I. Чертополох.

НОЧЬ

Алексей снял пистолет с предохранителя и навёл дуло на безмятежно спокойное во сне лицо. Александр открыл глаза. От неожиданности рука едва не дрогнула, спуская курок. В холодном лунном свете голубые глаза императора казались кристально-синими и будто бы светились, отражая потусторонний свет. — Стреляй. Ты этим мне окажешь большую услугу. Алексей медленно опустил пистолет, который показался неимоверно тяжелым, будто сделанным из чугуна. В голове щелкнуло короткое: «Теперь всё кончено для тебя». Он вспомнил жуткий сон и посмотрел на Александра, который был спокоен совершенно. Невозможно же, чтобы он стрелял? Александр приподнялся, забрал из ослабевшей руки оружие и поставил на предохранитель. Потом положил обратно под подушку. — Ты бы вошёл в историю навеки, если бы меня убил. — Я... Господи, простите... я и не думал... — Алексей закрыл лицо руками, живо представляя, что после такого его теперь непременно ждёт тюрьма, Сибирь и подумал враз о матери, Настасье, Мише, братьях, обо всей той жизни, которую он прожил до этого момента. — Алёша, успокойся, — Александр внезапно с мягкостью привлёк к себе, обняв. В его объятьях Алексея как будто отпустило, он весь обмяк, заплакал и, припав к его груди, прошептал: «Клянусь, я лучше сам бы умер... Если Вы думаете, что я мог бы причинить Вам зло, так лучше Вы теперь меня убейте.» Он уже оплакивал свою кончину, не помышляя, что что-то может отвратить от него неизбежное наказание. Поднять оружие на государя! Неужто он на такое был способен? Убить, убить ЕГО! Нет, он скорее бы застрелил себя. Весь этот ворох мыслей был рассеян внезапной лаской Александра. Он не то что не был разозлён, напуган, он утешал его, прижав к себе, и крепкие обнимающие Алексея руки, напоминали объятия родителя, берущего своего дитя в надёжный кокон, спрятав от всех огорчений и забот. — Все хорошо... не беспокойся... я знаю... Я всё знаю... — повторял он, целуя мокрое от слёз и ночного пота лицо. Он успокаивал его, и Алексей не верил, что это не продолжение сна, не верил в это милосердие, которого он не достоин... Он с ясностью осознал, где он находится, что было ночью, что он переступил черту, за гранью которой находится безумие. Он пал уже так низко, что не надеялся подняться и пережить эту ночь вообще. — Мне сон приснился. Что Вы с ножом ко мне подступили в темноте. Чтобы забрать те Ваши письма. Я проснулся, но думал, что как бы сплю ещё... Александр отстранил его. Потом стащил с себя рубашку, которая была вся в мокрых пятнах, как простыни и всё бельё. И Алексей ощутил жгучее желание эту рубашку взять, прижать к лицу, поцеловать, весь погрузиться в её запах и здесь все эти вещи и бельё, на котором тот оставил свои следы — он всё должен сохранить. А вот себя он хотел бы уничтожить, стереть совсем, рассыпать в прах. Собственное тело, которое познало такое наслаждение, которое было отвратительно... «Ох если бы я мог любить тебя не будучи собой...» Отшвырнув рубашку, Александр откинулся на подушки, подставив взору красивый, крепкий торс. Он как будто намеренно обнажил себя сильнее перед ним, желая показать, что не боится. Приговорённых к казни королей казнили в нательных бельевых рубашках, вместе с одеждой лишая их последнего оплота власти. По лицу императора, впрочем, не казалось совершенно, что что-то его пугает или гнетёт. — Я не собираюсь требовать, чтобы ты вернул мне мои письма. Я доверяю тебе. Я приехал не за этим. — А потом вдруг произнёс, — ты никогда не убивал ведь человека? — Никогда. Бог уберёг, чтобы грех такой я взял на душу. — А помнишь, как тогда, восемь лет назад, когда ты у меня остался, я плакал точно так же... а ты утешал меня. Тебе плакать не о чем. Ведь ты ничего не сделал. Даже если бы ты меня убил... я не боюсь смерти. Иногда мне даже кажется, что я её ищу. Он вдруг снова сунул руку под подушку, достал пистолет и стал рассматривать его, поглаживая гладкую и тускло блестящую поверхность. Алексей заворожённо смотрел, как Александр гладит дуло, сомкнув вокруг кольцо из пальцев, и эти движения напомнили ему другую ласку, воспоминание о которой жаром вдруг отозвалось в паху. Ему захотелось взять ствол из этих пальцев и сунуть дуло Александру в рот, заставить облизывать его, сосать, а после разрядить обойму в глотку. — Положите лучше, от греха подальше, — тихо сказал он. — У меня к тебе есть просьба. Нет, даже не просьба, — приказ. Когда мы вот так вот вместе, обращайся ко мне на «ты». Я знаю, что тебе это тяжко. Но если ты не перестанешь, то я к тебе стану говорить на «Вы». — Как прикажешь. Александр положил пистолет на соседнюю подушку и притянул его к себе, гладя по голове и целуя снова в губы. В его поцелуях всегда было столько нежности, он ими словно горячими углями касался льда и Алексею казалось, что он, как этот лёд, таял, плача, как плачет лёд, когда тепло уничтожает его форму, превращая в воду. Он чувствовал, что Александр так же может растопить его. Совсем... и он исчезнет. Алексей лежал, склонив голову на грудь, покрытую совсем редкими золотистыми, почти невидимыми волосками. Она была горячей и вздымалась глубоко и часто, и слышно было биение сердца. Звук его, глухой и тихий, казался самым ценным на земле... Прекрасные создания вызывают одновременно и любовь и ненависть и желание обладать и, слившись с ними, принять их форму. «Если б ты мог меня любить, я стал бы кем угодно. Но это невозможно, и всё сейчас здесь — фальшь. Все эти ласки... Это невозможно, чтобы такой как ты, любил такого как я. Как боль легко перетекает в ненависть и злобу!» Неожиданно Александр нашарил рукою пистолет, лежавший на подушке, и вложил ему в руку. — Направь его на меня ещё раз. Но сперва вытащи патроны. И убери подальше для своего спокойствия. Он покорно проделал это всё и сжал опустевший револьвер, который стал сразу настолько легче, как если б был игрушечный. Александр вновь погладил дуло тем же движением и, приподняв, направил себе в грудь. Они оба стояли на коленях на кровати, раздетые по пояс, в расстегнутых штанах. И Александр, крепко держа дуло одной рукой, другую руку просунул ему в их прорезь и так же крепко обхватив рукой член, стал гладить, смотря ему в глаза. «Ты сумасшедший...» — в страхе подумал Алексей, но страх рассеялся, уступив место наслаждению. Он крепче сжал ствол пистолета так, что побелели костяшки пальцев и сглотнул. Он видел только эту руку, красивую, идеальную, изящную и сильную ладонь... — Ты мне доверяешь? — Да. — Ты доверяешь мне настолько же, как я тебе? У тебя нет сомнений в моей полной тебе доверенности? — Нет. Я доверяю тебе всего себя! Он произнёс это вполне спокойно даже. После того, что уже произошло, он не боялся, что может сделать с ним Александр. Он может всё. Он получил на него сегодня все права. Но он бесконечно счастлив, что его хозяин добр и великодушен. Разве достоин он быть рабом его? — Держи крепче пистолет. Как будто ты мне угрожаешь. И не спорь. Я хочу, чтобы ты... Что б ты сейчас как будто бы меня заставил... — глаза Александра лихорадочно блестели. — Я в твоей власти, и ты можешь сделать со мною, что угодно. — А если я захочу сделать тебе больно? — Сделай, если я это заслужил. Алексей переложил пистолет в другую руку, обнял его за шею и сжал на затылке короткую поросль чуть вьющихся волос и толкнул резко на подушку, через мгновение сев ему на грудь. Ствол в руке вновь стал каменно тяжелым, и он будто бы ЕГО ощущал сейчас в паху. — Открой рот, — приказал он и чуть не застонал, видя как покорно приоткрылись губы. Он сунул дуло в раскрытый рот и пару раз им двинув, с наслаждением спустил курок. Раздался щелчок, показавшийся ужасно громким. Алексей содрогнулся почти от сладкой боли, испытав оргазм. Он сделал, что хотел.