I. Чертополох.

Таганрог, ноябрь 1825 Из Крыма Александр вернулся с небольшой, но стойкой лихорадкой, которая продолжалась несколько дней. Несмотря на отчаянные просьбы лейб-медика о соблюдении постельного режима, он не только отказывался оставаться в постели, но и надевать шинель, проведя при этом почти весь день верхом в Бахчисарае, где был проездом, осматривая окрестности. Вернувшись в Таганрог, император от ужина отказался, выпил только чай и лёг спать, утверждая, что отдых принесёт ему здоровье. Утром вновь была температура, слабость, не взирая на которые он продолжал работать в кабинете. Но к вечеру жар усилился, а к полуночи Александр уже совершенно забылся в лихорадке, начал бредить и всё повторял про какой-то красный шарф. Утром императору вновь стало чуть получше, и он тут же начал порываться встать и злился, когда ему пытались дать лекарство, говоря, что от этих пилюль у него мутится и в желудке и в голове. Так продолжалось ещё два дня, и все повторялось — дневное улучшение сменялось лихорадкой ночью. В конце концов медик заявил, что болезнь эта может быть крымской лихорадкой и представлять опасность для его жизни. В ответ на это Александр ничуть не испугался и как-то только задумчиво заметил: «Стало быть ехать мне теперь совсем нельзя?» И получив ответ, что это исключено категорически и как минимум ближайшие дней десять ему надлежит провести в постели, никуда не выходя, он очень огорчился. Он всё переживал о чём-то и не находил себе места, в итоге сел писать письма в Петербург, а так же пометил и велел отправить в столицу много других бумаг. Накануне стало хуже, хоть жар и чуть упал, но начались рвота и сонливость. Всю ночь Виллие и барон Дибич потратили, уговаривая его принять лекарство, и каждый раз встречали категорический отказ. Пришлось вновь прибегнуть к помощи императрицы. Она, кажется, была удивлена, услышав, что всё серьёзно. «Ему нужно очистить организм, сделать кровопускание, принять желчегонное... болезнь отравляет органы!.. Он так рвался в Петербург! Скажите ему, что если он хочет скоро туда ехать — надо принимать лечение!» Когда Елизавета вошла в спальню, Александр полулежал в кровати. Она не видела его два дня и, вздрогнув, замерла, поразившись такой быстрой перемене. Он похудел, осунулся, лицо приобрело желтоватый цвет и странно заострилось, на лбу была испарина. — Ты так посмотрела, Лиза... я ужасно выгляжу? — он грустно улыбнулся. — Нет-нет. Совсем не ужасно... Тебе показалось... Он попросил её шире открыть окно, и она распахнула ставни. Комната тут же наполнилась пением птиц и шелестом деревьев в саду. Александр с сожалением посмотрел на улицу. — Так там хорошо... вот бы прогуляться... А я тут сижу, как взаперти... Она присела рядом на кровать и мягко, но настойчиво принялась уговаривать его принимать прописанное доктором лечение. Говорила, что если он быстрее хочет встать на ноги, необходимо потерпеть побочные эффекты от лекарств. Александр слушал её и улыбался. Он теперь улыбался почти всегда, когда на неё смотрел. — Милый друг... как ты добра ко мне. Но это необходимо... Я должен победить болезнь самостоятельно. Я верю, нет, я знаю, что это в такой момент... это не случайно... теперь я это понимаю. Я ждал этого... Ждал знака.. — Знака? — Знаешь, мне много лет снится один и тот же плохой сон. Я наконец-то понял его смысл. Если я поправлюсь, значит выбранный мной путь и мои действия верны. Значит, Господь даёт мне на это своё благословение. Если же нет... — он замолчал. — Так будет Его воля. Елизавета молчала некоторое время. Потом поцеловала его в щёку. Она поняла, что им всё решено. Взгляд Александра был спокойным и умиротворённым. — Обо мне не беспокойся. Я хочу идти туда с чистой совестью... Она не спросила, куда идти. И он добавил только: — Я поначалу злился, что всё это произошло сейчас... а теперь я понимаю, что да, вот он знак... Вот испытание! И именно теперь оно должно быть! Мне только досадно очень... я Алексею так и не написал... нужно будет это сделать завтра... Всё думаю, как он там? Утром наметилось очередное улучшение, жар спал совсем, даже появился аппетит. Кризис как будто миновал и все вздохнули с облегчением, кроме Виллие, который упрямо настаивал всё на тех же мерах и приёме лекарств. К обеду Александр встал, прошёлся до столовой и смог обедать там. Он был в прекрасном настроении, много улыбался и даже подшучивал над медиком, говоря, что лучше уж умереть от крымской лихорадки, чем от кровопусканий и поноса из-за его слабительных. После обеда, немного отдохнув, отправился в свой кабинет, решительно сказав, что в кровать ложиться будет только на ночь. Уклонился от настойчивых попыток ощупать его лоб. Он выглядел спокойным и почти что радостным. Императрица тоже улыбалась. У всех гора упала с плеч. В доме ожили, засуетились. Прислуга занялась уборкой, которая откладывалась из-за боязни потревожить императора. Императрица вышла в сад. Он выходил как раз на окна кабинета Александра и она могла видеть через них его фигуру, сидящую за столом. Он сосредоточенно что-то писал. Елизавета присела на скамеечку и открыла книжку. Время от времени она подглядывала в окна, и Александр несколько раз даже помахал ей рукой. Когда она уходила из сада, он всё ещё работал. К шести часам Александр ещё не вышел, отказался от ужина и ему принесли чай в кабинет. Около восьми, забеспокоившись, императрица решила проведать его сама. Елизавета постучала в дверь, и не получив ответа, тихонько приоткрыла её. Александр лежал на полу, в двух шагах от письменного стола. Он был без сознания.

***

1824 В декабре от продолжительной болезни скончался Фёдор Уваров. Похороны проходили пышно, генерала-адъютанта императора хоронили с большими почестями. Александр шёл за гробом первым. Аракчеев, который присутствовал на похоронах по чину, не сводил взгляда с его лица, пытаясь прочесть там чувства. Лицо императора было грустным, как полагал того момент. Не более. Ни слёз, ни сильной скорби нельзя было заметить в нём. Догадка останется без доказательств. Да и нужны они теперь? — Один царь здесь его провожает, каково-то другой там его встретит? — довольно громкий его возглас заставил обернуться несколько людей. Он мог сказать намного больше, но молчит. На ревность к мёртвому уж не осталось сил. Простить или не прощать свою обиду — выбора, как оказалось, у него всё так же нет. — Вы это слышали? — тихо шепчет Милорадович князю Орлову на ухо. — Другой бы на его месте от счастья плясал, а этот чем больше он имеет, тем больше злобится. Вообразите, какую мне пересказали сцену... В ответ одного на вежливую реплику генерал-майора о новом назначении на должность и его желании заслужить доверие графа, этот сумасшедший заорал: «Я вас не выбирал и даже не знал, а выбрал вас сам государь. Я давно уже запретил себе избирать помощников. По мне, выбери государь хоть козла, для меня всё равно, лишь бы только он не умничал, а делал то, что я приказываю». Вот вам... каково так отвечать?.. Про козла и государя? Оба обратили на графа взгляды полные презрения, однако, едва он посмотрел на них, лица тут же украсили любезные улыбки. Ссорится с Аракчеевым не хотел никто. Алексею удивительно, как может он ещё работать, что-то делать. И день за днём сносить все эти рожи. Отныне он, кто больше всех пожертвовал собою, — главный враг стране. На каждую новую ступень, ведущую к вершине власти, он ступает в ожидании, что нога провалится в пустоту. Он не скрывает отвращения к своей работе, не пытается даже соблюдать приличий. Чем больше перед ним дрожат, тем ярость его сильней. Его считают полубогом, тогда как он не может распоряжаться даже своею жизнью. На него смотрят со страхом, не представляя, в каком чудовищном кошмаре он живёт. Его дом и департамент — это склеп, гробница, а сам он, как Анубис провожает мертвецов в загробный мир. А что же фараон? В глазах людей он уже превратил себя в мумию. Ещё через неделю новость более тяжелая и мрачная потрясла весь Петербург. От чахотки умерла на восемнадцатом году жизни Софья — последняя из дочерей императора от Марии Нарышкиной. Алексей не видел Александра в тот день, но от очевидцев слышал, что известие это тот воспринял странным образом. Сначала он был спокойным, вышел на развод, со всеми пообщался, ничем не выражая своей скорби. Зато потом, оставшись в кабинете только с Виллие, который эту новость, как врач ему и сообщил, рыдал как маленький ребёнок так, что доктор, потрясённый такой резкой переменой состоянии, хотел даже дать ему успокоительного. — Он плакал, а потом, вообразите, стал смеяться... — лично пересказывал Алексею лейб-медик. — И знаете, что мне сказал? Сказал, что плачет он от того... что ничего не чувствует. Я подумал, что как бы он горя не тронулся умом...

***

— Вот, прочти, — император прямо на ходу протягивает Алексею письма. Они в саду у Екатерининского дворца, куда после обеда вышли погулять, несмотря на холодную погоду и моросящий дождь. Он в мрачном настроении, задумчив, молчалив. Это не обычная меланхолия — за ней тревога. Даже страх. Для других истинные чувства императора скрыты, тот в совершенстве владеет искусством изображать то, что необходимо. Алексей же развил в себе другой талант — отличать зерна от плевел. Чувствовать, что происходит с НИМ на самом деле. Граф вспоминает про часто сопровождающую его экипаж карету, которую заприметил уже давно, но привык уже не обращать внимание. Слежка? Пусть. Может быть однажды утром он проснётся и два конвойных уведут его в тюрьму. Как чудовищно однако то, что этому он не удивится. Граф разворачивает письма. Читает, возвращает Александру. — Об этих тайных обществах я Вам докладывал давно. Александр останавливается у ели с подстриженной круглой кроной, с какой-то нежностью смотрит на неё, потом закрывает глаза и глубоко вздыхает. У него появилась чудная манера — во время прогулок он вдруг посреди беседы может остановиться и начать смотреть на дерево или куст как на человека, которого встретил по дороге. В этот момент он прерывает разговор и дальше его собеседник ждёт, когда он снова заговорит. — В ближайшем нашем кругу шпион. Предатель. Есть человек, который имеет связи и знакомства с теми, кто готовит революцию в России. Возможно даже ими управляет... Алексей вздрагивает. Теперь он удивлён. Он столько раз пытался обсуждать с ним проблему растущих в народе недовольств, тайных обществ, примкнувших к ним людей из высшего света. Называл их имена. Александр никак не реагировал на это, казалось, он не хочет слышать ничего, что нарушает его систему мыслей. И вот теперь император сам говорит о революции! — А помнишь, двадцать лет назад мы были в этом же саду и я позвал тебя на службу? Я тебе раскрылся и излил всю душу. И я подумал... может быть теперь ты... мне хочешь что-то рассказать? Он пристально смотрит на него, и хотя лицо его спокойно, но от взгляда Алексею не по себе. Он заметил, что этот взгляд у Александра появляется всё чаще. Вот большую часть времени такое безмятежное лицо, как будто бы душа и разум пребывает в грёзах, и тут вдруг разом, в один миг, он так посмотрит, что холодом обдаст. Холодом... Вот что изменилось. Раньше, в прошлом, Алексею было с ним тепло. Он согревался его лаской, он тонул в добрых голубых глазах. Теперь в них нет прежней теплоты, только отрешенность или как сейчас — ледяная буря. «Так ты и меня подозреваешь... вот что...» Дождь моросит сильнее. Становится неприятно так стоять, но император как будто не обращает внимание на погоду. Он ведёт Алексея вглубь сада, к скамье, на которой они тогда сидели. Алексей вдруг вспоминает всё в деталях. Тот разговор и исповедь, его предложение вернуться на службу, а вместе с этим как бы предложение «быть с ним...» нет, не предложение. Это условие. И свои собственные чувства он помнит очень хорошо... страстное желание, влечение, чувство закованных наручниками рук. Он хочет быть рядом, хочет целовать... а Александр будто за невидимой решёткой ему кивает головой: «Служи мне, и я отопру и отвяжу тебя. Ты мой заложник...» Заложник! Он взял его в заложники тогда. На что ходил он в церковь просить благословения Бога? На то, чтобы так грешить потом? Они присели на скамейку. Александр небрежно откинулся, закинув ногу на ногу. Алексей подумал, что внешне он почти не изменился, только облысел. Но даже лысина его не портит. Он с ней приобрёл скорее импозантность. С него бы да лепить скульптуры... и этим телом он владел? Сколько он помнит сладостных деталей! Как был тот податлив и страстен, как тело это легко принимало его в себя, и были мгновения, когда казалось слияние полным, и стали они, как единый человек. Он в Александре и Александр в нём. Они вдвоём одно и то же... две головы, два сердца... две души. Они молчат, и он понимает, что Александр видно ждёт чего-то от него. — Единственное признание, которое я могу Вам сделать, Александр Павлович, это признание в любви... — он не пытается скрыть горечь в голосе. — Ты думаешь, я не знаю, что ты ненавидишь меня? — раздался спокойный голос. — Я это знаю очень давно. — Если Вы так полагаете о моих чувствах к Вам, то почему Вы держите меня на службе? Отпустите. Я Вас об этом просил не раз. — Алёша, я дал тебе всё, что ты хотел. — Я никогда и ничего не просил у Вас и Вам известно, что никакие блага меня не интересуют. Мне ничего не нужно для себя. — Ты не просил. Ты шантажировал меня своим уходом... И нашей связью. Будь это не так, ты бы вернул мне письма. Ты хитрец. Я знаю, что тебя не интересуют деньги и слава. Ты большего от меня хотел. Ты хотел... — Александр наклонился к нему, — чтобы я весь тебе отдался. Был только твой. И я отдал тебе себя всего. Невзирая на риск, что ты предашь меня. Так что не лукавь, говоря мне, что ничего ты не хотел. Ты хотел и ты получил то, к чему стремился. Я только твой, и ты один со мной. Ты единственный теперь. Алексей не верит своим ушам. Он сошёл с ума? Или Александр ЕМУ вменяет то, что делал все эти годы сам?! — Ты изнасиловал меня... Там... в конюшне... заставил тебя взять... И говоришь теперь, что весь отдался мне? — в ярости вырывается у графа. — Изнасиловал? Я позволил тебе сделать со мной то, о чём ты так мечтал, но боялся и не осмеливался просить. Но это не было жертвой с моей стороны. Я признаю, что тоже этого хотел. Как можешь ты утверждать, что не хотел того же? Что все эти годы ты не получал удовольствия от этого всего... Ты ненавидишь меня из-за того, что между нами было и того, чего ты сам хотел всегда с самой нашей первой встречи. Я никогда и ни к чему тебя не принуждал. — Человек слаб телом. Моя любовь к Вам приняла ту форму, которую Вы ей придали. Вот и всё. — Я не дурак, Алёша, и не слепой. Я не питаю иллюзий на счёт тебя. Я подвергаюсь критике каждый день... вот этими людьми... — он показывает ему на пачку писем. — За тот террор, который ты учредил. — По Вашей только просьбе. Но Вы не ответили. Зачем Вы меня держите? Прогоните. — Я тебя люблю... — он произнёс это просто, как будто поздоровался с ним или попрощался. — А тут уж Вы не лукавьте. Любите? Вы меня любите?! Я умолял Вас отпустить меня проведать мать, когда она писала! А Вы заставили меня поехать с Вами в Тверь, зная, как она больна. И я доехал лишь на её похороны! Вы привязали меня к себе... лишили меня всего и всех! Вы забрали мою жизнь! — И отдал тебе свою. Ну и к чему нам теперь ссориться? — Александр махнул рукой. — Давай сойдёмся, что оба мы тираны. Мне от тебя нужно теперь лишь, чтобы ты выполнил свой долг... Алексей понимает, что всё это время они продвигались к главной части. Он смотрел на смятую пачку писем в его руках и к своему ужасу понял, что за долг его попросит исполнить Александр. — Мы не должны допустить этого кровопролития. Я знаю, в чём я перед Богом виноват. Но я не хочу, чтобы люди проливали кровь за мои ошибки. А крови не избежать, если восстание поднимется. Ты знаешь, что я действую всегда так мягко, как только могу, но моё терпение... Моё терпение... — он вдруг будто потерял нить разговора, и речь его стала чуть несвязной. — Им пользуются... Все им пользуются. Я добр, я мягок и в этом моя слабость... но я не прощаю тех, кто пользуется этим. Кто доброту мою обращает во зло... Бог на меня эту миссию возвел и долг мой защитить свою страну... людей там... даже от них самих... Он заметил испарину у него на лбу. Лицо Александра покраснело, на шее вздулась вена. Он как-то весь напрягся и вдруг за руку его схватил, больно сжав запястье. В глазах его был теперь явный страх. — Слышишь? Там... — он показал на противоположную часть сада, скрытую за кронами деревьев и кустов. — Говорят... — Я ничего не слышу. Да и отсюда как можно что-то слышать?.. — А знаешь, я часто теперь слышу, что говорят в соседних комнатах или где-то далеко. А вот вблизи я слышу плохо. Знаешь, на что это похоже? Как с Россией... я вижу наперёд... я вижу это будущее... Этот кошмар... — по его лицу стекали капли от дождя, как будто слёзы. Алексей перепугался. «Господи, он и правда сумасшедший...» — Я про Соню тут подумал... что ведь она совсем не любит меня. Она всегда была к Нарышкину привязана. Он воспитал её. Когда ей сказали, что я её отец... она испугалась, а потом расстроилась. Она ко мне всегда была очень холодна и так на меня смотрела... с осуждением! А всё из-за кота, которого ты тогда похитил! — внезапно в каком-то исступлении воскликнул Александр. — Он умер, его сбила карета... А знаешь чья? Моя! Я же не знал... Она мне этого кота так и не простила... Он застыл и вдруг стал заваливаться на землю со скамейки, едва не увлекая Алексея за собой, держа его запястье, как сжавший челюсти бойцовский пёс. Тело его всё изогнулось в судорогах. Алексей огляделся, ища глазами, кого позвать на помощь. Как назло в этой части сада их видно не было за ёлкой. Он вырвался и, в отчаянье перешагнув через него, заорал: — Сюда! Скорее! Государю плохо! Грузино, ноябрь 1825 Рано утром вышедший из спальни графа врач развёл руками и посоветовал пригласить священника. — Он действительно умирает? — не веря, спросил Сперанский. — На всё божья воля... Но болезнь перешла на лёгкие. Может быть отёк. Все средства, которые сейчас доступны, мы испробовали. Остаётся только ждать. — И добавил, надевая пальто, — готовьтесь к любому исходу. — Наверное, надо написать его родне... кому-то... Иди, займись этим... — бросил Михаил Михайлович Шумскому, который стоял где-то в углу и поглядывал на дверь. В ответ на просьбу Сперанского он кивнул и хотел идти. — Что, даже не зайдешь к нему? Боишься? Что он тебе теперь сделать может... Молодой человек ничего не ответил и прошёл мимо. Он сам постоял какое-то время, потом тихонечко зашёл. Граф лежал на спине, глаза его были чуть приоткрыты, он был словно в забытье. Когда Сперанский подошёл к кровати и наклонился, на миг ему почудилось, что тот не дышит. Дыхание и правда было слышно еле-еле. Из чуть приоткрытого рта вырвался хрип, похожий на стон. Лицо вытянулось и щёки впали. — Прости, Алексей Андреевич... Никогда не желал тебе зла... — он коснулся его руки, лежащей на покрывале, чуть пожал и вышел. Через четверть часа Сперанский садился в экипаж. Два чемодана были уложены, их хозяин, в пальто, залезал внутрь кареты. Из дома вышел Миша Шумский и подбежал к нему. — Михал Михалыч... уезжаете? Сейчас? — с удивлением произнес он. — Срочные дела. Нужно в Петербург... Ты напиши когда... Ну, в общем... — он вздохнул. — Если граф умрет? — Да... Шумский кивнул, помог ему усесться и проводил карету грустным взглядом. 1824 Болезнь, случившаяся с Александром, длилась несколько недель. Алексей так и не узнал точно, что за диагноз был поставлен докторами — говорили о рожистом воспалении на ноге и осложнениях на его фоне. В те же дни, некстати, случился у него разговор с приятелем, который рассказал ему о недавно умершем от сифилиса их общем знакомом. Особенно Алексея встревожило, что симптомы этой болезни могут долго не проявляться и протекать годами в скрытой форме. Он вспоминал все странности в поведении государя, его отказ от интимной жизни и главное то, что он наблюдал в саду. Припадок, похожий на нервный пароксизм. Близость у них была последний раз еще в четырнадцатом году, но графу начало казаться, что он чувствует себя нехорошо. Что если его постоянное недомогание, — бессонница и кашель, насморк, ломота суставов, тремор рук, сыпь, которую врачи списывали на нервы — всё это признаки скрытого течения болезни? Что если у государя — сифилис, который перешёл на мозг, и он им заразил его ещё давно? Он даже прицепился с допросом к Виллие. Получилась довольно неловкая картина. Лейб-медик, смущённый, пытался вначале уклониться от ответа, в итоге же воскликнул: «Да вам-то на что это, граф?» И получил ответ: «Поймите, МНЕ это необходимо знать! Мне это очень нужно!» Разговор этот произошёл в присутствии великого князя Николая Павловича, который после его вопроса долго и пристально смотрел на графа, при этом покраснев. Александра он сам увидел только через две недели. Когда вошёл к нему, тот полулежал в постели — он плохо выглядел, был бледным и имел измождённый вид. Алексей вдруг понял, что за все эти годы ни разу не видел его больным. И даже не представлял себе, что может с Александром что-то приключиться... что здоровье подведёт его. Что сляжет он в постель. Александр же нашёл в себе силы улыбнуться его приходу, тут же попеняв: — Вот отчего ты долго так не приходил ко мне? Боялся заразиться сифилисом? Алексей смутился и устыдился. Наверное, князь Николай всё рассказал ему... — А если б я заболел, Вы бы ко мне пришли? — Ты в этом сомневался? Алексей присел сначала на стул рядом, потом по знаку императора, ближе, на кровать. Он показался ему очень беззащитным, среди подложенных подушек и одеял, похудевший, с тенями под глазами. Его охватил и страх и сострадание и... вновь любовь. Он потянулся и поцеловал его довольно робко в щёку. Александр в ответ закрыл глаза и, повернувшись, коснулся губами его губ, но как-то целомудренно и сухо. И всё же эта маленькая нежность тотчас себе подчинила Алексея, погрузив в воспоминания о самых сладостных минутах их близости. Он начал целовать его с большей страстью, пока тот сам не оттолкнул его. — Что же ты не боишься уже заразиться венерической болезнью? — ехидно произнес он. — Нет, не боюсь... я не боюсь... простите Вашего верного слугу за его малодушие и трусость... Позвольте мне загладить теперь вину... — он взял лежавшую на покрывале руку, стал гладить и целовать её. — Неужто я, лежащий тут, больной, весь потный... тебе приятен? — спокойно спросил он. — Вы мне желанны будете всегда. — Странный ты всё же человек, Алёша... Сначала ты меня бросаешь, твердишь мне постоянно, как я несправедлив с тобой и плохо поступаю, а теперь вот лезешь с поцелуями. Знаю, выйдешь от меня, побежишь мыться и менять одежду. — Клянусь, что не побегу! — Я долго думал над сказанным тобою между прочим... Там, в саду.. Алексей, поняв, что видимо вёл себя сейчас неуместно, смутился, отстранится и замолчал. — Ты хочешь уйти. Ты жалуешься, что служба тебе в тягость и я решил... я тебя отпускаю. — Отпускаете? — Да. Я не верю в то, что силой можно заставить человека делать добро. Я знаю, что ты иного придерживаешься мнения. Ты много послужил и заслужил покоя. Я подготовлю указ о твоей отставке, естественно со всеми привилегиями. — Вы...злитесь на меня? — в отчаянье воскликнул он. — Я вполне привык, что люди, к которым я привязан, оставляют меня. Хорошо, когда есть, у кого просить отставки. Мне роскоши такой Господь не предоставил. Однако же... недолго ещё мучиться... — тихо произнёс он. — Иди теперь, пожалуйста. Я устал. Алексей послушно встал и пошёл к выходу. У самой двери взгляд его упал на кресло-каталку, рядом с которой стоял костыль. Он посмотрел на тот костыль, потом на императора, который вытянулся на кровати, закрыв глаза, и вышел.

***

В столовой, за большим столом сидят великие князья Николай и Михаил с супругами. Накрыты приборы на шесть человек, четверо из которых ждут, смотря на дверь. Молчание нарушает довольно громкий шёпот супруги Николая. — Никс, кого мы ждём ещё? Я умираю с голоду... — Графа Аракчеева. Нельзя никак без него начать. Открылись двери. Все встали. Аракчеев зашёл в столовую, не глядя ни на кого, и сел за стол. Все сели так же. Через минуту открылась дверь, ведущая из внутренних покоев, и появился Александр. Костыль сменила трость. Он улыбнулся, поздоровался, никто при этом и не подумал встать. Кроме Аракчеева, который тут же вскочил, чтобы пододвинуть стул, помог ему сесть за стол и сам сел рядом, справа. — И что же это теперь... граф каждый раз будет с нами есть? — пробормотала Александра Фёдоровна. В ответ Николай лишь скосил глаза, давая понять, что лучше ей молчать. После обеда Александр встаёт первый. Едва он покидает зал, Аракчеев встаёт следом и, сухо прощаясь, выходит через другую дверь. — А я не понимаю, почему должны мы вставать, когда он входит! Мы перед братом даже не встаём... Такого никто себе не позволял! Ведь он даже и не член семьи! — Но кажется, он для государя даже нечто больше... — вздохнула княгиня. — Знать бы, за какие такие заслуги удостоился этот противный человек таких милостей и достиг высот? Ну право, это загадка просто. — Знаете, как говорят теперь у нас? — вновь добавляет Михаил. — Недаром же в русском гербе орёл двуглавый. На каждой голове корона. Вот и у нас два царя: Александр и Аракчеев... Николай же хмурился и промолчал.

***

— Ты знаешь... я иногда пытаюсь представить, какой бы была моя жизнь, если б мы с тобой не встретились... — тихий голос возле уха заставляет Алексея прикрыть глаза и крепче сжать лежащую на сиденье руку. — Я тоже об этом часто думаю... какое счастье, что Господь мне даровал возможность Вас любить. — Это тебе не Господь даровал, а я... — смеётся Александр. Размеренный стук колёс по мостовой и темнота внутри кареты убаюкивают. Где-то снаружи слышен шум... Там город, люди... Всё это так далеко и близко одновременно. В эту четверть часа он здесь, рядом с Александром, и он счастлив, хоть и знает, что чувство это пройдёт едва они окажутся снаружи. Снаружи и внутри... какое странное сравнение. Оно Алексею напоминает о них самих. Они есть оба в глазах других... в глазах друг друга и сами по себе. Никто не знает их настоящими. Что они знают о самих себе? Вся жизнь прошла как будто бы в спектакле, где на сцене два актёра играют друг для друга. Зрители ушли, они остались. Он поворачивает его лицо за подбородок, находит губами губы и целует, они чуть сладко-кислые и пахнут цитрусом. — Вы ели апельсины? — Да. Алексей касается рукой его колена и пальцами ласкает внутреннюю сторону бёдра. Пробирается повыше, гладит. Александр ждёт некоторое время, потом убирает его руку. Никакой болезни. Это его выбор. — Вот, держи, — император протягивает ему плотный конверт. — Поездка может затянуться. Многое зависит от того... придётся мне возвращаться вместе с нею или одному. — Всё настолько плохо? Что говорят врачи? — Что другой климат может облегчить её мучения. –Вам так уж надо ехать вместе с ней? — Ты знаешь, какая тут причина. Убью двух зайцев. Ей приятно будет и тут тебе свободнее работать. Лиза, по крайней мере, заслужила, чтобы отведённые ей дни прошли в покое, уединении. Я хочу, чтобы ей было хорошо теперь. Он целует Алексея в губы, и этот поцелуй протяжный и глубокий. Он прощается. Завтра отъезд из Петербурга. — Я карту нашего маршрута тебе пришлю... — прошептал он. — Я буду ждать тебя. Карета подъезжает к министерству. Возле входа уже ждёт нарочный — грузинский голова Павел Шишкин. Увидев графа, он бросается к нему в волнении. В руках письмо. — Ваше сиятельство! Из Грузино вам пишут... Велели доставить срочно лично в руки. Граф взволнованно рвёт конверт. Неужто Настасья пишет о какой беде? Что там могло случится? Пожар? Грабёж? А может... случилось чего-то с Мишей? — Что там? Что-то серьёзное? — вопрошает Александр, глядя на его лицо. Оно у Алексея и правда побледнело. — Пишут, что Настасья тяжело больна... мне надо ехать в Грузино. — Сейчас тогда езжай. Мне потом напишешь. Он кивает и в два прыжка садится снова в его карету. Они простились. Навсегда. Ноябрь 1825 Могила вырыта. Алексей бросает лопату в грязь и вытирает пот. Кладбищенские псы затихли. Затих и дождь.Он стоит на краю погребальной ямы. В могиле — открытый гроб. В гробу лежит покойный император Александр в кадетском мундире с красными лацканами и обшлагом. «Нет, надо закопать...» Алексей наклоняется, снова берёт лопату, зачерпывает грязь и замирает. На этакий мундир и сыпать гнилую землю... как? Нельзя... Он вновь кладёт лопату и озирается. Как быть? Пожалуй, сперва закрыть крышку гроба... вот она, лежит в могильной яме. Он спрыгивает вниз. Ищет крышку. Крышки нет. Земля вокруг ямы вдруг начинает осыпаться. Гроб ниже опускается... как будто что-то тянет его вниз. Нет, хватит, он сделал то, что мог! Он выкопал ему яму... теперь наверх! Алексей хватается руками за края могилы и тянется, чтобы вылезти наружу. Ещё рывок... он на земле. Стоит на четвереньках, пытаясь отдышаться. «Алёша, ты куда..? Не бросай меня, останься!..» — раздаётся тихий голос внизу. Он замирает в ужасе, не веря своим ушам. Боится обернуться. Внезапно две руки крепко хватают его сзади и тянут... обратно вниз. Нечеловеческий крик ужаса перебивает протяжный вой собак. Он падает обратно... и прямо в гроб. Санкт-Петербург Сперанский задумчиво смотрел в окно. Погода была чудесная — как будто бы наступила вновь весна. Растаял снег, что выпал за ночь, на солнце блестели лужи. Он наблюдал, как на площади перед министерством туда-сюда ходит караул и просто дорогу переходят люди. Вот остановилась почтовая карета. Из кареты выбежал курьер. Бежит к дверям, показывает удостоверение, вбегает быстро в здание. Сперанский вышел в коридор. Запыхавшийся курьер бегом поднялся по главной лестнице на этаж. Оглядывается по сторонам, как будто бы не зная, куда теперь ему идти. Сперанский, будто чувствуя, сам к нему подходит. — Михаил Михайлович... Как хорошо, что вы тут... А то я и не знаю уж куда... — в голосе молодого человека отчего-то звучит мольба. Протягивает ему конверт. Сперанский видит на обороте гербовую печать и пометку «срочно». — Из Таганрога... — в глазах курьера блестят слёзы. — Император Александр Павлович... скончался...