Behind My Smile

Атмосфера этой главы:

Skrillex - Voltage

Они приезжают на адрес, который продиктовал Коуши не в пример быстрее, чем если бы он поехал на автобусе. И пусть никакого четкого плана, что делать, у него нет – сейчас он чувствует такую легкость, будто выпил тот самый «Феликс Фелицис» - «жидкую удачу» из вселенной Гарри Поттера. «Все будет хорошо», - то и дело проносится у него в голове, подобно мантре, - «я точно знаю». — Слушай, а не далековато ты забрёл? – Ворчит, выключая двигатель, Укай-сан. – У тебя вон, какой пруд красивый рядом с домом, а ты к тому мосту потащился… — Но если бы я не пришёл туда – не встретил вас, - тепло улыбается деду Коуши. – Так что я ни о чем не жалею. — Ишь ты, какой говорун, - польщенно хмыкает Укай-сан, снова заводя двигатель: Коуши вышел из машины и обогнул ее, разговаривая с ним через окошко. – Ну, иди, ложись спать: утро вечера мудренее. Давай, я смотрю. — Хорошо, но прежде, чем я уйду: не дадите ли мне ваш номер телефона? – Просит Коуши, складывая руки в молитвенном жесте. – Вдруг когда-нибудь получится уломать вас тренировать нашу команду?.. — Я же сказал: я больше этим не занимаюсь! – Кричит покрасневший от смущения Укай, нервно крутя ключи в замке зажигания. – Вот настырный попался: спать, говорю, иди! — Вы же понимаете, - облокачивается локтем о стекло машины Коуши. – Что сама судьба столкнула нас с вами сегодня? И что я должен хотя бы попытаться использовать свой шанс? — Какой ещё шанс? – Бурчит красный как рак Укай-сан. – Нашёл, тоже мне, великого тренера олимпийской сборной. — Ну, так далеко в будущее я не заглядываю, - продолжает напирать Коуши. – Но, коль уж вы настаиваете… — Я настаиваю? – Восклицает Укай-сан. – Ты бредишь, парень. В какой школе хоть учишься? — В Карасуно, - улыбается Коуши, и он готов поклясться: руки Укай-сана на руле сжимаются до побелевших костяшек. — Да уж, - растерянно бормочет дед. – Карасуно, говоришь? Я там и работал когда-то… Ладно, так уж и быть: записывай. Он диктует цифры, и Коуши послушно забивает его номер в свой телефон. Потом театрально хлопает себя по лбу рукой: — Черт, у нас же дома закончилось молоко! — Парень, - угрожающе шипит Укай-сан. – Ты меня в могилу сведёшь. То возле моста лежишь, как бомж распоследний, то работать старого человека опять заставляешь, а теперь ещё и молоко у тебя, понимаешь, закончилось. Ничего страшного, никуда от тебя молоко до утра не убежит – воду попьёшь. — Так это ж не для меня, - сводит бровки домиком Коуши. – У меня сестренка хлопья любит, надо бы купить… — Какая из? – Хмыкает Укай-сан, глядя в окно дома за спиной Коуши. Тот поворачивается и машет удивлённо прильнувшим к стеклу на втором этаже Ханако и Аяме. Девочки растерянно машут в ответ, и Коуши поворачивается обратно к Укай-сану: — Та, что слева: Аяме-чан. Впрочем, вы правы, - спустя полминуты Коуши слышит позади себя звук открывающейся двери и отступает на шаг назад, продолжая смотреть на Укай-сана. – Завтра утром куплю. — Ну все, доставил я вашу потеряшку, - обращается к кому-то за спиной Коуши Укай-сан. – Никуда его больше не выпускайте: вон, за молоком на ночь глядя собрался, ишь ты. Спокойной ночи. Его машина удаляется, а Коуши машет вслед, чувствуя позади себя настолько тяжелую ауру, что ему кажется: обернётся – и упадёт камнем замертво, как после взгляда в глаза василиску. — Что все это значит? – Слышит он низкий голос, который мгновенно пробирает до костей, заставляя волосы на руках подняться, а сердце в груди – забиться в три раза чаще. – Зачем ты приехал так поздно? — А ты зачем телефон выключил? – Поворачивается Коуши и пару секунд медлит, прежде чем поднять на стоящего перед ним человека глаза. Дайчи стоит в дверном проёме и смотрит на него так, будто он из-под земли вылез: с самого, блин, ада поднялся. — Я случайно его разбил, - бесцветным голосом отвечает Дайчи, закрыв за собой дверь и сунув руки в карманы чёрной толстовки на нем. Окинув Коуши бесцветным взглядом, он присаживается на лавочку возле увитой лиловыми цветами стены и закидывает ногу на ногу, опершись подбородком об уложенную на колено руку. — И даже не хочу это сейчас обсуждать. Какое-то время они напряжённо молчат, глядя в разные стороны: весь решительный настрой Коуши куда-то испарился, когда он увидел Дайчи в домашней одежде и с мокрыми волосами – скорее всего, только что из душа. Он осторожно присаживается на другой конец лавочки и сцепляет руки перед собой, прежде чем начать. *** Это случилось около месяца назад: помнишь, я тогда гостил у тебя, а на улице творился сущий ад? Скорее всего, меня тогда продуло, а может, это произошло на другой день – когда я не оделся нормально, когда мы утром пошли выгуливать собак. Кстати, как они там поживают, Си все такая же вредная? Прости, это сейчас правда неважно: я нервничаю, хорошо? На следующий день я вернулся домой и почувствовал, что мне как-то херово, а товарищ градусник в подтверждение моих опасений показал чёрную оспу… В общем, мама сказала мне лежать и уехала в аптеку – покупать лекарства, потому что дома их по дурацкому стечению обстоятельств не оказалось… если помнишь, в эти чудные майские дни шёл такой дождь, что любой ноябрь скопытился бы от зависти: да помнишь, конечно, что я тебе рассказываю… И мама… она не справилась с управлением… произошла авария. Она выжила, но впала в кому. Я… знаешь, я никогда так не боялся. Мы приехали в больницу и я увидел ее, лежащую на всех этих подушках, подключённую к аппарату, на котором видно было, что ее сердце бьется как минимум в два раза медленнее, чем у здорового человека. И все эти синяки и ссадины на ее лице… это было слишком. Я помню ещё, грохнулся в обморок прямо на том же месте, где стоял – и врач унёс меня в другую комнату – откачивать. Кстати, фамилия у врача – никогда не догадаешься. Учида. А я откуда знаю, хотелось бы верить, что – да, однофамильцы. Но я сейчас уже ничему не удивлюсь. Младших мы тогда оставили у соседки – нужно было время, чтобы ссадины на лице мамы зажили: не говорить же им, что она на грани жизни и смерти. Они ещё маленькие. И потом – вероятность ее восстановления есть, хотя за месяц ей так и не стало лучше, а я все надеялся – как и все мы – и молчал, но пойми меня, пожалуйста: это - не та вещь, которую рассказывают абсолютно спокойно: о случае с мамой знают только члены нашей семьи. И потом, знаешь… мне все время казалось, что если я не буду говорить об этом вслух и лишний раз привлекать внимания других людей к трагедии в нашей семье – кто знает, может, мама очнётся быстрее: все эти трансерфинги же нас учат силе мысли и все такое… я каждый день проговаривал про себя, что она поправится, обязательно поправится, ведь мы так надеемся на это, ведь… мы ждём ее возвращения. Я заставлял Мико и Акиру рисовать маме картинки, приносил их в больницу и показывал ей – хотя она, конечно, не могла их видеть: приходилось описывать словами. Знаешь, Дайчи, с прозой у меня, оказывается, неважно: я тридцать минут кряду пытался описать рисунок Акиры, где он изобразил сидящую на перевёрнутом месяце маму, раскачивающуюся на нем, как на качелях со звеньями из звёздочек и в туфельках, где носы такие – знаешь, завёрнутые кверху. Она бы никогда такие не надела: я понятия не имею, где он такой ужас увидел, просто у Хоттабыча отобрала, ей-богу. Итс Гуччи: что б вы понимали в моде, называется… ну вот, ты смеёшься, а мне тогда было не до смеха: она же сильно не любит, когда я смеюсь над ужасными художественными способностями Акиры… но туфли-то ещё ладно, а вот как объяснить ее наряд, явно срисованный с… эм… минималистичного стиля одежды Ариэль? Нет, там был не хвост, конечно: ты про туфельки часть что, прослушал? Просто узкая юбка такая, расширяющаяся книзу… Так вот. Вчера, после того, как я… ну… ладно, будем называть вещи своими именами: сбежал от нашего с тобой разговора, я в очередной раз увидел, что врач с моим отцом о чём-то разговаривают в сторонке – как всегда, господи боже: папа у меня такой скрытный, оказывается, это у нас, по ходу, наследственное: я ничего не рассказывал и ни с кем – до этого момента – не делился, и он – туда же. Слушай, я только сейчас понял: может, это такое своеобразное кармическое наказание? Вроде как – я получил в итоге то же, что делал с… другими людьми. Закон «бумеранга» в самом чистом его проявлении… Не обращай внимания. В общем, я вышел из кабинета и спросил напрямую: что происходит с мамой, и почему он с врачом все время что-то обсуждает, но не рассказывает мне? И знаешь что? У мамы, оказывается, нашли гематому в тканях мозга. И сама по себе она не исчезнет – потому что там, вроде как, нет условий для этого. Тут только оперативное вмешательство. А выживет ли она после этого… Гарантий нет. И это страшно, особенно после осознания того, что даже после аварии, когда ты просто верил и надеялся – все оказалось куда хуже, чем могло. А ещё этот фильм, который мы вчера смотрели – про этого парня: он-то вышел из комы, но… да ты сам видел. Конечно, это не значит, что с моей мамой будет так, но когда твои ожидания и надежды на лучшее просто… просто берут и разбиваются вдребезги – это… сил не остаётся. Называй меня как хочешь, я знаю, что времени прошло не так уж много, чтобы устраивать сцены вроде тех, что сейчас устраиваю я, просто… просто какого хрена? Это, в общем, и все, что я хотел бы спросить у Жизни, если бы она была человеком. Странно звучит. Но все равно: просто какого, мать вашу, х… да-да, извини, помню про твоих младших. И Дайчи. Я просто хотел, чтобы ты знал: я рассказал тебе не потому, что чувствую вину за вчерашнее… то есть, я чувствую, что виноват перед тобой за то, что слился, оставив тебя в одиночестве, и за то, что из-за меня тебя отстранили от занятий. Я рассказал потому, что доверяю тебе, потому, что не хочу, чтобы ты за меня переживал и был вынужден гадать, что же все-таки со мной происходит. Я так устал от всей этой лжи и недомолвок, что сейчас, когда я рассказал тебе все это – мне стало легче. Правда. *** Когда он заканчивает говорить, Дайчи все ещё сидит на другом конце лавочки, сцепив руки в замок перед собой. Весь монолог Коуши он слушал очень внимательно и не перебивал, но и не делал никаких попыток сократить расстояние между ними – приобнять или хотя бы просто дотронуться до его плеча. Впрочем, это Коуши уселся на другой конец лавочки, но теперь, в повисшей тишине, это расстояние между ними ощущалось просто гигантской пропастью – несмотря на то, что Коуши рассказал даже больше, чем изначально планировал. — Спасибо, что поделился со мной, - наконец, произносит Дайчи – очень тихо, по-прежнему не расцепляя свои пальцы. На улице уже успело стемнеть, пока они сидели, а редкие прохожие вернулись в свои уютные светлые дома. — И мне жаль, что тебе пришлось пройти через все это в одиночку. — Ну, это был мой собственный выбор, - бормочет Коуши, нервно выкручивая фаланги своих пальцев. – И не сказать, что я очень собой горжусь за него. Наверно, когда все только-только случилось, это была своеобразная защитная реакция – закрыться, пережить все внутри своего панциря. По истечению времени я понимаю, что решение, наверно, было очень глупым: в итоге я заставил вас с Киёко переживать за себя и не… — Это нормально, - снова отворачивает своё лицо Дайчи, неосознанно перенимая нервяк Коуши с выламыванием собственных пальцев. – Мы мало знали друг друга, не всегда ладили, поэтому тебе сложно было открыться. Коуши чувствует, что упускает что-то важное: все эти паузы в разговоре, затянувшееся молчание. Нет, он не думал, подъезжая к дому Дайчи, что тот запрётся от него в своей комнате и категорически не захочет с ним разговаривать, и, ожидаемо, Дайчи этого не сделал, и все же… Все же… — Савамура-кун, - тихо зовет он и Дайчи, едва ощутимо вздрогнув, наконец, поворачивает к нему своё лицо. – Ты злишься на меня? — Нет, не злюсь, - слегка сварливо отвечает Дайчи. – И с каких это пор ты зовёшь меня по фамилии? — А с каких пор ты разбиваешь телефон после разговора со мной? – Коуши сильно дрожит, и сейчас непонятно: от холода или от того, что заступает на опасную территорию. — «Случайно»? — Случайно, - упрямо выдвигает подбородок Дайчи. Он меняет позу, облокотившись спиной о стену, вытягивая свои ноги, и ещё глубже засовывает руки в карманы своей толстовки. Коуши наблюдает за ним, чувствуя, что его ладони снова успели безнадежно замерзнуть: и дело вряд ли в довольно-таки тёплом июньском вечере. Просто… — Дайчи, - ещё одну - показавшуюся бесконечной – минуту спустя зовет он. – Почему ты сидишь так далеко? Дайчи от неожиданности съезжает по стене ещё ниже, но вовремя упирается плечом и подтягивает корпус наверх: — Это я, что ли, отсел на другой конец лавочки?! Ты бы ещё к воротам отошёл – и оттуда решил со мной разговаривать – через рупор. Справедливо. Коуши неожиданно для себя пару раз громко фыркает и разражается громким хихиканьем. Дайчи не сказал ничего смешного – это нервное, но между ними скопилось столько напряжения, что ему нужен был хоть какой-то выход. — Не так уж и смешно, - фыркает Дайчи, безуспешно пытаясь остановить собственный – нервный - рвущийся наружу смех. — Ну, конечно, - продолжает хихикать Коуши. – Просто я такой весь из себя весельчак. — Кстати, а что это был за дедушка? – Уже намного теплее улыбается Дайчи. – Твой? — Нет, твой, - хмыкает Коуши и снова прыскает, увидев высоко поднятые брови Дайчи. – Может им стать. Если уломаю его. — Даже не желаю пробовать сам разобраться, что это значит, - ворчливо бубнит Дайчи. – Поясни? — Это бывший тренер волейбольной Карасуно, - заговорщически понижает голос Коуши, внимательно следя за медленно расширяющимся глазами Савамуры. – И я почти уломал его вернуться на работу. — Не может быть, - совершенно искренне ахает Дайчи. Коуши понимающе хмыкает и встаёт с лавочки, устало потягиваясь: день выдался очень трудным, и он без преувеличения жизнь бы сейчас отдал за горячий душ и мягкую подушку. Дайчи поднимается следом за ним и жестом показывает следовать за собой. — Извини, что вот так свалился тебе на голову посреди ночи, - запоздало накатывает на Коуши приступ необоснованного – хотя как посмотреть – стеснения. Он не может удержаться от зевка, пока идёт вслед за Дайчи, и в ту же секунду чувствует, как, запнувшись о порог, летит нежно и трепетно поприветствовать входную дверь четы Савамуры своим носом. Дайчи поспешно ловит его под мышку и одним сильным рывком заставляет удержаться на ногах. Коуши чувствует тепло чужого тела на какую-то долю секунды - а шея сзади мгновенно покрывается жаркими мурашками, но Дайчи уже выпустил его из рук. Как если бы сам боялся обжечься. Они заходят в дом, и Коуши не может отделаться от ощущения, что безнадежно упустил что-то важное. *** — Обалдеть, - восхищенно присвистывает Коуши, разглядывая принесённый им – подумать только, целый месяц назад – конструктор. Тогда они, конечно, не успели его собрать даже наполовину, но кто-то блестяще справился и с декоративным прудом, и с мелкими деталями искусственной клумбы и оранжереи, и с подведением во все это великолепие освещения. Коуши заметил мягко светящийся оранжевым домик на комоде в коридоре, направляясь после горячего – такого долгожданного – душа обратно в комнату Дайчи, рассеянно отметив, что, когда он только шёл мыться, свет в оранжерее не горел. Кто-то включил его, пока он отмокал под горячими струями воды. — Тетсуо приходилось загонять в кровать чуть ли не пинками, - слышит он слегка хрипловатый голос от двери и поворачивает туда голову: в проёме своей комнаты стоит прислонившийся плечом к дверному косяку и сложивший руки на груди Дайчи. – Он каждый божий день ковырялся после садика с этим конструктором, и, казалось, прирос к нему. У меня даже большое подозрение есть, что он и по ночам его собирать выбирался – пока все спали. — Какое рвение, - тихо хмыкает Коуши, разглядывая увитые искусно свернутыми цветами перилла, ведущие на второй этаж. – И ему только шесть лет? Я бы и в свои – шестнадцать – так аккуратно не сделал. — Я где-то слышал цитату, что сложнее всего – начать действовать, все остальное зависит только от упорства*. – Коуши почти не видит лица Дайчи: из источников света – только неяркая тёплая подсветка игрушечного домика, а свет в своей комнате Дайчи не включил. — Я – не самый упорный человек в мире, - улыбается Коуши, поворачиваясь к игрушечному домику спиной и слегка склонив голову набок. – Но цитата, пожалуй, интересная: запомню. Дайчи неловко трёт шею сзади и пожимает плечами: мол, всегда к вашим услугам. Они стоят так ещё пару неловких секунд, пока Коуши, смущенно поёрзав, не решается нарушить затянувшуюся паузу. — Мм, идём спать? – Брякает он и замирает от того, насколько странно это прозвучало: плечи Савамуры едва заметно напрягаются, а сам он явно не знает, куда смотреть. — А… конечно, - как нечто само собой разумеющееся произносит он, поворачиваясь к Коуши спиной и проходя в свою комнату. – Я расстелил твой футон, пока ты был в душе: надеюсь, в этот раз тебя не будут беспокоить демонические пятна на потолке? Потому что лично я хочу спать ночью, а не как в тот раз… — Звучит как вызов, - хихикает Коуши и снова осекается, дав себе мысленную затрещину: что с ним, черт возьми, сегодня такое? Или это присутствие Дайчи так на него влияет? Почему буквально все, что бы он ни сказал, звучит так двусмысленно? Чтобы хоть как-то выправить запредельно неловкую ситуацию, он показывает на дверь в комнату девочек в конце коридора. – Аяме с Ханако уже спят? — Мне хочется верить, что – да, - слегка повышает голос Дайчи и удовлетворенно улыбается, когда слышит приглушенное хихиканье и удаляющийся топот чьих-то маленьких ножек, раздавшийся по ту сторону двери: подслушивают, хитрые такие. Коуши заходит в комнату Дайчи и первое, что бросается ему в глаза – разбитый в хлам телефон, который Дайчи шустро сметает в ящик своего стола. — Ты его ещё и спасти пытался? – Качает головой Коуши, скромно встав у стены со сложенными за спиной руками. Он впервые в жизни не знает, как ему себя вести – и это при том, что в гостях у Савамуры он уже был, но такого тупняка, как сейчас, за собой не замечал. — Ну, я дал Тетсуо попробовать его собрать, - слегка хмурится Дайчи. – Но, как видишь… — Да там просто без шансов, - хмыкает Коуши. – Я бы даже сказал, что он не просто разбит, а расщеплен на молекулы… Дайчи вздыхает и приподнимает брови, прикрыв глаза: — Про проблемы с собственным гневом слышал, борюсь. Коуши перестаёт улыбаться и расстроенно отводит взгляд: ну вот, опять он спровоцировал какую-то неловкость в наладившемся было разговоре. — Ещё раз прости, что сбежал тогда, - наконец, очень тихо произносит он. - Почему-то мне всё казалось, что я не должен никому рассказывать. — Что же изменилось? – Складывает руки за спиной Дайчи, невольно копируя позу Коуши. Он отворачивает свою голову и смотрит в окно – на неумолимо подкрадывающиеся сумерки. — Я, - просто говорит Коуши. – Возможно, после того разговора с отцом: он тоже многое скрывал от меня – я знал далеко не всю правду. Оказалось, это… больно. И я причинил вам с Киёко такую же боль своими недомолвками. Дайчи молчит, продолжая смотреть в окно: внешне он спокоен, можно даже сказать – отрешён, но Коуши чувствует, что все делает правильно: он ранил Дайчи, и теперь искренне сожалеет об этом. Он сожалеет кое о чем ещё. Он сожалеет об упущенной возможности быть с Дайчи: иметь право прикасаться к нему совсем не по-дружески, ощущать тепло его тела и чувствовать его губы - на своих. Но посмотрите на них сейчас – стоят по разным углам комнаты, словно между ними – невидимая стена, толщина которой стремительно растёт несмотря на жалкие попытки Коуши разрушить ее своими хилыми руками. Определённо, Дайчи простит его. Но позволит ли после всего, что произошло приблизиться к себе хоть на шаг? — Ты, наверное, устал за сегодня, - наконец, произносит Дайчи, отвернувшись от окна и глядя на по-прежнему скромно стоящего у стены Коуши. – Ложись спать. — А ты? - Зачем-то спрашивает пепельноволосый, неловко отлипая от стены и делая шаг к расстеленному футону. — Я пойду посмотрю, как там девочки - и вернусь, - отвечает Дайчи и выходит из комнаты. Оставшись один, Коуши пару мгновений неловко мнётся возле своего футона, не решаясь укладываться без Дайчи. К слову, если сравнивать с тем, где Дайчи постелил ему в прошлый раз – сейчас футон лежал на добрых полметра дальше от кровати хозяина. И вот неясно: так случайно получилось или Савамура таким образом обозначил границы? Надеялся ли Коуши, что после того, как они поговорят, их с Дайчи отношения смогут вернуться к той же точке, на которой они остановились? Слабо – но – да. Получилось ли? Определённо, нет. Вздохнув, он все-таки укладывается на свой футон, мысленно наказав себе не расклеиваться раньше времени. Все равно в этом не было никакого смысла: он не имел право обижаться на Дайчи за то, что ему, возможно, нужно было время, чтобы простить его. Или сам Коуши надеялся, что поговорив, они кинутся в объятия друг друга и все снова будет хорошо? Коуши со стоном залазит под одеяло и накрывается им с головой: определённо, он не жалел, что решил не откладывать все в долгий ящик и приехал сейчас, но что ему делать дальше? Как правильно разговаривать с Дайчи? Кто б сказал, а?.. Взгляд Коуши случайно падает на до сих пор лежащий под кроватью Дайчи сложенный плакат с тем самым неизвестным ему велосипедистом, и он рассеянно подцепляет его двумя пальцами, подтягивая к себе. Разворачивать его смысла нет: он итак прекрасно помнит, что там, но он все равно делает это и несколько секунд бездумно смотрит на почти полностью скрытое шлемом лицо велосипедиста. — Что, снова искал под моей кроватью какое-нибудь криминальное чтиво? – Раздаётся от двери насмешливый голос Дайчи, и Коуши, вздрогнув, понимает, что погрузившись в свои мысли, не заметил, как он вернулся. — Почему ты хранишь его, но не вешаешь на стену? – Спрашивает он, сворачивая плакат. Дайчи подходит к его футону и, нагнувшись, вытягивает из рук Коуши своего этого велосипедиста. Несколько секунд он бесстрастно смотрит на сложенный в несколько раз лист бумаги в своей руке, а потом, решившись, комкает его в шарик и выбрасывает в пластиковую урну возле стола. — Потому что на моей стене ему делать нечего, - как-то слишком жестко говорит он, забираясь на свою кровать и укладываясь на бок – лицом к Коуши. Он выключил свет в комнате, когда вернулся в неё, и пепельноволосый не мог четко видеть его лица, но почему-то был уверен, что оно сейчас выражает крайнюю степень неприятия и… боли? — Извини, если лезу не в своё дело, - медленно произносит Коуши, давая Дайчи шанс заткнуть его, если захочет. Но Савамура этого не делает, и он продолжает. — Это как-то связано с твоим отцом? Ты можешь не отвечать, если не хочешь. В конце концов, я ведь… в общем… — Нет, ты угадал: это и правда связано с моим отцом, - ровным тоном, за которым скрывается борьба с собственными голосовыми связками, произносит Дайчи. – Как и многие дети, когда-то я искренне верил, что пойду по его стопам, стану велосипедистом – у меня в комнате даже длительное время висел этот самый плакат - папа его показал, а я попросил отдать… А потом… Дайчи замолкает, словно ту часть, которая следовала дальше, больше всего на свете он хотел бы забыть. Коуши сжимает одеяло на своей груди и слегка приподнимает голову, не желая упустить хоть что-то из его рассказа. — А потом кое-что произошло и папа… оказался сломлен. Он совершил поступок, за который сел в тюрьму – и попросил маму не приходить к нему и не пускать нас… и я так и не смог разглядеть в этом его жесте хоть какую-то логику: люди, которые любят, так себя не ведут… Дайчи замолкает и тяжело выдыхает, перевернувшись на спину. Коуши, не дыша, наблюдает за ним, ожидая продолжения: на его памяти Савамура никогда не был с ним настолько откровенен. Но Дайчи, кажется, полностью ушёл в свои мысли: больше он не произносит ни слова. — И ни твоя мама, ни ты сам… не пытались с ним поговорить? – Очень осторожно спрашивает Коуши, безуспешно пытаясь рассмотреть лицо Дайчи в сумраке комнаты. — Мама пыталась. Она ездила к нему, но он все время отказывался от свиданий, и со временем она оставила попытки выяснить причину, по которой он так себя ведет. — А ты? – Тихо спрашивает Коуши, приподнявшись на локте. – Не пробовал к нему съездить? Дайчи снова раздраженно выдыхает, сильно сжав одеяло: Коуши почти жалеет, что лезет к нему со своими расспросами – но ничего поделать с собственным любопытством не может. В конце концов, если бы Дайчи совсем уж не хотел это обсуждать – осадил бы его с самого начала – и дело с концом. Но он рассказал. — Не пробовал. Мне просто не хотелось видеть лицо человека, который имеет совесть поступать так со своей семьей – хотя этот человек, скорее всего, и не показал бы это своё лицо. Так чего зря тратить на него своё время? Потому что он мой биологический отец? Не вижу смысла цепляться за людей, которые не хотят никого рядом с собой видеть и отвергают любую помощь. На этот раз судорожно выдыхает Коуши – невольно, от осознания того, насколько ёмко эта последняя фраза Дайчи… …описывала его, Коуши, отношение к людям на протяжении последнего месяца? И пусть это и было не совсем так – вот же он, признался во всем Дайчи этим вечером – достаточно ли было его объяснения самому Дайчи – или он успел бесповоротно все испортить? Он не знает. Конечно, сомнения у него все-таки были: ну, не стал бы Дайчи рассказывать кому попало историю со своим отцом? Или он рассказал потому, что не было смысла скрывать – если Коуши итак увидел в их семейном альбоме расцарапанное фото Савамуры-старшего? За этот день столько всего произошло – что Коуши уже чувствует, что больше его мозг не пропустит ни одной связной мысли. Потому что знаете что? На это есть утро, а сегодня он уже слишком устал – вот и находит двойное дно там, где его, скорее всего, нет. А может, и есть, но на это – повторимся – есть утро, и… он слишком устал. — Не бери в голову, Суга, - словно услышав его мысли, произносит Дайчи. – Это не то, о чем ты должен сейчас думать. И это точно не лучшая тема для ночного разговора. — Но я безумно польщен, что ты мне рассказал, - очень тихо произносит Коуши, из последних сил борясь со сном. – Правда. — «Безумно польщен» он, - мягко хмыкает Дайчи. – Спи давай. — Мм, Дайчи..? - совсем сонно зовет Коуши, перекатываясь головой по подушке в противоположную от Савамуры сторону. — Что? «Я так сильно в тебя влюблён». — Спокойной ночи. *** — И снова, - нервно хмыкает Коуши, глядя на медленно ползущие в его сторону чёрные корни деревьев, - здравствуй. Давно не виделись. Существо, к которому он обращается, молчит, но Коуши знает, что он здесь – самый желанный гость, самая забавная игрушка: единственное живое существо в этой обители мрака и холода. — Что, снова будешь убеждать меня остаться? – Широко улыбаясь, спрашивает Коуши. И пусть улыбка его – фальшивая, а ему самому страшно так, что поджилки трясутся, но он не станет показывать свое истинное состояние этой твари. Это как при общении с энергетическими вампирами: все, что они хотят – увидеть отчаяние и злость на лицах их объектов – знак того, что они добились своего, победили, но одна лишь улыбка и слегка приподнятые брови повергают их просто в бездну уныния. Коуши делает шаг вперёд и наступает на ползущий прямо к нему извивающийся корень. Существо за деревьями взвизгивает от боли и пытается дотянуться до лица Коуши своими скрюченными корягами, но он ловко перехватывает их и отбрасывает от себя, не переставая улыбаться. Он нашёл способ бороться с этим врагом. Но… Коуши чувствует, что нижняя часть его туловища ощущается как-то странно – как будто он парит над землей. Он переводит взгляд на свои ноги и вскрикивает: все его тело ниже пояса куда-то исчезло, а по оставшейся части туловища медленно расползались вверх, разрушая его, глубокие темные трещины. Они никак не ощущались – не было боли или хотя бы малейшего на неё намёка – только странное чувство, что он словно разделён на две части. — Это не взаправду, - бормочет он. – Мне даже не больно: это не происходит на самом деле, ты пытаешься меня напугать. — О, правда? – Тут же слышит он чей-то бесплотный голос в своей голове. – И хочешь сказать, тебе не страшно? — Нисколько, - хмурится Коуши, пытаясь незаметно – одной рукой – придержать по-прежнему расползающиеся по его телу трещины. Разумеется, это не ускользает от внимания существа, и оно разражается тихим обидным смехом: — Тогда на этом я тебя и оставлю: ведь ты и сам можешь с этим справиться. Ну, так, чтобы ты не скучал: когда ты разрушишься до головы, позови меня – а иначе исчезнешь. Желаю тебе приятно провести время… Коуши перестаёт ощущать его присутствие в своей голове и понимает, что существо и правда куда-то делось – ха, можно подумать, тут было чем заняться, но нужно было предпринять какие-то действия, чтобы не расколоться подобно старинной вазе. «Думай», - приказывает он сам себе. - «Что могло бы тебя спасти в этой ситуации?» В его руках оказывается пачка пластырей – тех самых, которыми Дайчи тогда залепил ему бровь, и он принимается заклеивать ими расколы на теле. Поначалу это, вроде, помогает, но стоит ему расслабиться и вздохнуть с облегчением – как он начинает разрушаться еще быстрее, чем раньше. «Я не справлюсь», - в отчаянии думает он. - «Я погибну здесь». Едва эта мысль успевает полностью укорениться в его сознании, как одна – особенно крупная – трещина – подбирается практически к его шее, и ему приходится зажать ее руками, чтобы остановить своё разрушение, пока оно не добралось до головы. — Кто-нибудь, - беспомощно зовет он, осматриваясь по сторонам в тщетной попытке найти здесь хоть одно живое существо, кроме себя. — Ты звал? – Звучит жуткий голос в его голове. – Быстро же ты передумал. Ну что, нужна моя помощь или будешь дальше ломаться? — Не… - очень тихо произносит Коуши, протягивая куда-то в темноту свою постепенно разрушающуюся руку. — Да-да? – Сладко переспрашивает тот же насмешливый голос. – Ты хочешь исчезнуть? Или примешь мою помощь? Разумеется, это будет не бесплатно: ты каждую ночь будешь приходить сюда – хочешь ты этого или нет. Впрочем, твое желание мне не столь важно… — Не ты, - наконец произносит Коуши, сильно встряхнув головой, чтобы выбросить оттуда мерзкий голос. От этого неосторожного жеста его тело моментально покрывается сетью мелких трещин, но он больше не обращает на них внимания, сосредоточившись на одном-единственном имени в своей голове. – Дайчи. Он чувствует мгновенно разлившееся за спиной тепло и победно смотрит туда, в темноту: корни деревьев, не привыкшие к такому яркому свету, скукоживаются и уползают в сумрак, а сам Коуши чувствует на своих плечах чьи-то тяжёлые горячие ладони – и переводит взгляд вниз – на своё тело: оно перестало крошиться, а трещины затягивались на глазах. Он поднимает голову, чтобы рассмотреть лицо своего спасителя, и… — Тише, я здесь, - первое, что слышит Коуши, открыв глаза. За окном все ещё ночь, освещаемая размеренным светом уличных фонарей, и он не сразу понимает, где находится и почему – на полу. Рядом с ним на коленях сидит Дайчи: видимо, он разбудил его, когда ворочался во сне. — Прости, - хрипло выдавливает из себя Коуши, с трудом принимая сидячее положение и прижав обе ладони к своему лицу. – Я снова не даю тебе нормально поспать. — В твоём положении кошмары – обычное явление, - ровным тоном произносит Дайчи. – Не извиняйся. Он уже хочет встать, чтобы отправиться обратно в свою кровать, но Коуши машинально цепляется за рукав его футболки. Он не может четко видеть лица Дайчи в темноте, поэтому уверен, что его собственное – мгновенно вспыхнувшее до ушей – тоже не видно. И все же… Сколько можно ходить вокруг да около? Почему они не обсудили то, что произошло между ними в том классе? — Побудешь со мной… недолго? – С трудом выговаривает Коуши: его буквально колотит – и это не последствия его кошмара или истощенная нервная система: совершенно очевидно – он реагирует на ощущение близости Дайчи. На какое-то мгновение ему кажется, что Савамура его пошлёт: даже не прикасаясь к его коже, Коуши чувствует, как напрягаются мышцы на его руке. — Хорошо, - нейтрально произносит Дайчи. Коуши с явным сожалением выпускает рукав его футболки из своих пальцев и снова укладывается на свой футон, глядя как Савамура берет со своей кровати подушку. Он ложится рядом – лицом к нему, но недостаточно близко, чтобы их тела соприкасались – очевидно, держит дистанцию. Почему ты так далеко? «Не вижу смысла цепляться за людей, которые не хотят никого рядом с собой видеть и отвергают любую помощь», - всплывают в памяти недавние слова Дайчи – и Коуши снова чувствует укол совести. — Что такое? – Спрашивает Дайчи, заметив его напряженное состояние. — Ничего, - на автомате отвечает Коуши: этот вопрос всегда заставал его врасплох, а сейчас – особенно. — Тогда спи, я же рядом, - мягко произносит Дайчи. Как же. Ты не рядом: я не могу обнять тебя, ощутить твое тепло. Я боюсь пошевелиться, чтобы ненароком не задеть тебя: ведь я не знаю, как ты на это отреагируешь, и вообще, может, я итак исчерпал лимит твоего гостеприимства – и ты уже с трудом меня терпишь. Я не знаю, Дайчи, я запутался. Все это Коуши, конечно, не произносит вслух – хотя, определённо, оно помогло бы разрешить всю эту ситуацию. Вместо этого он только кивает и смотрит, как Дайчи переворачивается на другой бок – спиной к нему. Дышать становится легче, но в сердце поселяется такая тоска – Дайчи рядом, казалось, протяни руку – и… Может, все дело в усталости. А может – из-за необходимости ежесекундно одергивать самого себя – мозг отключается, и вот он, смутно осознавая, что делает, придвигается ближе к спине Савамуры и прижимается лбом между его лопаток. По моментально одеревеневшим мышцам чужой спины он понимает, что зашёл, наверно, слишком далеко, но сил с собой бороться уже нет. В конце концов, если Савамура захочет – просто встанет и уйдёт. Но Дайчи этого не делает. Вместо этого он разворачивается и осторожно подтягивает его к себе на грудь, зарываясь лицом в светлые прядки. Его руки обвивают спину, и Коуши тихо плавится от того, насколько правильно ощущается все то, что сейчас происходит. Он обнимает Дайчи в ответ, безуспешно пытаясь совладать с собственным пустившимся в галоп сердцем: глупым и таким влюблённым. Влюблённым в Савамуру Дайчи. Коуши жадно вдыхает запах его тела, а потом, подняв голову, осторожно касается губами его напряженного горла. — Суга, - предупреждающе рычит Дайчи - очень тихо, сжимая его плечи в тщетной попытке удержать на месте собственные дрожащие руки. – Здесь мы… не можем. — Понимаю, - ещё раз легко целует его шею Коуши. — Аяме и Ханако в соседней комнате, они… услышат. — Понимаю, - на выдохе снова произносит Коуши, с трудом борясь с желанием, мгновенно затопившим все его сознание. – Ещё… немного… Он запускает обе руки в волосы Дайчи и изо всех сил сжимает их, с наслаждением ловя губами вибрацию, которую посылает стон Дайчи по его же горлу. Коуши с трудом удерживается от того, чтобы не обвить парня еще и ногами – но тогда им точно не остановиться, а зная пристрастие Ханако к хождениям по ночам… Вместо этого он слегка проходится кончиком языка по горлу Савамуры, закатывая глаза от острого удовольствия, от ощущения чужого неистово бьющегося под кожей пульса. Дайчи предупреждающе-болезненно сжимает своими пальцами его руки, с едва сдерживаемым стоном прогибаясь в спине, чтобы прижаться своей грудью – к его – ещё теснее. Коуши воспринимает это как поощрение и заменяет язык – зубами, слегка цепляя ими тонкую чувствительную кожу, а потом обхватывает губами кадык парня, упиваясь ощущением того, насколько сильно отдаётся сердцебиение Дайчи в его собственной груди. Голова кружится и не хватает воздуха, а Коуши все не может оторваться – запах Дайчи сводит с ума, пробуждая в нем то, что лучше сейчас держать за семью замками – и он уже опасно близок к провалу. Он усиливает нажим и уже совсем не нежно – как до этого – всасывает кожу на горле Савамуры, оставляя посреди его шеи багровый засос, борясь с желанием сорвать с Дайчи футболку и исследовать своими губами каждый сантиметр этой божественно ароматной кожи. — Суга… - На грани всхлипа шепчет Дайчи и сильно вздрагивает, до синяков сжав кожу на его плечах. Он отодвигает нижнюю часть своего тела настолько далеко, насколько позволяет их положение, но Коуши и не думает останавливаться, оставляя ещё один засос – чуть ниже, а за ним – ещё и ещё. – Я не… Остаток его фразы теряется в очередной судороге, пронзившей его тело, и спустя мгновение он уже исступленно бьется в оглушающем приступе острого удовольствия – настолько сильного, что ему приходится уткнуться лицом в подушку, чтобы заглушить рвущиеся наружу стоны. Коуши и сам близок к разрядке, и желание притронуться к себе становится невыносимым, а едва уловимый запах спермы Дайчи только усугубляет ситуацию. — Я в туалет, - хрипло шепчет Коуши, выскальзывая из-под одеяла и в два шага оказываясь у двери, ведущей из комнаты. Ему хватает пары движений, чтобы получить долгожданную разрядку – приходится сильно сжать зубами другую руку, чтобы не разбудить своими стонами весь дом. Он на автомате вытирает руки, умывается холодной водой, чтобы хоть немного прийти в себя после того, что сейчас было. Вероятно, Дайчи повернулся, чтобы обнять его, не подразумевая событий, которые произошли после, но почему тогда он не оттолкнул его, когда он начал целовать его шею? Почему не остановил, когда он оставлял ему засосы? Когда они уже, блять, поговорят о том, что между ними происходит?! Ещё раз оглядев в зеркале своё осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, лицо, Коуши вздыхает и выключает воду – пора бы уже расставить все точки над «i» и признаться Дайчи в своих чувствах, а там – будь что будет. Он возвращается в комнату: за окном уже светает, и он четко может видеть переодевшего свои шорты Дайчи, снова сидящего на своей кровати с самым нечитаемым выражением лица. Он упирается локтями в колени, подпирая свой подбородок, слегка склоняет голову набок, когда видит Коуши. — Я хочу, чтобы ты знал кое-что, - тихо, но уверенно произносит Дайчи, поднимаясь на ноги и делая шаг ему навстречу. «Ты мне нравишься», - хочет услышать от него Коуши отражение собственных мыслей. - «Давай встречаться: я хочу быть с тобой, хочу прикасаться к тебе каждый раз, когда это возможно, хочу целовать тебя, хочу сам довести тебя до оргазма в следующий раз…» — …сегодня я встречаюсь с Мегуми, - ровным голосом произносит Дайчи, и Коуши чувствует, как пол под его ногами разверзается, и он сам летит в чёрную, непроглядную пропасть - туда, где ему самое место.