I. Чертополох.

Крым, октябрь 1825 Над побережьем собирались тучи, с моря дул холодный ветер. Ярко светившее с утра южное солнце спряталось, заставив разом вспомнить о том, что лето кончилось. Александр стоял у обочины дороги, наблюдая с вершины склона, как раскачиваются верхушки кипарисов. Вид раскинувшегося перед ним морского побережья одновременно волновал и успокаивал. — А хорошо было бы тут жить. Дышится даже по-другому... — сказал он подошедшему к нему фельдъегерю Маскову. — Ваше Величество, вот письма. Из Таганрога от Елизаветы Алексеевны, из Петербурга, из Грузино вот... Александр взял у него депеши, перебирая, достал одну, ту что была из Грузино, а остальные отдал и велел отнести в карету. Быстро распечатав, он прочёл письмо, больше напоминающее записку. «Граф в горячке второй день. За жизнь его ручаться невозможно.» Александр заметно разволновался и тут же написал ответ, вручив его Маскову с требованием незамедлительно отправить. — Поторопись, пожалуйста. Нас потом догонишь. К вечеру будем в Орехово. Отправив Маскова почти бегом выполнять поручение, он подошёл к стоящему неподалёку и беседующего с кучером лейб-медика Виллие и, отозвав его в сторону, произнёс: — Яков Васильевич, вам необходимо завтра же отправиться в Новгородскую губернию. Плохие новости из Грузино. Граф Аракчеев тяжело болен, я хочу, чтобы рядом с ним был лучший врач. Виллие удивился и попытался возразить, сославшись на слабое здоровье императрицы, которую он должен был наблюдать, но Александр заметил, что здоровье Елизаветы Алексеевны значительно улучшилось, что вместо него здесь в конце концов остаётся Тарасов, а графу необходимо оказать самую скорую помощь. — Завтра возвращаюсь в Таганрог. Оттуда сам, скорее всего, поеду в Грузино. Виллие удивился ещё больше такому решению, но пообещал завтра же выехать. Всю дорогу до имения Александр пребывал в глубокой задумчивости и настроение его, ещё утром приподнятое, значительно ухудшилось. Сопровождавший его в инспекции по Крыму барон Дибич, ехавший с ним в одном экипаже, пытался отвлечь его разговором, но Александр молчал и смотрел в окно. Несколько недель находившийся рядом с Александром, он уже неоднократно отмечал эти странные колебания настроения. Император мог проснуться в прекрасном расположении духа и выглядеть абсолютно счастливым человеком, наслаждаясь красотами окружающей их крымской природы, а потом вдруг без всякой даже причины погрузиться в меланхолию, задуматься о чём-то, закрыться в комнатах. Будучи ответственным за корреспонденцию, несколько раз он заставал Александра как будто пишущим кому-то письма, которые в итоге так и не были отправлены. Всё больше утверждалось в нём ощущение, что император скрывает что-то, а так же что через Маскова ведёт переписку с кем-то ещё, о ком Дибич не знал. — Глядите, на том конце берега... не Масков ли несётся? — Дибич высунулся из окна кареты и указал рукой на правый берег впереди. Горная дорога вилась серпантином, и можно было видеть вдалеке, как на повороте показалась знакомая повозка. — Лихо скачут, торопятся... — заметил барон, посмотрев на императора. Лицо Александра в ту же секунду изменилось, на нём появился ужас. Дибич повернул голову и вздрогнул. На его глазах бричку занесло на повороте и она слетела с дороги, исчезнув за деревьями. — Тормози! — закричал Александр. Карета остановилась. Проснулся спавший Виллие. Все вышли из кареты и Александр, взволнованный, велел лейб-медику немедленно отправляться в сторону аварии, взяв лошадь. На месте, где слетела повозка, Дибич и Александр оказались через четверть часа. Их ждали плохие новости. Кучер Маскова на одном из поворотов налетел на большую кочку. Бричку сильно тряхануло, в результате чего фельдъегерь на полной скорости из неё вылетел и, сильно ударившись головой об землю, скончался на месте. Александр, увидев накрытое плащом тело, лежащее на обочине дороги побледнел ужасно и закрыл лицо руками. — Это я виноват. Я велел ему поторопиться... — А ведь на эту кочку могли и мы попасть, если впереди бы ехали... — задумчиво произнес Дибич. Сделав распоряжения по поводу перевоза тела, Александр всю дальнейшую дорогу хранил молчание. Прибыв в имение в Балаклаве, не стал ужинать и отправился гулять в одиночестве. Известие о смерти Маскова произвело на всех тяжелое впечатление. Спать расходились в молчании. Когда Дибич отправился к себе в комнату, император ещё сидел в кабинете и из-за щёлки его двери был виден свет.

***

— Вы обманули меня... — Я вас не обманывал. Я вам ответил то, что вы хотели слышать... Из-за приоткрытой двери кабинета слышны голоса. Александр чуть потянул ручку и приоткрыл её. Зелёный кабинет Зимнего дворца. Он видит самого себя на двадцать лет моложе, стоящим у окна. На улице метель. Неестественный синий свет заливает комнату. Утро. — В таком случае... я отказываюсь. Отказываюсь от трона. Он мне достаётся слишком дорого. В кресле сидит человек в военной форме с чёрными усами. Стоящий за дверью Александр узнаёт в нём графа Палена. Пален тяжело вздыхает, встаёт и подходит к Александру, тому, который у окна. Его широкоплечая фигура буквально загораживает собой проход. — Ваше Величество, давайте говорить уже по-взрослому. Фарш, как говорится, назад не прокрутить. Что сделано, то сделано... — Фарш? — Люди совершили преступление. Это плохо. Но они действовали во имя России и ради вас. А вы теперь же что... пойдёте на попятную? Я жизнью рисковал ради вас. И прочие рисковали. — Я не могу править в таких обстоятельствах. — Если вы откажетесь, вы подтвердите, стало быть, своё участие в злодеянии. Об этом вы подумали? Не хотите брать ответственность? Синий свет становится таким ярким, что режет глаза. Александр слышит свой короткий вскрик. — Пустите! Запястье пронзает боль. Он подносит к глазах руку и видит на ней отчётливые проступающие синяки. — Вы кем хотите быть? Справедливым и законным правителем России или трусом и подлецом? Откажетесь теперь — я не ручаюсь за вашу безопасность. Александр рывком дёргает на себя дверь, заходит в кабинет, идёт решительно к Палену и самому себе. Но вместо этого оказывается на залитой светом солнца поляне. Качели... Нет! Только не сюда! Он знает этот сон... Александр разворачивается и хочет бежать, но ноги будто ватные. Он опускается на землю, закрывает лицо руками. Ждёт несколько секунд. Открывает глаза. Он в спальне... слава богу он проснулся... Внезапные шаги где-то в темноте и спину прошибает холодный пот. Он не проснулся значит... и это самая ужасная часть сна. Он снился ему много раз, и каждый раз, даже зная что он спит, Александр знал, что должен найти выход из этой комнаты, чтобы спастись. Он проверил всё: и двери, и окна... Всё заперто. Шаги всё ближе, но почему-то ему чудится, что эти шаги с внешней стороны двери. Кто-то там снаружи... Он медленно идёт в кромешной темноте к двери. Прислушивается. Потом вдруг вспоминает про пистолет. Он должен быть под подушкой! Хочет вернуться и поискать его в кровати, но, проходя мимо зеркала, останавливается. Что-то не так. Здесь разве было зеркало? Он должен посмотреть туда, но почему-то он не хочет. Александр медленно поворачивает голову и смотрит на своё изображение. На своё? Это не его лицо... Не веря своим глазам, он подходит ближе к зеркалу, вглядываясь, и видит в отражении... лицо своего отца. «Не может быть...» Внезапно слышно вновь частое и быстрое дыхание, звук ног, бегущих в темноте. Он не успевает даже вскрикнуть и видит через зеркало, как руки набрасывают сзади ему на шею, как удавку, алый шарф. Александр проснулся, кашляя, и понял, что в дверь настойчиво стучат. Он услышал голоса Виллие, Дибича и слуги. — Александр Павлович, откройте! С трудом встав с кровати, он отпер дверь и в недоумении посмотрел на испуганные лица. — Который час? — Два ночи... с вами всё в порядке? Вы кричали, а потом так кашляли... Александр так счастлив, что проснулся, что только равнодушно махнул рукой и сказал, что с ним всё в порядке и все могут идти спать. Виллие, не обращая внимания на его протесты, усадил его на кровать, пощупал пульс и потрогал лоб. — У вас температура. Вы всё-таки простыли! Александр с удивлением понимает, что дрожит от холода, а в теле странное ощущение... оно будто не его. — Зеркало мне дайте... Зеркало... Все удивленно переглядываются, но подают ему требуемое. Александр со страхом подносит к лицу стекло и с облегчением возвращает. Засыпая, он слышит, как Виллие говорит Дибичу, и голос его почти рассержен. — Он мне велел ехать к Аракчееву. Теперь не может быть и речи. Я остаюсь, пока он не поправится. Санкт-Петербург, 1821 — А любовь к военным парадам у Александра Павловича явно от отца. Вы замечали, с каким почти что детским восторгом он наблюдает за этим действом? — Да, уж в чём в чём, а в церемониальной части Павел Петрович толк знал... Стоящие неподалёку от Аракчеева два генерала переговариваются, поглядывая в сторону императора, который в нескольких шагах от них наблюдает за разводом караула на плацу. Алексей усмехается. Он хотел сказать бы, что на самом деле Александру нравится не сам парад, а смотреть на красивых, идеально «упакованных» бравых офицеров. И всех их Аракчеев ненавидит искренне за то, что у Александра они вызывают такие чувства. При первой же возможности он будет их осыпать ругательствами, и не дай Бог Императору кому-то из них лично оказать внимание. Этого несчастного Алексей будет готов сожрать. Снег усиливается. Его хлопья летят в лицо, и граф вытирает их тыльной стороной ладони. Кашляет. К нему тот час бегут, чтобы заботливо накинуть на плечи шубу. Воспоминания... Гатчина... Он, молодой еще и вечно полуголодный офицер, в единственных лосинах, мокнет под дождём и снегом, часами отрабатывая до безупречности муштру батальона. И Александр в сопровождении своего отца, красивый, юный, полный сил. Здоровый. Сытый. И Алексей завидует до дрожи, мечтая хотя бы день провести в покое и тепле. С тех пор прошли годы. Теперь ему завидуют. Он смотрит на генералов сверху вниз, как будто сияя на вершине недостижимой славы. Они все думают, он счастлив там. Да, он не мерзнет, он сыт, живёт в тепле, денег ни у кого не просит, ни перед кем, кроме государя своего, отчёт не держит. Но бремя, лежащее на его плечах, с годами выросло до таких размеров, что он того гляди и рухнет под тяжестью его. Император стоит под снегом в одной тоненькой шинели, и Алексей с недовольным видом скидывает шубу, демонстративно предпочитая мерзнуть на ветру. Раньше была зависть. Теперь его съедает ревность и усталость. Он волочит их за собой, как пёс, к хвосту которого привязали мусор. Хотелось бы сорвать с себя и выбросить всю дрянь, но зубами не дотянуться до верёвки. Его положение прочно, при звуках его имени даже Великие князья стараются держать осанку. Теперь его не оставляют без приглашений в лучшие дома, с ним все хотят держать знакомство. И дня не проходит, чтобы кто-то не припёрся с просьбой. А его от всех тошнит. У него нет больше конкурентов — Александр почти всё время проводит с ним и требует того же. Алексею кажется, что он теперь ответственен за всё, что происходит в мире. Он должен всё с ним обсуждать и всем делиться. Больше нет «его дел». Есть только «их дела». А ведь интимно они не были близки уже несколько лет. Прежде такой чувственный, постоянно пребывающий в каком-то эротическом томлении, Александр сделался совершенно равнодушен к плотским удовольствиям. И Алексей понял, что права настаивать на этом у него нет и не было по сути. Александр инициировал эту связь так же, как её закончил — по своему желанию. «Моей ошибкой было изначально искать любовь в физических желаниях. Но истинная любовь в душе... И ты знаешь, что моя к тебе вечно неизменна...» Алексей на это всегда хотел ответить какой-то колкостью, вроде того, что «ничто не вечно», но каждый раз молчал. Ему давно уже стало всё равно, правду тот говорит или лукавит. Он не удивлялся этой новой «крайности». Какая ему разница, хоть бы Александр и решил бы стать теперь монахом? Хотя спать с ним Алексею нравилось намного больше, чем обсуждать дела или рассыпаться во взаимных платонических объяснениях в любви. Он больше верил его стонам и поцелуям. Когда тот отдавался ему во время военного похода, где-нибудь в конюшне или в лесу. Или в своей спальне в каменноостровском дворце. Или в его спальне, в Грузино. Да, ему, конечно, есть, что вспомнить. До Алексея, впрочем, дошёл слух, ничем, конечно, не подтверждённый, что Александр несколько лет назад заразился от одной из своих любовниц какой-то венерической болезнью, которая, вероятно, оказала воздействие на его мужские способности. Напрямую спросить об этом Аракчеев не решался. Однако, наблюдая за императором во время вахт-парадов и видя этот взгляд, восторженно-взволнованный, немного нервный, он думал, что версия с физической болезнью вполне правдоподобна. — Алексей Андреевич, вы за государем странностей никаких не замечали? — звук барабанной дроби перебивает голос слева. Сперанский. «Вот чёрт... как будто бы читает мои мысли!» — Тут вышла история. Захожу я к нему на днях в кабинет по делу. Слышу, он с кем-то говорит. Я подумал, что у него посетитель и сел подождать. Жду... через некоторое время он сам выходит, видит меня и удивляется, от чего я не вхожу. Я сказал, что думал, что он занят и что слышал разговор. А он ответил, что мне показалось и что он один. А я ведь точно слышал... Алексей слушает, не сводя взгляда с плаца. — И что вы думаете это означало? — Не знаю. Но он явно с кем-то говорил. Похоже, что с самим собой. Я не придал бы этому значения... я, знаете ли, сам иной раз вслух порассуждать люблю... Но это не единственная странность. Иной раз я с ним говорю и всё как обычно. А потом вдруг он застывает и будто смотрит в точку, сквозь меня и я не понимаю, он слышит или нет. Ещё он стал чрезвычайно сентиментален в мелочах при удивительном равнодушии к вещам серьёзным. — Михал Михалыч, я знаю Александра Павловича много лет. И я вас уверяю... — Алексей сделал паузу. — Он был странным всегда. — Да-да... он сын ведь своего отца... — пробормотал Сперанский. — Но все же это в нем усилилось с годами. В этот же момент император, как будто их услышав, хотя стоял шагов на десять дальше, обернулся и посмотрел на Алексея. И взгляд его сперва был холодным, почти суровым, потом же он смягчился улыбкой, но у Алексея мурашки побежали по спине. — Помните, вы сами учили меня не искать логики в его поступках... а всё же без неё как-то тревожно. Меня успокаивает только, что вы с ним рядом. 1825, Грузино Доктор, выйдя из спальни графа, посмотрел на стоящего у дверей Сперанского и тяжело вздохнул. В углу гостиной стоял и кусал ногти Миша. К Аракчееву он не заходил, но из имения не уезжал и было непонятно, ждёт он смерти своего названного отца или надеется на его выздоровление? — Он без сознания. Грипп, судя по всему. Улучшений я пока не вижу. Болезнь может дать осложнение на сердце, а оно у графа, как известно, не в порядке уже давно... Сперанский тяжело вздохнул и перекрестился. Доктор ушёл, прислуга также разошлась. Миша уснул, как и сидел в кресле, с фляжкой в свесившейся руке. В доме было невероятно тихо. Михаил Михайлович прислушивался к этой тишине и наблюдал за стрелкой часов. Большие бронзовые часы с зелёным малахитом — подарок Александра, стояли в центре комнаты, на столе. Когда они показали десять часов вечера, Сперанский встал, прошёл мимо спящего Шумского, поднялся на второй этаж. Заглянул тихонько в комнату, где лежал больной. Аракчеев был неподвижен и только едва заметно вздымающаяся грудь свидетельствовала о том, что он был жив. Сперанский несколько минут смотрел на графа, потом закрыл дверь и направился дальше по коридору, вперёд, до кабинета графа.

***

— Ну что же, Алексей Андреевич, у меня для тебя сюрприз... Едва он слышит от Александра эту фразу вместо предвкушения и радости испытывает ставшую привычной теперь тревогу. Какой ЕЩЁ «сюрприз» приготовил ему император? Он не любил сюрпризы. А с некоторых пор он их боится. «Сюрприз» был хуже, чем он думал. — Вот, теперь там всё под единым твоим контролем будет... пока уж это дело переводить в масштабы высочайших ведомств, — Александр демонстрирует ему указ, в котором назначает графа Аракчеева начальником корпуса всех военных поселений. — Ваше доверие необыкновенно ценно для меня, но всё же я опасаюсь подвести Вас с этим делом... — Не скромничай. Я бы доверил тебе свою жизнь. Алексей смотрит, как он радуется и ему хочется спросить: «За что меня ты так ненавидишь, что поручаешься те дела, за которые никто браться не хочет?» Начав эксперимент ещё в 1810 году, Алексей подробно отчитался перед Александром обо всех трудностях, с которыми они столкнулись, и прежде всего о сопротивлении поселян. И ему казалось, что Александр его послушал. Совсем от идеи он не отказался, но дело шло медленно и не было от созданных ими пробных «поселений» ни пользы особой и ни вреда. — С русским человеком это не так, как с немцем. Поверьте, такое же как в Грузино сделать в желаемых масштабах не хватит века. Люди у нас ленивые, к порядку неприученные. Времени и усилий потратить придётся на них много. А результат неизвестно ли оправдывает ожидания, — спокойно произносит он. — Вот именно поэтому я доверяю это тебе. Лучше никто не сделает. Есть поговорка «хочешь сделать хорошо — сам делай». А я бы сказал, лучше Аракчеева никто не сделает. Такое дело только тебе под силу. Ему кажется или в голосе Александра звучит издёвка? Он десять раз уж пожалел, что не отказался сразу. Послушал Сперанского, чёрт его возьми. Тот надоумил: — Вы больше времени потратите на убеждения. Если император что решил, переубедить его может лишь время. Возьмитесь потихоньку делать всё... глядишь, через год-другой идея эта, как и прочие, ему наскучит. Что ж, Михал Михалыч в кои-то веки ошибся. Алексей смотрит на него и задаёт себе вопрос, действительно ли Александр верит в эту идею? Сперва были реформы, либерализм, Негласный комитет и Чарторыйский с его идеями, потом Сперанский, союз с Наполеоном. Война всё изменила и вот теперь ему отвратительны все революционные идеи, пришёл религиозный трепет и время шарлатанов, которые едва не сделали беды. На что теперь направить свои силы? Какой идее подчинить свой ум? Алексей с трудом скрывает раздражение. Он устал. Он устал наблюдать эти качели. «Однажды он попросит меня прыгнуть из окна...» — Ваше Величество, моя привязанность и честность обвязывают меня сказать, что я себя для этой роли считаю неподходящим. Дело это требует энергии, а я уже не молод. Не здоров. Назначьте кого другого на эту должность. Он сам не верил, что сказал это. Александр хмурится. — Если мне назначать на эту должность другого человека, то придётся во всё ему вникать с нуля. Всё заново! Ведь это наш с тобой проект... и я полностью уверен в том, что только ты один и можешь это сделать. И ты мне обещал за это серьёзно взяться, если я попрошу. — И всяко покоряюсь Вашей воле, как Вы знаете. И всё же мнения придерживаюсь того, что и раньше. Вы создаёте вторых стрельцов! Александр вдруг заявляет и довольно резко, что устал порядком слушать его нытьё. Он выглядит обиженным, он злится, что Алексей уже не масло, что с такой лёгкостью таяло в его руках. Которое он мог «намазать» на что хочет. Да, Алексей знает, что не может отказать. Но никто не отнимет его права показать, что он недоволен, не согласен и ныть в конце концов! Император решительно встаёт и выходит из кабинета, чтобы приказ отдать секретарю. Аракчеев сидеть не может и ходит туда-сюда. Случайно задевает угол стола и гора из папок падает на нагружённой бумагами стол, а с него на пол. Он наклоняется, чтобы поднять их и положить на место. Внимание графа привлекает одна из них — потрёпанная, старая на вид, сшитая пачка листов. И он бы не обратил на неё внимания и уж тем более не посмел бы рыться в бумагах, лежащих на столе, если бы не хорошо знакомый ему почерк. Алексей подносит документ к глазам. Он старый. Страницы чуть пожелтели, уголки их замусолены, где-то и вовсе ободраны. Он читает длинное название и быстро перелистывает листы рукописного текста дрожащими руками. «Рассуждение о государстве вообще, относительно числа войск и касательно обороны всех пределов»... «1774...» «Великий князь Павел Петрович..» Обветшавшая от времени бумага загнута на тех страницах, что чаще всего открывали. Алексей пробегается глазами по строчкам. Некоторые из них подчеркнуты, возможно, автором, возможно, и читателем. Он никогда не видел прежде этого документа, но знает, догадался, что это такое. Покойный Павел Петрович упоминал о нём в частных разговорах. Написанная им для представления императрице Екатерине в 1774 году записка Цесаревича, где тот излагал подробно свой взгляд на управление государством. Он видит один подзаголовок. «О военных поселениях Петра Великого и их устройстве»... Не нужно было читать все целиком, чтобы понять смысл. Павел посвятил описанию опыта военных поселения и рассуждений на эту тему несколько страниц. Алексей папку откладывает обратно, где лежала, и отходит к окну. В мыслях сумбур. Сын перенял у отца не лучшие идеи. Перенял? Алексей не сомневался и изначально, что сама идея не пришла Александру просто так. Он где-то прочитал или услышал или ему рассказали. Так ясно теперь где... Как долго там лежала эта папка? И почему он её нашёл именно сейчас? За дверью слышны шаги, Александр входит в кабинет. Не дожидаясь, Алексей идёт к нему и падает на колени. Александр испуганно отшатнулся в сторону. — Прости меня за моё упрямство! За мой ужасный нрав... За мою ревность... — он схватил его руки и, поднеся к губам, стал жадностью целовать. — Клянусь, всё, что я делаю и говорю, подчинено моей любви к тебе. Я прошу только об одном... ответь мне.. Он хотел сказать: «Действительно ли ты веришь, что создание военных поселений будет на благо Родине и это твоя воля? То чего ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ты хочешь?» Но вместо этого спросил: — Ты правда любишь меня так, как говоришь? Александр растерянно и в недоумении смотрит на него, поражённый этой почти что театральной сценой. Пытается вырвать руки, поднять его с колен. — Меня твой вопрос ставит в тупик. То есть, у тебя есть сомнения в этом? Я своей жизнью недостаточно это доказал? — звучит укор. — Достаточно. Я верю, — Алексей встает. — И я всё сделаю только из одной моей любви к тебе. Я принимаю эту миссию, которую ты возлагаешь на меня, и клянусь, что приложу все силы.... Александр удивлённо улыбается. И целует его в щёку, всего на миг прижав к себе. — Знай, Алёша, что я НИКОГДА в тебе не сомневался. Грузино, октябрь 1825 — Что-то потерял, Михал Михалыч? Сперанский вздрогнул и резко обернулся. Пачка листов посыпалась из рук на пол. В дверях кабинета, опираясь на косяк рукой, стоял Аракчеев. В ночной рубашке и наброшенном халате, он держал в руках свечу. Она бросала отблески света на его лицо, и были видны капли пота на лбу и щеках, поросших уже щетиной. — Алексей Андреевич! Что ты... встал... — Сперанский сделал несколько шагов навстречу, но споткнулся о ножку стула и упал. Над головой раздался смешок. — Ну что, нашёл, что ты искал? — Искал? — Сперанский поднялся, в смущении развёл руками. — Мне нужно было написать письмо... — И ты зашёл в мой кабинет занять бумаги? Да так увлёкся, что перерыл тут всё? Граф с трудом дошёл до кресла и упал в него. Он тяжело дышал, был мокрый весь от пота. Михаил Михайлович налил ему воды из стоящего на столе графина. Аракчеев посмотрел на протянутый стакан и отвернулся. — Ты думаешь, я отравить тебя хочу? — То, что ты тут ищешь... тут нет... Можешь так ему и написать... — выдавил из себя Аракчеев. — Что я ищу? Я ничего не искал. Неудобно получилось. Я совсем не думал рыться в твоих вещах.. — Ты думаешь, я поверил, что ты сюда, Михал Михалыч, припёрся из дружеской любви ко мне? Торчишь здесь почти месяц... Момент удобный ждёшь... я знаю... — он стал вставать. — Ищешь письма. Не ищи. Тут их нет. Но ему ты напиши, что я и так сдохну скоро... чтоб не сильно переживал о том, что его тайна где-нибудь всплывёт. Мне эти письма нужны только как защита. Когда придёт мой час... он всё получит. Граф направился к двери. Сперанский молча смотрел ему в спину, потом не выдержал и произнёс. — Ты думаешь, я на его стороне? Что я против тебя что-то замышляю? Это не так. Алексей Андреевич! — воскликнул он. Аракчеев обернулся. Он встал, привалившись к косяку, и закрыл глаза. — Когда дойдёт до дела... ты знаешь, где я буду... если доживу. А я признаюсь... мне... не хочется.... — Он тебя держит, как собаку... — вырвалось у Сперанского. — А ты... — Не ко всем людям некоторые относятся... как он к животным... — Аракчеев вдруг улыбнулся. — А тебе всё же не понять... Но писем тут нет... не трать время... С этими словами он ухватился, потом сполз медленно по стене и потерял сознание.