет громить всё вокруг. Ненависть и отвращение к императору и к самому себе будто бы сочатся через кожу. Кто угодно, только не Уваров!! Он приезжает с рассветом в имение. Велит прислуге греть много воды. Он моется, скребёт тело мочалом почти до крови, через боль. Выливает на себя воду и всё кажется она стекает с него, а грязь остаётся... Выбегает Настасья. Еще в ночной сорочке, с растрепанной чёрной косой. С испугом смотрит на него. — Батюшки! Будто зверь сбежал от охотника! — Где письмо? Его письмо!! — орёт Алексей. Дальше всё было как в тумане. Он трясёт письмом Александра и кричит, брызжа пеной у рта, что завтра всё будет в газете! А Настасья в ужасе валится в ноги и с отчаяньем пытается отобрать бумагу, умоляя не делать беды. — Тебя же убьют! О Мише подумай! — Там был Уваров! Понимаешь? Всё это время был Уваров! До меня был... и теперь... наверняка... — он трясёт её за плечи, пытаясь объяснить что-то. Потом он плачет, уткнувшись лицом ей в колени. Снова мерещатся коридоры кадетского корпуса, дыхание, злой смех. Его тащат куда-то... пусть будут бить... пусть бьют! Холод пола и слизь на руках. И снова боль где-то в центре груди. Он засыпает, а может быть, сознание теряет. Санкт-Петербург, Каменный остров Александр встречает его в дворце с радостной улыбкой. Сегодня после заседания государственного совета он к Алексею подошёл и озадаченно спросил, не случилось ли с ним чего? — Ты так странно убежал тогда с бала... не простившись даже со мной. Нехорошо. Уехал в Грузино, не предупредив... — Я плохо себя почувствовал. Александр его холодный тон и отстранённость понял по-своему. Они зашли за угол в коридоре и император тихо зашептал ему, что знает, что виноват и в эти месяцы совсем его покинул из-за дел. Что понимает его обиду, но вот «сегодня вечером он освободится и они смогут встретиться». Алексею чуть не стало плохо, он промямлил что-то, но отказаться вот так сразу не посмел. И вот теперь они наедине, в его покоях, впервые за полгода и Александр несомненно доволен тем, что устроил им свидание. Он невероятно ласков, целует и прижимается к нему, и от этой нежности Алексея просто выворачивает. Он не может оттолкнуть его, но и обнять, ответить тем же не в состоянии. Он только беспрестанно думает о том, что всё то же самое тот делает с Уваровым, а может и с кем другим. — Да что с тобой такое? — удивляется император. — У тебя лицо, как будто я тебя пытаю раскалёнными углями... — Прости... я не могу теперь... Я не здоров... — с трудом выдавил Алексей. — Опять капризничаешь, как дитя, — Александр тяжело вздыхает. — Ну иди сюда... иди, я пожалею... где у тебя болит? Он усаживает его на диван рядом с собой и по его лицу и интонациям Алексей видит: он сам валяет дурака. Наверное считает, что он играет в недотрогу. — Где болит? — он указывает рукой на грудь. — Вот здесь. Уже который день. Сердце... Александр перестаёт улыбаться. Теперь он встревожен. Начинает расспрашивать его обращался ли он к врачу и, узнав, что нет, почти сердится. Начинает выговаривать ему, что он не бережёт здоровье и что не думает о том, как его здоровье важно для него. — Давно у Вас с Уваровым? А впрочем, отвечать Вы не обязаны. Не моё это дело. Александр сначала замолкает, удивленный, но через пару секунд с обреченным видом отвечает: — Опять на тебя нашло... — Я не могу так. Сжальтесь. Вы знаете, кто он... кто он для меня... И если в Вас есть ко мне... нет, не любовь... хоть капля сострадания... Сжальтесь... Оставьте меня... я так не могу!.. Он закрывает лицо руками, но не плачет. А Александр только смотрит на него и ничего не говорит. — Я не могу тебя ни с кем делить... а с ним тем более. Это выше моих сил. Позволь мне уйти в отставку! Умоляю! Я ни о чем Вас не просил... — Ты устал. Я понимаю. Эти два года были адом... Но если ты так хочешь — хорошо. Хотя, признаюсь тебе честно... Твой уход теперь... в такой момент... это второй удар мне в спину. Алексей непонимающе смотрит на него. Он всё равно надеялся, что Александр всё опровергнет. Что скажет, что было только с ним... — Она бросила меня. Он понял, что речь шла о Нарышкиной. — Она, как ты сейчас... меня просила оставить её в покое. И это после стольких лет! Я считал её своей женой... Тварь неблагодарная!.. — И тут же смутившись своих слов, продолжил, — помню, как ты хотел мне открыть глаза на её неверность. — Я был прав? — Был. Но только это не было для меня сюрпризом. Я это знал. — Знали? И ездили к ней?! — А как я мог требовать от неё верности, если я сам женат и ничего не мог ей предложить, кроме положения любовницы? Я на многое закрыл глаза. А теперь она мне такое вот бросает и в такой момент, когда мне как никогда рядом нужен близкий человек! Я только не понимаю, зачем она так требовала от меня тогда порывать с женой? Вы всё требуете... и требуете... — Он посмотрел на Алексея и произнёс с обидой, — вы все хотите, чтобы я всё бросил ради вас... а сами меня бросаете, когда мне так трудно... И Алексей вдруг понимает, как незаметно они ушли от разговора об Уварове и его вопроса. — Так может быть... теперь к жене вернётесь? — язвительно бросает он. — Какой ты злой... — Александр грустно вздыхает. — Ты собственник. Ты правда хочешь... всё прекратить? — Да. Я измучен... все эти годы я преданно служил Вам и счастлив был. Но очевидно, всему исход приходит. — Хорошо, как скажешь... — Александр встал. — Но ты просишь сразу многое... я не могу отпустить тебя вот так вот насовсем. Сойдёмся на отпуске. Съезди отдохни. Потом решим. Алексей встал с дивана, на котором несколько минут назад его обнимали ласковые руки и направился к двери. Случилось то, чего он опасался. Он снова сожалел и захотел всё повернуть назад. Снова ощущать прикосновения и объятья, чтобы Александр говорил ему какие-то нежные слова... остаться с ним... От жалости к себе ему хотелось плакать. — Так правда про Уварова? Ты не ответил, — он оборачивается напоследок. — Иди. Александр повернулся к нему спиной.