I. Чертополох.

1825 октябрь Таганрог Александр за завтраком вслух дочитывал полученное только что письмо из Грузино. Дочитав, он протянул его жене, как будто бы сомневаясь в своих мыслях. — Лиза, мне это кажется, или он пишет мне, как будто бы вздумал прощаться?.. Елизавета Алексеевна взяла из рук его письмо и, перечитав, заметила. — Так пишет человек, который не видит смысла в жизни. Ему нужно время, чтобы всё принять... — Он отказался ехать сюда и пишет, что болен... Но я даже не знаю, что с ним, насколько всё серьёзно? Мне бы хотелось думать, что он, как обычно, просто ждёт внимания чуть больше и сочувствия. — Если это так, то, может быть, ты к нему поедешь? Александр с удивлением посмотрел на жену. Мысль такая у него мелькала, но зная, как Лиза дорожит каждой минутой проведённой вместе, он не рассматривал такой вариант всерьёз. — Это займёт время. Я не хотел бы оставлять тебя надолго. — Если так нужно – поезжай, — спокойно ответила она. — Я чувствую себя гораздо лучше. — Он подозревает, что преступление замышляли и против него. А всё же это страшно – я хорошо помню эту Настасью. Он жил с ней, как с женой, и в Грузино она всем заправляла. — Но в чём причина такого ужасного преступления? — И думать не хочу. Там с этим разберутся. Александр встал и, обойдя стол, подошёл к жене, положил руки ей на плечи и поцеловал в макушку. Какое облегчение, что он всё ей рассказал. И кто бы мог подумать, что она отреагирует вот так... Он снова, когда уже не ждал, обрёл в ней друга. И теперь она же сама просит его поехать к Алексею. Его личное присутствие возможно поправит дело, с другой стороны, уезжать с юга пока он не хотел. Вдали от света и суеты ум его будто прояснился. Он совсем иначе мог здесь работать и размышлять. Всё шло так хорошо и вот теперь эти новости из Грузино... Алексею впасть в отчаянье и заболеть, когда он так особенно ему необходим? Когда такие планы и задачи? «Если через неделю не будет хороших вестей, поеду сам к нему,» — решил Александр. После завтрака он пошёл к себе, заперся в кабинете, открыл запертый на ключ ящик стола, достал конверт и вынул из него бумаги. Он изучал их много раз и почти что выучил наизусть. Каждый сложенный вдвое лист представлял собой краткую биографическую справку. Фамилия, возраст, семейное положение, сословие, чин. Он многократно перечитывал каждую из них, как будто бы силясь увидеть что-то новое, понять. Пестель, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин, Батеньков, Рылеев... «Нужно дать ему время прийти в себя. До нового года время терпит...» — он убрал конверты и запер шкаф.

***

Грузино. 1820 год — Ваше Сиятельство, к вам посетитель. Он слышит, как в кабинет заходит человек, но намеренно не отрывает взгляда от разложенных на столе бумаг. Ждёт, когда тот первый обратиться. — Алексей Андреевич, здравствуйте! — А... Фёдор Петрович... — Алексей поднимает голову и смотрит на стоящего в дверях Уварова. — Здравствуйте. С чем пожаловали? Не часто у меня здесь бывают такие посетители. — Вы не отвечали на мои письма. Пришлось самому ехать в Грузино. Уж извините за беспокойство. Аракчеев указывает ему на стул. Разумеется, все письма он получал, читал и не отвечал вполне намеренно. Уваров садится на стул и вытирает пот со лба. Истинный русский богатырь, а нервничает как обычный клерк. Алексею это доставляет радость. — Я ваши письма читал, но, право, понятия не имел, что на них ответить. Я не понимаю, почему вы с этим обращаетесь ко мне. Я не духовное лицо. Уваров смотрит на него несколько секунд, молчит и как будто явно сомневается, что ему ответить. Он смущён, он недоволен тем, что вынужден быть здесь и просить. — Алексей Андреевич, если вы читали мои письма, то должны понимать, что Император в опасности. С князем Голицином я как-то ещё смог бы разобраться. А вот что до баронессы Крюденер... Пока они обменивались письмами с Александром Павловичем, ещё куда не шло. Не знаю, в курсе вы или нет, но вот уже несколько месяцев как она приехала в России и проживает у Голицына. Тут надо жестко действовать, а я... не могу быть жёстким с женщиной. — Так вы хотите, чтобы я пришёл и поступил с ней жестко по вашему желанию? — Алексей Андреевич, император попал в лоно религиозной секты. Мы могли бы с пониманием отнестись к духовным поискам, но влияние людей подобных Голицину и этой еретички Крюденер крайне пагубно сказывается на проводимой им политике в отношении духовенства. Весь этот мистицизм, в который ударился император... он... — Уваров тут голос понижает. — Он вышел за границы. Если так пойдёт и дальше, я опасаюсь за его рассудок. Алексей слушает эти речи. Сейчас он может указать Уварову на дверь. Теперь последние сомнения отпали. Вот уж не ждал, что тот САМ к нему придёт. Он делает удивлённое лицо и изображает озабоченность. За столько лет на службе Алексей всё же научился лгать. Всё то, о чём рассказывает ему Уваров, ему и так известно. Да что там, это известно всем. После окончания войны Александр искал идею, которая могла бы захватить его и помогла бы пережить тот ужас, который он испытал и вот так «вовремя» попалась на его пути во время пребывания в Европе эта мошенница. Легкость, с которой Александр принял её лжехристианские идеи, объяснялась вполне тем, что семена легли на почву благодатную. Алексей помнил то утро в военном лагере, накануне их отъезда из армии, когда застыл Александра за молитвой. Что ж ещё делать тому, кто чувствует своё бессилие? Только и молиться. И вот что странно, с годами сам Алексей стал на Бога реже уповать. — Алексей Андреевич, прошу я не только от своего лица. Архимандрит Фотий крайней обеспокоен влиянием мистиков и видит в них угрозу. Бог знает, до чего тут может всё дойти. Император к вам прислушивается. В России нет человека влиятельнее вас. Я вас прошу о помощи, потому что вы доказали жизнью свою преданность ему. Уваров льстит ему? Смеётся? С тех пор, как Алексей подвёл черту под их отношения с Александром, он в свете не появляется почти совсем и организовал всё так, что всеми делами по возможности заведует из Грузино. С Александром они видятся теперь исключительно по официальным поводам. Иной раз в минуты уединения и тишины воспоминания накатывали на графа, и он скучал по самым сладостным минутам их близости, хотя ни разу в голову ему не приходило попытаться связь эту возобновить. Он был удивлён, что Александр к нему не переменился, не стал относиться хуже, напротив проявляет даже большую почтительность и внимание. Но ему изрядно надоело, что со своими просьбами все теперь идут к нему. Даже его семья, его родня видит в нём дойную корову... И этот вот теперь припёрся. Он что же, нянька Александру? Уваров вздыхает тяжело. Потом встаёт и идёт к двери. — Постойте, Фёдор Петрович... — Алексей идёт к нему, кладёт руку на плечо. — Когда Отечество в опасности из-за заблуждений государя... что ж, давайте сядем и продумаем, как нам совместными усилиями это исправить. Усадьба князя Голицына. Санкт-Петербург — Ну, где эта баба? Голицын, стоя посреди своей гостиной, испуганно смотрит на двух посетителей. На его физиономии такое глупое недоумение, что это кажется даже смешно. Он вот уже как несколько минут хлопает глазами и изображает идиота, не понимая, чего от него хотят. «И этот-то теперь министр просвещения! У государя, кажется, талант вокруг себя собирать всю шваль..» Голицын не ожидал, что они придут к нему вот так. Он смотрит на Уварова, как тот стоит, сложив на груди свои большие руки, и явно ему не хочется испытать на себе их силу в прямом смысле. Алексей подходит к князю, берёт за плечи и резко встряхивает. — Мы просто поговорим с ней и уйдём. Голицын рукой показывает на балкон и лестницу, ведущую в сад. С балкона виден маленький гостевой домик, утопающий в кустарниках и цветах. Алексей спускается по лестнице и идёт через сад по направлению к маленькой постройке. В саду слышно пение птиц и чувствуется аромат цветов. Прекрасный летний день для того, чтобы напугать кого-то до полусмерти. Дверь была не заперта. Баронесса сидела в гостиной и вышивала. Он ожидал увидеть монашку в рясе с безумными глазами, а увидел даму в светском платье и кружевном чепце. По виду трудно даже было определить её возраст – круглое, румяное лицо и полная фигура говорили, что аскезой баронесса уж точно себя не утруждает. Увидев Аракчеева, зашедшего к ней в дом, она даже в лице не переменилась. Улыбнулась, отложила вышивание. — Вы ко мне? — спросила она по-немецки. Вот же чёрт, об этом он не подумал... он языком владел, но не настолько, чтобы вступать в большие разговоры. Что ж, тем лучше. Значит, разговор их будет ещё короче, чем он представлял. — К вам. Вы знаете, кто я? — Понятия не имею. Он подошёл к ней и встал, нависнув над еёё лицом. Глаза у баронессы были необыкновенные: большие, зелёно-голубые, цвета морской волны. Она смотрела на него, их широко раскрыв, как будто бы дитя, ждущее подарка. — Одно предупреждение. Мы знаем, чего хотите. Вы должны оставить императора в покое. Не писать ему, ничего не просить, не видеться тем более. Если вы продолжите преследовать его, наша следующая встреча может стать для вас последней. Вас никто не защитит. Баронесса встала и на круглом её, как луна, лице возникла улыбка. — Я не делаю ничего плохого. Я всего лишь помогаю государю обрести спасение его мятущейся души... Спасение души? Алексей замирает и сердце начинает колотиться со страшной силой. Его переполняет гнев. «Так ты надеешься получить прощение на земле? Боишься смерти и мук ада, которые тебя там ждут?» Алексей резко хватает баронессу за плечи и пальцы поднимает к горлу, надавив. Выражение её лица в секунду меняется, обнажая страх. — Так ты ему там что, пообещала искупление грехов?! Мошенница! Нет уж! Он будет всё здесь искупать! Он будет мучиться и знает это! Он ДОЛЖЕН мучиться! Только смертью своей он искупит свои грехи! Они стоят так, замерев. Алексей сжимает её горло, сжимает крепче, чувствуя, как часто пульсирует на шее жила. От напряжения лицо её будто бы раздулось ещё больше, мышцы напряглись и стало очевидно, что она далеко не молода. «Будь она красивой и не старой, она могла бы быть его любовницей, и это бы я понял. Но что же с ним такое, если его она смогла приворожить просто лживыми речами и пустыми обещаниями? Или он совсем уж перестал быть мужчиной, раз теперь его духовность в женщине волнует больше, чем красота?» Разжав руки, он отпускает баронессу. Толкает обратно на диван. Она падает как кукла, держась за шею. — Ты поняла меня. Ты отсюда либо уберёшься, либо я вымету тебя метлой как мусор. Он разворачивается и направляется к двери. — Кто вы? — кричит она вслед ему. — Граф Аракчеев. Запомни это имя. Оно всегда сулило людям неприятности. На обратном пути Уваров, не дождавшись от него подробностей о разговоре с Крюденер, заметил: — О нашем сегодняшнем визите никто не должен знать... я со своей стороны попробую убедить императора убрать Голицына. Но это будет нелегко. — Не надо убеждать, Фёдор Петрович. Нужно предоставить свидетельства его порочности. Чтобы государь увидел, что эти лже-проповедники спекулируют на его наивности, — потом добавил с улыбкой. — Вы вспомните Сперанского. И не такие падали с вершины. Уваров странно посмотрел на графа и можно было предположить, что мучает его вопрос: «А вы? Вы каким путём удерживаетесь там так долго?» — Мы ведь друг для друга... две жертвы. И два палача. По возвращению в город он вскоре получает от Александра короткое письмо с просьбой о частной встрече. Алексей не сомневается: Голицын нажаловался на них. Император назначает встречу в их «старом месте», в каменноостровском дворце, уже под вечер. Алексей едет туда, пытаясь обуздать переполнявшую его ярость. «Спасения своей души ты ищешь? Ты не заслужил его!» После победы над Наполеоном Александр стал героем. А Алексей, глядя на весь этот восторг, ещё тогда чувствовал только раздражение. Герой? Освободитель? Боже, да он трус! Он только и делал, что молился Богу, и вся заслуга и везение в том, что он умеет выбирать людей, которые работать будут за него! Отпор французам дали партизаны, патриотический подъём спас Россию, а не император. И вот теперь он вообразил, что возглавляет Божественную миссию! И ради чего? Ради спасения себя, своей нечистой совести! Александр встречает его сперва спокойно, но лишь едва закрылась дверь его покоев, и они остались наедине, на Алексея обрушился весь гнев. Он на него кричит, чего никогда не бывало раньше, и угрожает лишить всего, и вопрошает, как смел он за его спиной устраивать подобные разборки и что возомнил о себе? И что никто ЕМУ указывать не будет, как правильно молиться Богу. Алексей прежде таким его не видел. Он понимает теперь, что имел в виду Уваров, говоря, что опасается за рассудок Александра. Он видит теперь сам: в этой истерике есть что-то больное. Раньше он был сразу этим сломлен, он бы уже валялся у него в ногах. Но он не ощущает того трепета, что раньше. Он смог уже порвать их связь и он слишком многого достиг и сам слишком зол уж на него, чтобы бояться. Какая власть может быть над ним у Александра, если у императора нет власти даже над самим собой? Алексей молча и спокойно даёт излиться его гневу. Он знает, что такая вспышка истощит его теперь. И оказывается прав. Устав кричать, Александр пытается его прогнать, указывает ему на дверь, а Алексей не двигается с места. Не подчиняется приказу. — Вы устали. Срывайтесь на меня, если это даст облегчение. Хоть бейте. Я не уйду теперь и вас не оставлю. Александр замолкает. В глазах его появляется сначала недоумение, а затем отчаянье и тоска. Дождавшись этого момента, Алексей подходит и со всей возможной лаской, как раньше, обнимает его, прижав к себе. Александр напрягается на миг в его руках, потом в них разом как-то обмякает. — Алёша, я устал... я от всего устал... Алексей целует его в переносицу и замечает вдруг, что виски у Александра поседели. Издалека это было незаметно. — Этим они и пользуются. Просто сядь и посчитай, сколькими деньгами расплатился ты уже за одухотворение? Александр мягко отстраняется от него и произносит как раньше тихо, но с укором. — Я потерял сестру. Меня предала женщина, с которой я прожил пятнадцать лет. Голицын единственный, кто поддержал меня. А ты, после того через что мы прошли вместе, меня оставил. — Я не оставлял... — Никто твоего места не занял и занять не сможет. Но если ты меня бросаешь, то уже не можешь указывать, кем мне себя окружать. Алексей хочет напомнить про Сперанского, которого Александр вернул вновь ко двору после опалы во многом благодаря его просьбам. Он знает, что может просить и просит. Его кредит доверия пока ведь не исчерпан. Их разрыв лишь доказал его преданность и верность. Александр смотрит на него внимательно, и лицо его, ещё недавно искаженное от гнева, вновь стало кротким, приятным, а взгляд ласковым. Как этого взгляда Алексею не хватало... — Я хотел бы, чтоб мы были близки как раньше... — И добавляет тут же, — в духовном смысле. Ты отдалился от меня, лишил меня своей опоры. Ты очень больно сделал мне, меня оставив. Но я без возражения тебя отпустил. Он говорит и под его словами Алексей вновь тает. Он не боится его гнева, но не может устоять против яда этих сладких слов. Он скучал по ним. Он, конечно, понимает, что Александр вновь играет с ним в игру. Но стоя рядом с ним, наедине, в его покоях и поддаваясь этой власти, он как будто бы и сам чувствует себя сильнее. «Я ему нужен. Никто не может дать ему то, что даю я...» Выходя от Александра, он словно ног не чувствует. За этот час они прошли от взаимного чувства гнева к самой горячей нежности и расстались в таких изъявлениях любви, что Алексей едва не плакал. А главное, он почти добился своего. С Голицыном, считай, покончено. Он сделал благое дело — он спас императора от влияния сектантов, спас с этим вместе и Россию. Спас... но как обычно, пожертвовав себя. И в этом чувстве было блаженство, которое не объяснить не передать и не понять ему самому. Он упивался этой жертвой. Грузино, ноябрь 1825 Михаил Михайлович жил в имении у Аракчеева уже больше месяца, оттуда же отправляя письма с отчётами о здоровье графа в Петербург. Многие были обеспокоены болезнью, но больше ещё удивлены. Представить, что жёсткий, чёрствый, грубый Аракчеев способен на такую сильную привязанность да и к кому? К дворовой девке! За то время, что Сперанский прожил в Грузино и общался здесь с людьми, он не услышал ни одного доброго слова о Настасье. «Злая баба, ведьма, Салтычиха, змея...» — твердили все, и казалось невероятным, что при всеобщей ненависти граф мог не замечать недостатков своей возлюбленной. «Так это же известно, она его приворожила колдовством!» — на полном серьёзе заявила ему кухарка. — «Она в еду добавляла волосы из срамных мест. Известный способ». В один из дней в Грузино приехал Миша Шумский. За всё время с момента трагедии он был тут от силы два дня. Сперанский видел сына графа раза три и ни одного из них не видел Михаила трезвым. Поэтому, когда тот накануне похорон уехал куда-то снова, Сперанский рассудил, что так даже лучше. Не будет глаза мозолить и расстраивать и так убитого отца. Поэтому, выйдя как-то утром на террасу и застав там Мишу, крутящего папиросы на столе, он только вздохнул. Он не хотел влезать в семейные дела Аракчеева, и уж тем более учить взрослого парня морали, но даже ему трудно было так сдержаться при виде небритой, опухшей рожи. Он даже здороваться с ним не стал, прошёл мимо по террасе и опустился на ступеньки лестницы. Через минуту те скрипнули, и Миша сам присел с ним рядом. Он был не пьяным, но с похмелья, и от него разило перегаром так, что Сперанский невольно отодвинулся. — Ну так-то, Михал Михалыч... — вздохнул парень. — Как думаете? Помрёт он вскорости? Сперанский уставился на Мишу, не веря своим ушам. — Совесть у тебя ещё осталась? О матери не плачешь, отца хоть пожалей. Умрёт он, кому ты сдался? Миша прищурился и без всякой тени обиды вполне мирно ответил: — Он мне не отец. А она — не мать. Вы ж знаете. — Не всякий родитель делает столько, сколько Алексей Андреевич сделал для тебя. — А я просил его о чём-то разве? Ничё я ему не должен. Охота стала делать из меня дворянина? Я лучшем бы дрова рубил или пахал поля. Он не для меня старался. Для своего тщеславия. — По крайней мере, он не заслужил, чтоб ты смерти ему желал. — Да я ж желаю ему смерти, что ли? Я просто спрашиваю... каков он? Я б сам спросил, но не хочу идти к нему. Опять посыплются упреки, что я на Настасьины похороны не пошёл. Что вот я к ней так плохо относился и не скорблю. А что же делать, если я о её смерти не жалею? Михаил Михайлович тут замолчал. Смутился. — Что видел от неё, кроме побоев да ора? Граф за порог — она тут разворачивалась не хило. Секла за малейшую провинность до соплей кровавых. Сука. Я знал, что так она и кончит. — Так от чего ему не говорил, что плохо тебе с ней живётся? — тихо спросил Сперанский. — Попробуй такое тут скажи. Она б меня прибила разом. А впрочем я говорил. Только он всё равно не верил мне. Он говорил: «Она мать тебе и плохого не желает. Слушайся её во всём». Сам слушался её... Тьфу... Теперь как баба ноет. От него одно всю жизнь нравоучение, занудство и вот теперь ещё нытьё. Скупой, копейку каждую считает... сам расписал, как надобно мне жить и требовал отчёта... Сперанский и тут молчал. Он мог бы возразить, сказав, что граф вложил в него, не родного даже сына, столько денег, что так старался устроить его жизнь, что пусть и не любви заслуживает, но хоть каплю благодарности. Кто ж виноват, что парень благами этими воспользоваться не захотел. — Он постареет, а я теперь что, ходить за ним должен? Не буду... Не отец. И денег мне его не надо! Ничего его не надо мне! — Не знаешь ты, что такое голод и нужда... плохой тебе он был отец, потому что избалован ты им сверх меры... Легко отказаться от денег, которые ты не заработал, — резко сказал Сперанский. Миша вспыхнул, резко встал и ушёл в дом, всем видом демонстрируя обиду.

***

Комната Настасьи была заперта с момента её смерти. Алексей сам был не в состоянии заходить туда и другим не разрешал. Сегодня утром, наконец, почувствовал, что надо. Последние пять лет она фактически перебралась к нему на половину. Там спала и ела, и держала кое-какие вещи. До этого двадцать лет ютилась в комнате почти под чердаком: маленькой и тёмной, зато с лестницей, ведущей сверху сразу в его «покои», как называла их сама. Что характерно, никогда ведь не просила переселить её в другие комнаты, а ведь могла. Для Алексея ценней всего в Настасье было как раз то, что никогда и ничего у него она не просила. Ни разу за всю жизнь. Спала почти под дверью, как собака. Когда он приезжал — здесь всё к его приезду всегда готово было. Всегда он ехал в Грузино с чувством, что его здесь ждут. Когда он смотрел, как Настасья суетилась по хозяйству, ему вспомнился родительский дом. И матушка, которая по любому поручению отца бежала безропотно и просьбу исполняла быстро и расторопно. Она одна заботилась о нём, как матери не стало. Он жизнь свою отдал служению императору, а Настасья для него служила и жила. Единственное существо, которое его любило. Алексей стоял теперь посреди запылённых вещей и сундуков. Ему к ним было страшно прикасаться. Он к ней сюда не заходил ведь даже. Ни к чему. Он огляделся и невольно удивился только, что так много здесь вещей. Почти что целый склад. А вроде у неё ничего не видел. Вся утварь её могла бы влезть в один большой сундук. Она ведь ничего себе не покупала. Только для него... Алексей глубоко вздохнул, подошёл к первому сундуку, стоявшему в углу и отпер. Санкт-Петербург. 1822 год — Ваше Сиятельство, проходите. Государь вас ждёт. Он входит в кабинет на негнущихся ногах. Давно он с таким чувством не входил к нему. От страха трясутся поджилки и перед глазами все плывёт. Александр принял его тепло и даже не сразу перешёл к «делу». Усадил за стол, стал угощать вином и рассуждать начал о погоде, и тут уж Алексей сам не выдержал. — По поводу Миши, знаю, звать изволил. Не тяни, молю. Ежели он оскорбление какое кому нанёс... — Он снова пьяный был на службе. — Кто видел? Они поклёп на него возводят за мельчайшую провинность и врут, ну, ты ведь сам то знаешь! Вспомни, и про меня чего не говорили... Он начинает оправдательную речь, Александр молча слушает его некоторое время, потом жестом прерывает. — Я видел. Он пьян явился передо мной. Алексей замолкает и, отвернувшись, смотрит в стену. — Я сам отец. Я понимаю. Но послушай... не тянет он. По человеку сразу это видно. Он только мучается. Тебя подводит. Оказывается, за свои провинности не может быть так стыдно, как за провинности детей. Детей... у него ведь нет детей. А сколько раз он врал сам, выгораживая Мишу? Неужто судьба его такая, что помогая своим родным, он встречает одну только неблагодарность и ненависть? Сколь много сделал он для своих родных, чтобы теперь сидеть здесь и краснеть? Однажды Александр его спросил, от чего тот не женится на Настасье? Ведь может он её освободить из крепостных. И он ответил честно, что женитьбы на дворовой девке мать ему не простит. Что это неправильно. И люди, его семья, его осудят за такое. И Александр тогда с иронией отметил, что вот уж он не думал, что графа Аракчеева волнует чьё-то мнение. И Алексей тогда и сам удивился. Как-то странно получалось: ему было плевать, что говорят о нём, но страстно хотелось, чтобы о членах его семьи говорили только хорошее. Чтобы все они оставались безупречны. Чтобы Миша в люди выбился, ходил такой красивый, учёный и всеми уважаемый... в новеньком мундире. Он ведь при выпуске его из Пажеского корпуса потратил на его обмундирование такую сумму, что сам не ожидал. Хотелось так полюбоваться... на эту форму... Форму. Неужто нет там никакого содержания? — Александр Павлович, Миша не мой сын. И не Настасьин. Крестьянки Лукьяновой. Настасья взяла его и мне сказала, что мой ребёнок. Александр в изумлении смотрит на него. А его трудно удивить. — И ты... простил? — Да. А что делать? Мальчишка в чём виноват был? Гнать их что ли мне было их от себя? Я к Мише ребёнком привязался, как к родному. Считай, что и сын. Других детей Бог не дал. Александр молчит, а потом вдруг произнёс: — Хорошо, коли знаешь наверняка. Пусть горькая, но правда. Меня же Бог решил так наказать: детей моих он забирал, а... были ли те моими... я не знаю. Теперь пришла очередь Алексея изумляться. Так значит и Александр подозревал о том, о чём он думал? — Когда мы расставались, я спросил, моя ли дочь Софья? Она ответила после долгой паузы, что, мол, странно мне об этом спрашивать, ведь Соня копия моя. И если бы не та пауза... И что если Соня не от меня? А если и остальные наши дети? Так странно, что раньше я уверен в этом был, что все — мои, а вот расстались мы, и я засомневался. Я даже взял и всё расписал по датам рождения всех наших детей, чтобы подсчитать. И мне вот показалось, что с Соней пара месяцев там не совпадает. — Она Вас не любила. Я Вам говорил всегда. — А я её любил... Теперь вот не люблю, теперь она у меня вызывает отвращение. Она знала, что я хотел детей. Что если она, как и твоя Настасья, с их помощью хотела просто привязать меня? Ты вот простил. А я бы не простил. — А Ваши дети... что императрица рожала? — Алексей задал вопрос, который давно его мучал. — Вторая дочь отношения ко мне не имеет. Но об этой истории рассказывать я не хочу. Про первого ребёнка я не знаю. У нас ведь с самого начала шло дело плохо. В первую брачную ночь вообще не получилось... я несколько раз пробовал, но ей было больно, и я думал, что делаю что-то неправильно. Потом иногда я замечал, в том что касалось интимной близости, что она как бы... не всегда до конца бывала удовлетворена... и что ей местами было как будто бы даже не очень приятно, но она никогда по этому поводу ничего мне не говорила. Она вообще никогда не раскрывала чувств. Сейчас я думаю, что мы тогда были молоды, и если бы она сказала мне и попросила что-то делать иначе... всё могло бы сложиться по-другому... Но она, наверное, боялась меня обидеть. Мы были больше друзьями и друг друга стеснялись... При этом я был молод и мне хотелось физической близости, но не знал, как это показать, потому что боялся её... оскорбить или быть навязчивым. В итоге я вынужден был искать удовлетворения на стороне и мне потом было стыдно и грустно, ведь я искренне хорошо к ней относился и не мог понять, почему у нас всё не так, как рассказывают, должно быть в браке. Я намекнул как-то моему наставнику, Салтыкову. А он сказал, что с женой так и должно быть. Что это отношения другие, и жену положено любить иначе. Сейчас я понимаю, в чём были ошибки, и как мог бы я их исправить... Он говорил как будто сам с собой. Алексей сидит, не шелохнувшись, поражённый такой откровенностью. — Я видел, что она нравится Чарторыйскому. Меня это и злило и забавляло. Я хотел как будто бы её проверить. Может и себя. Но по итогу вышла ужасная история. Она сказала, что у них это было лишь единожды. И за несколько дней до этого у нас с ней была близость и потом ещё один раз, и она уверяла, что ребёнок тот от меня. Я знал, что виноват, что из-за меня она оказалась в таком вот положении... я хотел исправить то, что можно. Я пришёл к ней и сказал, что хочу всё забыть и быть с ней... Она согласилась сначала, и я лёг с ней в постель, но она была так холодна. Я чувствовал себя ужасно глупо, каким-то насильником и в шутку сказал, что её как раз должна будет утешить новая беременность. А она сказала, что я издеваюсь над ней. Что я подговорил на это Чарторыйского... И что она никогда не поверит, что я мог желать её после того, как она изменила мне, и что я намекаю на то, что ребёнок был не от меня... Я ужасно разозлился и тоже что-то наговорил ей... Мы поссорились и я ушёл. Позже она пришла ко мне сама и попросила прощение и сказала, что хочет, чтобы мы помирились и мы помирились как будто. Потом я пару раз ещё к ней с этим приходил, но она отказывала мне, и больше я предлагать не стал. Потом уже она сама хотела, но я сказал ей, что передумал. И вот в итоге мы оба одиноки. Я уже не чувствую никаких влечений... ничего. Александр замолчал, закрыл глаза и несколько секунд сидел, не двигаясь. Алексею почудилось даже, что тот заснул. Он даже позабывал уже, что речь шла о Михаиле. Открыв глаза, император морщит лоб и смотрит на него как будто с недоумением — неужели он всё это ему сказал? Они на тему семьи никогда не говорили, и Алексей был смущён теперь. Как реагировать ему на эту откровенность? Александр его опережает. Его голос вдруг становится сухим и едва не строгим, меняется и поза, и выражение лица. И в эту самую минуту он напоминает Алексею своего отца. Так Павел часто выговаривал за проступок — назидательно, сурово и вместе с тем с каким-то отеческим покровительством и будто б полным сознанием правоты. За Александром такого тона он раньше не замечал и был обескуражен этой внезапной ассоциацией. — Решай, конечно, сам, как поступать с ним соразмерно его проступку. Но чтобы мне он на глаза больше не попадался... — Он всё же сын мне... уж простите. Я с ним поговорю. — При всей моей любви к тебе, Алёша, и твоих заслугах, я пьяницы у себя на службе не потерплю. А ты подумай, стоит ли таких усилий тот, кто их не ценит. Грузино 1825 — Он там уже который час сидит... Мы заходить боимся... но как бы не случилось какой беды... Сперанский вместе со слугой поднимался на верхний этаж, где несколько часов назад уединился Аракчеев. Остановившись у двери в комнату Настасьи, он сначала тихо постучал, потом сделал жест слуге уйти и повернул дверную ручку. Было не заперто. Алексей был там, стоял в центре комнаты на коленях. Повсюду были разбросаны вещи, много вещей: посуда, одежда, украшения, меха. Он подошёл к графу, который стоял будто окаменевший, и тронул за плечо. Тот вздрогнул, поднял голову и посмотрел на него как будто только что заметил. Показал рукой на вещи. — Это её. Подарки. От других мужчин. Тут много... и писем несколько есть. Это всё взятки от просителей... Он не выглядел рассерженным. Скорее растерянным. Михаилу Михайловичу хватило взгляда и пары комментарий, чтобы понять: Настасья, значит, была графу не верна, принимала на протяжении всех лет прошения и подарки, о которых он не знал, и прятала всё здесь. «Ну не дура ли? Неужто не боялась, что он найдёт?» — удивился он. Он испытал сочувствие, хотя сам факт предательства его не поразил. Судя по всему, один только Алексей Андреевич видеть не желал истинного лица своей подруги. Странно так... умнейший человек ведь, видел многих людей насквозь, а тут так оплошал... Аракчеев встал. По выражению его лица было непонятно, что он чувствует. А спрашивать Сперанский не решался. — Я думал, она одна меня любила. Что ж, выходит... что если и она... Он не докончил фразы и пошёл к двери, сгорбившись. Сперанскому казалось, что за эти несколько минут граф постарел на двадцать лет.