В тени Фудзиямы не прогляди тигра

{0} 6:48 Ante Meridiem

      Короткий тикающий звук преследует его уже восьмой час кряду. Изуку игнорирует его так долго как может, но в какой-то момент у него начинает подергиваться левый глаз. Выскальзывающие из-под пальцев строчки кода никак не хотят складываться в поисковую программу, вновь и вновь выдавая ему ошибку. Растянутый ворот старой, заношенной футболки со стёршейся геройской эмблемой вновь и вновь норовит сползти с плеча, принося лишь больше раздражения и дискомфорта.       — Деку-кун, показатели вашей жизнедеятельности значительно снизились за последние десять часов. Я советую вам отойти ко сну.       Мягкий, но от этого не менее механический голос Момо звучит столь неожиданно и громко по сравнению с тиканьем часов, висящих далеко-далеко за его спиной, что Изуку дергается. Кресло под ним немного откатывается от стола, а плечи вздрагивают, поднимаясь к голове. Он нахохливается весь, словно мелкая, красногрудая птичка, правда, с небольшой поправкой на ветер: от недостатка использованных отпускных грудь у него жутко бледная, зато вот волосы — то ещё изумрудное поле. Быстро оглянувшись по сторонам, бросив взгляд на часы и тяжело вздохнув, парень трёт уставшее лицо ладонями да только вздыхает вновь.       Два дня назад он узнал, что GroundZero возвращается в Токио, чтобы заключить важную сделку. Естественно, эта информация была подлогом или, как назвала ее Момо в момент отсутствия Всегомущего в радиусе пяти миль вокруг территории их геройского коттеджа:       — Ложь, пиздеж и провокация.       За такие высказывания Момо в присутствии отца Изуку мог знатно схлопотать. Из команды его бы выгнали, конечно, вряд ли — хотя и не сказать, что Изуку руками и зубами цеплялся за предоставленное ему место — но лекцию на пару часов он прослушал бы точно. О влиянии мата на молодой организм, о распущенности, о вреде столь низкого падения в глазах обычных гражданских… Ярлык героя накладывал определенные обязательства — об этом Всемогущий вряд ли забыл бы упомянуть, только заслышав брань Момо.       Изуку создал ее еще в первый год как ему выдали геройскую лицензию и Всемогущий взял его к себе в команду. Уже тогда парень прекрасно понимал, что своими силами ему GroundZero не выманить, не выловить, не обрести, и долго не раздумывал. Ушло около сотни бессонных ночей и тысяча споров до охрипшего горла с перегорающей аппаратурой, что не выдерживала размеров устанавливаемой программы. Момо была уникальна и единственна в своем роде. В паспорте программы, который Изуку предоставил в главный геройский офис после того как закончил наладку всех ответвлений ее возможностей, значилось коротко и ясно: искусственный интеллект.       Коротко, ясно и бесконечно глупо.       Сколько Изуку ни пытался ещё четыре года назад мысленно примерить такое название для программы, у него ни черта не получалось. Момо была прекрасным собеседником и хорошо работала не только в плоскости быстрого поиска нужной информации. Ее код самообучаемости, который Изуку выписывал дольше всего, был его гордостью, протягиваясь много дальше банальных информационных геометрических прогрессий поиска и усвояемости новых данных. Лишь года Момо хватило, чтобы самостоятельно настроить звуковой диапазон собственного голоса, обучиться сарказму и нескольким банальным истинам.       При Всемогущем не материться.       На религиозные замашки Ибары не реагировать.       Оповещать о любой угрозе в границах префектуры.       Никому и, нахуй, ни при каких обстоятельствах не давать доступ к его расследованию и всем схематичным планам по GroundZero.       При ситуации смерти Изуку — столь же маловероятной, что и возгорание Арктики — удалить все наработки и данные о GroundZero. Управление передать Кьёке.       При Всемогущем, нахуй, не материться.       Предпоследние три истины, впрочем, Изуку определил для неё сам. Несколько дней, правда, ему понадобилось, чтобы объяснить ей почему именно никому нельзя предоставлять доступ к зашифрованным документам по GroundZero. И в какой-то момент ему даже показалось, что у него это получилось, а после он услышал правовую выдержку из конституции: Момо даже не пыталась скрыть механической усмешки, методично зачитывая ему пункты о свободах каждого отдельного человека.       Хорошо ещё ей хватило ума не злить его и не сказать напрямую — Изуку не имел никакого права даже думать о том, чтобы всецело овладеть другим человеком. Будь тот хоть трижды злодеем и вором.       «Мегазлодеем», как с усмешкой и хитрым прищуром величала его Кьёка.       В тот раз, когда она зачитывала ему конституцию, их с Момо прервал сигнал тревоги: на востоке Сэтагая Пятно вновь пытался ограбить резиденцию какого-то министра и взял его семью в заложники. Все ребята собрались максимально быстро. Изуку предоставил им координаты местности, план резиденции и всю информацию по направляющимся к месту патрульным машинам. Уже выбегая из зала, который совмещал в себе и геройскую гостиную, и его, Изуку, рабочую зону, Всемогущий привычно хлопнул его по плечу тогда и напомнил быть на связи. Изуку только лучисто улыбнулся, натолкнулся на суровую складку меж чужих бровей, которая появлялась всегда во время вызова, и проследил, чтобы отец без проблем выбрался с территории их геройского коттеджа. Убедившись, что зал пуст как и весь цокольный этаж подземного бункера, Изуку потёр пальцами переносицу и вернулся к разговору с Момо. Ему потребовалось ещё полчаса на то, чтобы закончить свое объяснение. Только последний вопрос, который ему вернула Момо, так и остался открытым.       — Если ты утверждаешь, что он злодей, жестокий и беспринципный, тогда для чего он нужен тебе, Изуку-кун? Ведь ты не собираешься сажать его в тюрьму…       Он не нашёлся, что ей ответить тогда, и не смог бы ответить и сегодня, четыре года спустя. GroundZero был для него пятилетней недостижимой мечтой, которая каждый новый раз ускользала с самых кончиков пальцев и дразнила лишь сильнее. Как бы глупо это ни было — и он сам понимал это, как никто другой — Изуку хотел его себе, словно ребёнок, нашедший на Rakuten супер крутую игрушку к тому же лимитированной коллекции.       Его лимитированная игрушка возвращалась в Токио. И Изуку собирался забрать ее, чего бы ему это ни стоило.       Либо в этот раз, либо… Другое либо ему придумать не удается, и мысль растягивается бесконечным количеством пробелов внутри его головы. Он занимается этим делом — делом GroundZero — уже без малого пять лет. И сколь бы сильно Всемогущему ни понравилась именно так сформулированная мысль, но иначе продумать ее парень не может: он искренне и по-человечески заебался ждать и ошибаться в просчетах по поимке этого Мегазлодея.       Просто, блин, заебался.       Тяжело вздохнув, Изуку трёт лицо ладонями сильнее, вытягивает ноги под стол, чувствуя мягкую изнанку пижамных брюк, и обмякает в кресле. Фоново его смешит, как Момо перескакивает с «ты» на «вы», когда ей заблагорассудится, но его мимика не отражает этого. После всех тех раз, когда она прикрывала его далеко не геройские вылазки в Токио, формальность их отношений приняла отнюдь несущественную окраску. Да к тому же он был ее создателем… И все ещё искренне верил, что когда-нибудь она научится беситься и смачно его обматерит.       Уж это было бы точно суперски уморительно.       — Там ошибка. Я не знаю где. Проверь, пожалуйста, пока я не расхуячил к чертям все оборудование. Не могу больше…       Она ничего не отвечает, но фыркает, и этот звук дарит ему глубокое внутренне удовлетворение. До Момо у него особо друзей никогда не было. В школе пришлось быть изгоем: одноклассникам не нравился настолько умный ботаник, да и репутация приёмного сына Всемогущего совсем не играла ему на руку. В нем не было ни силы, ни праведности, что столь сильно почитали фанаты в одном из главных героев Японии. Иногда ему, конечно, удавалось привлекать к себе сомнительных личностей изумрудом волос и крайне лабильными моральными принципами, но надолго эта дружба не затягивалась.       Слишком быстро Изуку понимал, что травка ему не интересна, грабеж скучен, а максимальная тупость собеседников глушит любой мало-мальский диалог, словно рыбу — напалм. Зато как сильно радовался отец каждый раз, когда удавалось списать этих негодяев — совершенно случайно упомянутых Изуку в разговоре за ужином или завтраком — в какой-нибудь исправительный центр. Такие моменты всегда добавляли в жизнь Изуку искреннего веселья, потому что любые обвинения в сторону своего мальчика Всемогущий отбивал одним лишь взглядом и гневным вздохом. И алиби у него, Изуку, всегда было чистейшее. А вот преданные друзья бесились, да ещё как.       Однажды даже подкараулили его, в надежде убить, наверное. Это случилось ещё лет пять назад. Изуку помнил тот вечер, словно он был вчера, и не собирался забывать никогда, ни при каких обстоятельствах — тот вечер принёс ему знакомство с GroundZero. Помимо этого ничего примечательного в вечере не было. Темнеющее небо, прохлада, дразнящая кожу после полуденной жары, и дворы чужих, богато украшенных резиденции… Не изменяя себе ни на миг, Изуку шёл обычным путём из университета. В пятьдесят третий, кажется, раз проигнорировав требование отца доезжать домой на метро, он прогуливался пешком и наслаждался жизнью.       Ну, или почти.       Ему было скучно почти до смерти. Со дня на день ему должны были выдать геройскую лицензию, до окончания университета оставалось около года — ему было, блин, девятнадцать, и чертовски сильно не хватало веселья. Засмотревшись на звёзды, еле заметные на небосводе, он вышел тогда из подворотни на одну из главных улочек юго-запада Сэтагая. Под ногами хрустел дорогущий гравий — им были посыпаны все дорожки, отделяющие резиденции одну от другой — рюкзак раздражающе натирал правое плечо, а в коттедже его, скорее всего, никто не ждал. Для команды Всемогущего всегда находились какие-то дела и трагедии, но в вечерне-ночное время особенно. Ибара, скорее всего, оставила ему ужин в холодильнике, Всемогущий — стикер-записку на дверце, а Фумикаге какую-нибудь новую интересную книгу у двери, ведущей в его пристроенную к коттеджу башню. Никогда Изуку не мог понять, как последнему удавалось доставать самые новые, ещё даже не выпущенные для предзаказа издания, но эта тайна была одной из тех, разгадку которой он знать не хотел. Получать такие подарки было чертовски приятно.       Задумавшись всеми этими скучными мыслями, он совершенно не заметил, как дорогу ему преградил Тецутецу. Никаких сомнений в том, что этот преступник — уже, к счастью, не малолетний — поджидал его вместе со своей разбойничьей компанией, у Изуку не было. Он налетел на мощную фигуру бывшего одноклассника, больно врезался носом ему в плечо и даже успел отскочить да ойкнуть, только вот убежать так и не удалось. Не то чтобы Изуку пытался прям сильно. Вокруг ещё были люди, в небольшом магазинчике впереди было несколько посетителей, и эта компания второсортных злодеев, которым в детстве не хватило внимания, вряд ли решилась бы убить его прямо на месте. Выслушать нудную, надменную речь ему все же пришлось. Зря только потерял бдительность — за всеми скучными разговорами да перебрасываниями колкостями со знакомыми парнями он не сразу заметил, как его начали нагло теснить назад в проулок.       А когда заметил было уже поздно.       Первый удар пришёлся — банально — в скулу. Голова дернулась, мозги неслабо перетряхнуло. Он успел присесть и откатиться в сторону, почти сразу замечая удар ногой, что прилетел как раз в то место, где только что был его живот. Тецутецу еле удержал равновесие, промахнувшись мимо цели, и то не сам: сзади его схватили за воротник, удерживая на месте. Первая фраза GroundZero звучала так:       — Э, шпана… Не по-пацански это, вчетвером на одного… Давайте впятером, что ли.       У него был звучный, наглый голос. Даже если бы Изуку хотел, не смог бы изжить его из своей многофункциональной, объемной памяти. Только вот не хотел. Совсем-совсем не хотел.       Вскинув голову там, почти в переулке, первым делом он увидел глаза. Алые, кровавые радужки, кажется, светились в темноте, словно глаза Они, поджидающих свою очередную сладкую жертву. В них не было ни смятения, ни сострадания, ни понимания. Изуку не увидел в них и жалости. Там была только глубинная животная ярость и насмешка: колкая, но приятная, будто кусочек льда, скользящий по коже. Такая же насмешка была и на губах, чуть приоткрывшихся, показывающих заострённые клыки по бокам от передних зубов. Они вряд ли были больше, чем у обычного, среднестатистического человека, но в тот миг Изуку поймал себя на мысли, что совершенно не удивится, если этот мужчина сейчас разорвёт глотки парней своими зубами.       Не удивится.       И совсем не испугается.       Еще тогда, не зная ни имени, ни прозвища, Изуку прекрасно понял — этот мужчина тот ещё антисоциальный, преступный элемент. Но устоять не смог. Внутри что-то жалобно дрогнуло, стоило GroundZero быстро уложить всех четверых неудачливых преступников, а в паху стало горячо. Он смотрел во все глаза на то, как мужчина одной рукой разбивает нос Тецутецу и ломает пару рёбер быстрым взрывом в ладони, и даже рот приоткрыл. Ощущение скуки словно ветром унесло: порывистым и сильным.       Вторая фраза GroundZero звучала так:       — Ах ты ж сука! Со спины нападать…       А третья, самая сладкая, так:       — Че, пацан, ты теперь у меня в долгу. Как платить будешь?       К третьей фразе GroundZero уже сидел перед ним на корточках. Разбойники-неудачники постанывая, пытались подняться с гравия, а на нем была светлая майка, бесстыдно не скрывающая ни сильных рук, ни увитых мышцами плеч. Легкая пленка пота укрывала шею и ключицы, и впервые в своей жизни Изуку поймал себя на потребности облизнуть другого человека. Естественно, он этого не сделал, иначе уже пять лет как был бы мёртв, но что в тот миг, что по сей день, он продолжал испытывать странную грусть из-за того, что не предложил мужчине самую непотребную, но самую желанную для самого Изуку плату. Тогда он лишь залился краской, кое-как, игнорируя протянутую ладонь, поднялся на ноги сам и пролопотал что-то беззащитное про отца, ждущего его дома.       Он настолько растерялся, что не подумал даже поблагодарить. Если бы Момо была дана возможность оценить его первую встречу с его единственной и самой важной мечтой, она бы точно подытожила как-то так:       — Потрачено, Изуку-кун.       Однако, об этой встрече не знал никто. Изуку оставил себе все эти воспоминания, списав синяк на челюсти на упавший ему в лицо асфальт и некрепкие ноги. Всемогущий, естественно, ему тогда не поверил, но виду не подал. Через пару дней только прикрепил его к Кьёке для тренировок. Она, как и сам Изуку, супер сил не имела, зато знатно дралась и была лучшей оружейницей на всей площади Японии. Тренироваться с ней Изуку любил до сих пор.       Как любил и вспоминать свою единственную встречу с GroundZero. Его четвёртая и последняя фраза звучала так:       — Ладно, бывай. Дурень…       Прикрыв глаза, Изуку съезжает в кресле ниже и окунается в воспоминание тёплой, твёрдой ладони, потрепавшей его тогда по макушке. Этот жест отзывается в груди весельем, а в животе что-то коротко дергается. И без зазрения совести он вновь представляет широкий разворот плеч, уверенную походку и колкий, смешливый взгляд.       Момо напоминает о себе в самый неудобный момент:       — Ты точку забыл поставить в триста пятьдесят седьмой строчке, Изуку-кун, — и ее голос звучит насмешливо. Позволив себе мелкую улыбку, Изуку поднимается с кресла, машет ей рукой, зная, что она видит его через камеры, и по пути к своей башне неторопливо раздаёт указания. За два дня ей нужно будет установить дополнительную поисковую программу, нацеленную на один-единственный, самый важный телефон, убрать все ошибки, скоординировать Всемогущего и ребят насчёт возвращения GroundZero в Токио и сделать ещё кучу мелких вещей, которыми Изуку заниматься отнюдь не собирается. Уже на пороге в свою башню он опускает ладонь на ручку и медленно качает головой, широко, надменно ухмыляясь.       GroundZero будет его.       Либо сейчас, либо позже. Но точно будет.

{1} 11:47 Post Meridiem

      На небо надвигается тьма. Он наблюдает, как темно-синие облака поглощают все больше светлого от заката небесного пространства. Это происходит прямо перед его глазами: облака наплывают, плотные и бесконечные, надвигаются на него с востока. Кацуки курит. Смотрит. И ждет.       Далеко внизу сотни контейнеров, перевозят тысячи вещей. В нем нет ни малейшего понятия, что в них прячется, но ему и не интересно. Взгляд обращён лишь вверх, пока тлеющий в пальцах окурок утыкается в дно железной кружки — его импровизированную пепельницу. Кажется, тысячи лет прошли с его прошлого появления в Токио, но полтора года шепчут обратное. Напоминают ему и о побеге из тюрьмы для суперзлодеев в Тосима, и о долгом-долгом путешествии по странам. Ему казалось отчего-то, что он сможет найти своё место в США, но так ему казалось каждый раз, как приходилось бежать из Японии прочь. Вначале Англия, после были ОАЭ и даже Исландия, — то ещё пустынное, забытое богами место, — но вновь и вновь судьба приводила его обратно.       Токио всегда встречал суетой, многолюдностью и мелкими магазинчиками на окраине. У них всегда мигала хотя бы одна буква в вывеске, а за прилавком всегда стоял какой-нибудь подрабатывающий студент. Или студентка.       Токио встречал его сотнями возможностей. То открытие картинной галереи, то выставка древностей, то очередной министр не удержит язык за зубами и сболтнёт кому-нибудь о покупке дорогого украшения для жены или любовницы — вести всегда разносятся со скоростью смертельной болезни. Напарников найти сложности никогда не составляло, ворованное приносило хорошие деньги, которые он тут же распределял, раскладывал по заначкам и офшорным счетам. А в конечном итоге все заканчивалось одним и тем же. Даже последовательность была всегда почти одинакова: стычка с очередной геройской командой неудачников, привлечение к делу Всемогущего из-за его, Кацуки, колючести и полного отказа сдаваться добровольно, сотни утомительных праведных речей зычным голосом, драка и заключение.       Сколько бы Кацуки ни пытался, а все же ни разу ему не удавалось удержаться от того, чтобы врезать этому ебанутому деду по лицу. Тот, словно зная эту его слабость, всегда ловил его именно в этот момент. Скручивал, надевал сжирающие весь нитроглицерин перчатки и передавал полиции.       Поддавался ли Кацуки?       Он ухмыляется, тушит бычок о дно кружки, отставляет ее на крышу рулевой рубки и тянется за пачкой вновь. Рукав тёплой толстовки цвета охры смешливо сползает к запястью, и прежде он подтягивает его. Затем берётся за курево. Сигарета прыгает в пальцы, зажигалка щёлкает и раздаёт ему огня. У него и свой, конечно, есть, но иногда приятно почувствовать себя обычным для разнообразия. А небо все наплывает и наплывает на океан. К завтрашнему утру они будут в порту, но его предчувствие не даёт ему успокоиться. Находиться в рубке с Полночью слишком тесно и неуютно впервые, кажется, с их самого первого совместного плавания, и нет никакой возможности уйти с крыши рулевой рубки. Он сидит на краю уже несколько часов, качает ногой, пока ветер качает его жесткие светлые пряди.       Этой ночью удивительный штиль.       А облака все наплывают и…       Ему неспокойно. Повертев в пальцах сигарету, он вглядывается в ее алеющий кончик и мысленно спрашивает, в чем же, черт возьми, дело. Сигарета ему не отвечает, а сам он себе отвечать не хочет. В голове звучит голос Полночи — стоило только ему взойти на борт и сбросить куртку и рюкзак в углу ее рубки, обозначая свое спальное место на эти двое суток, как она бросила слова ему невзначай. Они, правда, ублюдские, прилетели прямо в спину. Без предупреждения и жалости.       — Тебя ищут. Слушок прошёл. Давно уже прошёл, Бакугоу. И ищут очень настойчиво. Деку какой-то… Уже долго ищет, говорят, Бакугоу. Под разными именами и через разных людей. Почти четыре года, вроде как. А если с поправкой на погрешность человеческого фактора, так и вовсе… Хорошо, если не все пять лет.       Первые сутки он занимается поиском. Полночь дает ему ноутбук, но все, что он находит: определения в толковых словарях и какого-то парня из футбольной сборной Бразилии. Ни федеральные документы, ни даркнет… Никакого Деку не существует.       В груди теснится волнение. Оно немного приятно даже, потому что никому не удавалось заставить его волноваться уже порядка семи лет, кажется, с момента первого его побега из Японии. Это ощущение приятно разбавляет привычную будничную скуку, в чем-то походя на планирование новой кражи. Это ему нравится: продумывание, планирование, изучение местности, распределение задач между одноразовыми напарниками и поправка на ветер под именем Всемогущий.       Раз на раз не приходится, но иногда он все-таки приходит. Вновь треплется… Врать Кацуки некому, а самому себе бессмысленно. Ему нравятся стычки со Всемогущим. Тот старается каждый раз, как в первый, говорит о добродетели, о новом начале, о прощении, а Кацуки любит в эти моменты щериться диким зверем. Его не поменять. И так, и так Всемогущий всегда проигрывает, даже если ему удается заключить Кацуки в тюрьму.       Он ловит Кацуки — Кацуки сбегает.       Он снова ловит Кацуки — Кацуки устраивает в тюрьме бунт и под шумок вновь сбегает.       Он снова ловит Кацуки — Кацуки влюбляет в себя охраняющего его стажера и взрывает половину тюрьмы к чертям собачьим. После, естественно, сбегает.       Всемогущий в этом деле не избранный. Сейчас такой век, что у каждого сотого есть генные изменения из-за влияния радиоактивных лучей или банальной ошибки в генофонде рода. Хотя и помимо этого в какой бы стране Кацуки ни оказывался, а вновь и вновь находился какой-то дед, — это было не столько возрастной характеристикой, сколько характеристикой стиля жизни, — который пытался его убедить в возможности прощения и покаяния. И каждый новый такой дед всегда его ловил, передавал в тюрьму. И каждый новый раз Кацуки сбегал.       Ни одна тюрьма ещё не удержала его, да и удержала бы вряд ли. Время шло, наравне с героями с суперсилами появлялись злодеи, а тюрьмы либо перестраивали слишком медленно, либо не перестраивали вообще. И вся эта игра в «догони-поймай», казалось, была ненастоящей. Хотя, нет. Он широко, нагло улыбается, вспоминая, как в ОАЭ его приговорили к смерти. Тогда, кажется, весь злодейский мир замер пораженно и с ужасом — Кацуки буквально славился своей бессмертностью и умением избегать любых наказаний.       Если могли убить его, значит могли убить кого угодно.       Откинувшись на спину, он укладывается на нагревшейся за прошедший день крыше и мечтательно щурится. По телу проходит мелкая судорога и фантомная боль жалит в тех местах, где его прижигали высоковольтными электрошокерами, пока вели на казнь. Если бы у него тогда не сорвало резьбу, он, наверное, был бы уже мёртв. Хорошо, что инстинкты, отточенные за полтора десятилетия работы, взяли свое и вытащили его живьём. Конечно, шкура подпалилась немного, чуть выше пупка все ещё было рваное пятно давно сошедшего ожога от электрошокера, но он все ещё был жив.       И весь злодейский мир выдохнул тогда облегченно.       Они точно ненавидели его: за известность и свободу, за волю и наглость, за сотни украденных банкнот у «своих» же и за тысячи других мелких вещей… А все же были точно рады его жизни.       Хотя бы потому, что хотели забрать у него ее сами. Своими руками.       Чьими руками была сделана бомба, разнесшая в щепки ту тюрьму через пару месяцев после его побега, Кацуки не знал и по нынешний день. Этот вопрос был одним из тех, на которые ответов лучше было не искать — для сохранности его жизни и самочувствия. Однако, фоновый интерес преследовал его неукоснительно. Отчасти именно профессиональный: чисто проделанная работа без свидетелей и без единого информатора. Без единого выжившего информатора… Кто-то знатно расстарался, чтобы свести счёты с тем злачным местом. Или может это мстили за него? Абсурдно. Эта мысль была абсурдна и бесполезна, но как бы Кацуки ни желал выжечь ее из своей головы, а все равно вновь и вновь к ней возвращался. Помимо его неудавшейся казни и свершившегося побега, за полгода до этого и два месяца после не случилось ни единого инцидента под названием «из ряда вон».       А все же это было абсурдно… Но сколь вкусно и заманчиво. Отнюдь не скучно.       Довольно потянувшись, Кацуки изгибается в пояснице, ерзает лопатками по поверхности крыши и тут же слышит Полночь, стучащую с той стороны концом старой деревянной швабры в потолок. Толстовка оголяет низ его живота, пока железо отзывается гулким звуком на эти удары. Он не подскакивает. Распахивает глаза, укладываясь назад и вновь разглядывая небо. Полночь ждёт его назад к себе, наверное, хочет попросить сменить ее на несколько часов в управлении судном. Кацуки не торопится и вдыхает поглубже. Лето цветёт. От горизонта до горизонта протягивается водная гладь. Далеко внизу гудит двигатель.       А все же что-то грядёт. В груди ютится комок предчувствия, и он странно сладкий, вкусный. Страха мужчина не чувствует. За свои двадцать восемь лет он в каких только передрягах не был. Сильнее всего прилетело в пятнадцать, через два года после того, как он начал тырыть по мелочи, и случайно перешёл дорогу Таками и его преступной семье. На щиколотках так и остались шрамы от пластиковых стяжек, а на внутренней стороне бедра — от бычков. Тот опыт запомнился ему накрепко и был много более обучающим, чем любая тюрьма и все километровые монологи Всемогущего о морали.       Докурив, он тушит новый бычок в кружке и ласково поглаживает большим пальцем бок металлической зажигалки. Медленно отталкивается свободной рукой от поверхности крыши и садится. После потягивается. К завтрашнему утру ему нужно пересмотреть все скинутые знакомым хакером дела героев, разгуливающих в Токио. Часть Кацуки уже удалось отсмотреть, даже знакомые лица увидел, но продвинуться дальше зеленоволосого пацаненка у него не получилось. Его звали Мидория Изуку, и, рассматривая его фотографию на экране ноутбука, Кацуки чувствовал, что уже где-то видел эти задорные, яркие глаза. Сколько он ни пытался вспомнить, ничего у него так и не вышло, но взгляд манил к себе, что те же темные облака, накрывающие мир.       В пацаненке не было совершенно ничего примечательного, кроме, разве что, фиктивного родства с Всемогущим. Помешанный на морали дед усыновил его, участвуя в известной в Японии программе по усыновлению и удочерению героями детей-сирот, когда Изуку было пять лет. Его геройское дело так же было дополнено информатором Кацуки строчками об умерших родителях, табелем успеваемости и двумя досрочно оконченными высшими образованиями в сфере программирования. Впрочем, последнее Кацуки отнюдь не интересовало. Он прекрасно понимал, что это Изуку — очередной тупой выродок урвавший лучшую жизнь случайно, а после проехавшийся по блату в школе и университете.       А глаза его все равно оставались влекущими.       Встреться они в другой жизни и не будь Изуку пришпилен к геройской стороне, что та же бабочка к пробковой доске, Кацуки с удовольствием понаблюдал бы за тем, как эти сочные глаза закатываются от удовольствия в момент оргазма. А как бы он мог поцеловать его, ох.       Приоткрыв крышку ZIPPO большим пальцем, Кацуки щёлкает ею, захлопывая назад, и медленно, хищно ухмыляется. Сладкая мысль о пацаненке убегает прочь, давая место завтрашней встрече и перепокупке Падпараджи. Все его путешествие назад в Японию было спланировано лишь ради этого двадцатикаратного, нежно-розового цельного сапфира — самого дорогого, единственного и неповторимого камня в мире.       Услышав байку об этом камушке ещё три месяца назад от сокамерника-мексиканца в ADX Florence, Кацуки так и не смог выбросить из головы мысль о том, чтобы забрать его себе и после перепродать подороже. Ему пришлось знатно постараться не только, чтобы организовать себе побег из того ада максимально строгого режима, в котором он находился последние полгода, но и чтобы покинуть Колорадо. Три бессонных ночи в пути с постоянным ощущением американских героев, севших на хвост, и мимолетная улыбка леди удачи — сухогрузное судно Полночи стояло в Оклендском порту, как раз собираясь отплывать на запад, в Токио.       Старая подруга встретила его почти с распростертыми объятиями. Она всегда обожала его преступные байки и ту денежную благодарность, которую он давал ей за сокрытие факта его нахождения в рубке капитана и на судне вообще. Он в купе пересёк вместе с ней за последние семь лет скитаний, кажется, все существующие океаны, побывал в десятках портов в разных странах. И она вновь, уже в третий раз, возвращала его назад домой. К Токио, к суете, к Падпарадже…       Прикрыв глаза, он вдыхает океанскую соль и прячет зажигалку в карман. Вместо неё достает одноразовый телефон пустышку и быстрым движением пальца по экрану снимает блокировку. Прямо над его головой вытягивается главная антена судна, сигнал должен быть хорошим. Быстро найдя в телефонной книге нужный контакт, Кацуки почти выбирает его для звонка, но отчего-то медлит. Вновь кидает взгляд на небо.       Облака наплывают. Предупреждают, шепчут, кричат. Кацуки уверен в том, что выкупать Падпараджу не станет. Выкрасть — с удовольствием, это в его правилах. Отчего в груди все сдавливает в странном предчувствии, он не знает и только дергает головой раздраженно. Кончик языка хлестко щёлкает верхнее небо, он выбирает контакт и дожидается, пока звонок пройдёт. На той стороне никто не снимет трубку, да и сам Кацуки сбрасывает вызов после третьего гудка, но сообщение Серо доставлено: завтра в без пяти пополудни они — Серо, Ашидо и Кацуки — встретятся в порту и отправятся к продавцу.       И бесконечно сопровождающая его скука на несколько часов растворится в удовольствии от разбоя и смачной драки, чтобы после вернуться к нему вновь. Как и всегда.

{2} 12:38 Post Meridiem

      Из колонок раздается душераздирающий мужской крик, но Изуку давно уже не вздрагивает. Осторожно подув на исходящий паром кофе, он делает мелкий глоток и обнимает горячие бока кружки обеими ладонями. Проклятая футболка вновь сползает с плеча — ему стоило бы сменить ее и сходить в душ, но стоило только проснуться, как он сразу спустился сюда. От него пахло заспанным несвежим телом и нетерпением. Кьёка уже успела быстро рассказать ему новости последних двух дней, что Изуку сладко проспал, и к нынешнему моменту Всемогущий с Денки и Ибарой везли GroundZero в их геройский коттедж. Естественно, это было спланировано.       Изуку это спланировал.       Чуть поведя плечом, ему не удается поправить сползший ворот футболки, но зевает он знатно, широко и долго — слишком уж медленно кофе распространяется по его организму. Коротко покачивая босыми ступнями, свешенными с подлокотника, он в зевке лениво откидывает голову назад. Но глаз от шести настенных экранов не отрывает — они открывают ему чудеснейший вид на семь с половиной минут пыток над GroundZero.       Спасибо, трехлетней давности.       Новый громкий вскрик сопровождается треском электричества, и Изуку, наконец, завершив зевок, лишь прикрывает левый глаз. Не столько игриво и застенчиво, сколько сонно. Он наизусть знает, что будет происходить дальше: выдержав порядка десяти зарядов, на третьей минуте GroundZero упадёт на одно колено, всегда правое, и низко-низко опустит голову. После его ударят ещё трижды. Два раза электрошокерами и один, уничижительный, оплеухой по голове. Что именно спровоцирует дальнейшее развитие событий, Изуку безуспешно пытается угадать уже три года кряду, с момента, как раздобыл эту видеозапись с камеры в одном из коридоров тюрьмы в ОАЭ. К сожалению, все его догадки как были, так и остаются бессмысленны — правильный ответ знает лишь один человек.       Вытянув вперёд левую ногу, парень разминает стопу и отпивает ещё немного кофе. Тот вкусно горчит на кончике языка и, наконец, начинает понемногу его бодрить. Как и всегда сон продолжительностью больше суток делает его вялым ещё на ближайшие два, если не три дня, и все, что может ему помочь в это время, так это максимальное количество еды и минимальное — Всемогущего поблизости. Сколько бы лет ни проходило и сколько бы геройского опыта Изуку ни набрался, отец все продолжал и продолжал беспокоиться о распорядке его дней, о большом количестве работы, которую Изуку выполняет постоянно, координируя их на заданиях, планируя секретные миссии, обновляя и дополняя программное обеспечение и набирая как можно больше полуночных дежурств у экранов с новостями экстренных происшествий, и о его личной жизни, конечно же, тоже. В обычные дни это, в принципе, было довольно терпимо — классические волнения отца, не пересекающие пределов и не перемешивающееся с ролью Всемогущего, как геройского наставника.       Но не после нескольких бессонных суток и последовавшего за ними полукоматозного, беспробудного сна в течении двух дней.       — Момо, время появления команды вместе с GroundZero.       Чуть приподняв кружку с кофе в сторону находящейся под потолком камеры, Изуку здоровается со своим творением и мелко улыбается на уголок губ. Мелкое нетерпение в груди проснулось, кажется, ещё до того, как он проснулся сам и физически, и ментально — все-таки почти пять лет упорной работы вот-вот обретут свое вознаграждение.       — Машина Тошинори-сана только въехала в подземный тоннель. Точное время прибытия на парковку — три минуты тридцать две секунды. Мне нужно оповестить коттедж о возвращении команды?       Изуку задумчиво покусывает губу, косится на экран — там с секунды на секунду начнётся самая сладкая часть видеозаписи. Вновь отпив немного кофе, парень прочесывает пальцами спутанные со сна волосы, мотает головой и быстро добавляет вслух:       — Дай мне досмотреть, потом можешь звать ребят сюда.       — Как скажешь, яндере-кун.       Чуть не подавившись кофе, Изуку закашливается, роняет пару темно-коричневых капель на истершийся геройский логотип футболки и сурово смотрит в камеру под потолком. По подбородку у него стекает несколько капель кофе, и ему приходится утереть их тыльной стороной ладони, прежде чем саркастично, медленно произнести:       — Ха-ха, Момо. Ха. Ха.       Момо больше ему не отвечает, а Изуку вновь поворачивает голову к экрану. GroundZero уже упал на одно колено и заключительная, кульминационная оплехуа как раз прилетает ему по голове. Чуть сморщив носик, Изуку сюрпает отпиваемым кофе. Ему все ещё хочется выразить оставшиеся крохи своего негодования, и никакого другого способа у него не осталось. Взрыв этой злосчастной тюрьмы через десяток недель после побега GroundZero так и не смог успокоить окончательно его возмущение и недовольство. Хотя, стоило отметить — громыхнуло тогда красиво и красочно. Кажется, именно в тот день для какого-то важного политика проводили экскурсию по тюрьме, показывая как круто начальство усовершенствовало защитное оборудование и какие классные новые электрошокеры они закупили… Это, естественно, вызвало просто дичайший резонанс. Еще недели две после случившегося Изуку ходил довольный и безмятежный. Лишь мимолетно ему хотелось, чтобы GroundZero знал, кто устроил этот взрыв, но это было ещё более неосуществимой мечтой, чем заполучение GroundZero вообще.       Хотя… Тот вряд ли даже знал о случившемся взрыве. С него станется.       Коротким движением сдув прядку волос со лба, Изуку медленно растягивает губы в широкой улыбке — на экране большие, тяжелые кандалы в форме шаров, скрывающие ладони GroundZero полностью и лишающие его сил, с щелчком расстегиваются. А после грохочут половинками по полу. У этого секундного мгновения на видео есть несколько очень важных и безмерно любимых Изуку моментов.       Во-первых, он, блять, обожает выражение лиц охранников, окружающих GroundZero в этот момент. Это буквально злоебучее искусство: то, как один из них, самый младший скорее всего, ссытся в штаны прямо месте. И каждый из них выглядит перепугано почти что до смерти.       Почти что, потому что смерть настигает их ещё через две минуты.       Во-вторых, ему так и не удалось разгадать загадку этих раскрывшихся кандалов, а ведь ничто не могло развлечь его лучше, чем загадка, ответ на которую мог знать лишь один-единственный человек. Еще в тот год, после неудачной казни и удачного побега GroundZero, Изуку послал в геройское сообщество ОАЭ запрос на доставку их в Токио. Ответили ему довольно быстро и сразу посылкой: неисправные кандалы никому нужны не были.       Кроме Изуку, конечно же.       Он просидел над ними неделю. Тестировал сам, давал Момо на проверку взломанной прошивки всех трех ступеней замысловатого наружного замка, даже застежку проверял… Кандалы были исправны. Следов ни программного, ни физического взлома не было. GroundZero просто открыл их изнутри, что было фактически невозможно. Этого не предусматривало ни программное обеспечение, поднимающее тревогу при любых попытках силой открыть половинки сфер, ни пространство внутри, идеально повторяющее форму ладоней злодея.       И Изуку по сей день хотел знать лишь одно: как, блять?!       Как он, черт побери, это сделал?!       Кандалы для Мегазлодея, использовавшиеся в Японии, были структурированы по-другому. Их форма скорее напоминала большие железные перчатки, которые GroundZero не имел возможности ни снять самостоятельно, ни воспользовавшись помощью других злодеев — для того, чтобы их открыть, нужно было отсканировать отпечаток пальца начальника тюрьмы на специальном небольшом поле, в верхней части каждой перчатки. Взломать их иначе было невозможно — при любой попытке сломать кандалы, давление внутри увеличилось бы за доли секунды и в итоге просто-напросто сломало бы Мегазлодею руки без возможности восстановления.       И они были хороши. О, они были чертовски хороши — их Изуку в свое время тоже взял на смотрины и изучение — ровно до того момента, когда GroundZero не поднял в тюрьме, где находился, бунт и не лишил начальника тюрьмы далеко не лишнего пальца: тот отказывался открывать перчатки добровольно. Эта история, впрочем, тоже была Изуку любима в определенной степени. Она случилась как раз перед вторым побегом GroundZero из страны. Резонанс, впрочем, по величине был схож с резонансом от устроенного им взрыва в ОАЭ.       Улыбнувшись воспоминаниям, Изуку прячет улыбку за кружкой с кофе и давит новый зевок. А все же, как GroundZero взломал те, другие кандалы… Замершие в ужасе охранники на экранах, наверное, тоже хотели бы это знать. А может в моменте они думали о бегстве. Вряд ли о драке. Если бы они думали о драке, они по крайней мере попытались бы напасть вновь. Но они так и не попытались.       В отличие от GroundZero.       Он поднимается на ноги стремительно и быстро разминает ладони. Каждый раз, как Изуку смотрит эту запись, ему кажется, что вот сейчас мужчина организует хороший такой, громкий взрыв, и каждый раз тот не делает этого. Быстро размяв костяшки пальцев, GroundZero кидается на своего первого обидчика голыми руками. Он пихает его ногой в живот, вырывает из рук палку электрошокера и просто избивает ею его до смерти.       Выглядит, конечно, эффектно. Особенно при условии, что прямым назначением электрошокера мужчина даже не думает воспользоваться.       Ох, нет. Он с наслаждением наносит уже лежащему на полу охраннику удары ручкой электрошокера по лицу и рёбрам и тяжело, глубоко дышит. Его ярость, его гнев столь явно читаются у него на лице, что у Изуку по пояснице пробегает толпа мурашек. Он крепче обнимает ладонями кружку, покачивает стопами в воздухе, пытаясь себя отвлечь. Никогда в нем не было этой сладкой тяги до боевиков или может драк, но и у него тоже есть свои слабости. К примеру тот миг, когда GroundZero расшибает голову третьему охраннику об стену и рывком оборачивается к последнему. Глупый мальчишка с мокрыми штанами решился нажать на кнопку тревоги, расположенную неподалёку на стене, и наградой ему становится кровожадная улыбка GroundZero — она становится последним, что паренёк видит. Уже в следующее мгновение мужчина двумя быстрыми, направленными в упор взрывами проделывает дыру у него в животе и уничтожает его голову к чертям.       Изуку рад, что он не стоит, потому что тогда осел бы на пол. Даже сидя в кресле, он ощущает, как растекается в нем, становится ленивым, довольным и расслабленным. Последним кадром GroundZero поднимает голову прямиком к камере, бросает короткую фразу и новым взрывом уничтожает ее. Все шесть настенных экранов заполняют серые помехи, но Изуку, уставившийся в них, словно узревший нечто внеземное, слышит лишь чужой голос, эхом отдающийся в ушах.       — Спасибо за внимание.       Ох, как же чертовски сильно он влип с этим негодяем… Как же чертовски интересно и сладко он влип.

{3} 12:43 Post Meridiem

      Его мелко подкидывает на искусственной неровности, и поясница болезненно ударяется обо что-то твёрдое сзади. Еле поймав уже рвущийся меж губ звук, Кацуки морщится. Его голова душно-тяжелая, под ухом шины автомобиля размеренно шуршат по бетонной поверхности. Выждав полминуты и убедившись, что перед прикрытыми веками не видно ни одного источника света, мужчина открывает глаза. Долго думать отнюдь не приходит — его запихнули в багажник.       Придурки.       Чуть сдвинувшись и пытаясь в потёмках разглядеть ручку, чтобы открыть багажник изнутри, он уже тянет руку вверх, но лишь замирает. Ему требуется почти полминуты, чтобы кое-как прощупать изнутри тесные, шарообразные кандалы. Перед глазами стоит картинка Всемогущего, который черт пойми как вышел на него и приперся прямо в порт, и Кацуки уже хочет предложить ему пойти нахуй, но не успевает — мелкий, быстрый дротик прилетает ему в плечо.       — Да блять! Суки, — громко матюкнувшись, он опускает голову назад на настил багажника и недовольно поджимает губы. Плечо надсадно болит в том месте, где дротик поделился с ним транквилизатором и успокоительным. Высчитывать, какую дозу ему вкололи эти «герои», ему не хочется. И так прекрасно понятно — в размерах близких к лошадиной. Меньшая его бы просто не взяла, сгорев в пропитанной токсическим веществом крови слишком быстро. Лошадиная сгорела в крови тоже, только за это время «герои» Всемогущего успели разобраться с Серо и Ашидо — если те не сбежали, конечно же, в первую секунду — и увезти его самого хрен знает в какую даль. Еще и кандалы эти дрянные надели. Хмыкнув, уже тише он добавляет: — Злоебучие геройские задницы…       — О, «великое зло» пробудилось, — Кацуки слышит молодой мужской голос из салона и морщится сильнее. Глаза закатывает, тяжело вздыхает. Голос слышится ему смутно знакомым, и в мутной памяти всплывает образ парниши чуть старше двадцати лет со светлыми волосами и ярким желтым костюмом. Кажется, он на короткой ноге с электричеством. — Хорошо, что мы уже приехали. Не хватало ещё, чтобы он машину разнёс…       Мда. Мысли об электричестве протягивают мгновенный мост к воспоминаниям из ОАЭ, и Кацуки напряженно пожевывает губу. Попытки сдвинуть руки, утяжеленные кандалами, или вытянуть ноги оказываются безуспешны. Узкое, некомфортно пространство быстро учащает его сердцебиение. В животе сворачивается болезненный ком — физическое воспоминание об электрической боли, почти выжегшей его внутренности.       Острое раздражение поднимается от груди, — это не страх, не страх, не страх — и Кацуки чувствует, как нагреваются ладони в кандалах. Мгновенно срабатывает система защиты, кожу внутри кандалов покрывает нейтрализующая нитроглицерин жидкость. Она охлаждает его ладони, вызывая лишь ещё больше раздражения. Мало ему того, что сделка с перекупкой Падпараджи сорвалась, так он ещё попался этому дряхлому деду.       Так влипнуть можно было только нарочно. Кацуки же сделал это случайно.       Скрипнув зубами, он бьется поясницей о что-то позади вновь, когда машина тормозит и окончательно паркуется. Зашипев, Кацуки бесстыдно матерится, сгибает ноги к груди и кое-как упирается ими в потолок багажного отделения. Надавив посильнее, он толкает всем телом и выбивает крышку багажника прочь. Неяркий свет тут же слепит его, неподалёку слышится возмущённый голос Всемогущего, вновь что-то восклицает тот парень, назвавший его «великим злом». Никуда не торопясь, Кацуки садится, промаргивается и свешивает ноги. У него выдаётся несколько спокойных секунд, и ему удается оглядеться. Сквозь сощуренные веки ему видно большое помещение парковки, несколько автомобилей различных размеров и марок и три выезда в разные стороны. Выезды скорее всего ведут в подземные тоннели, уводящие далеко-далеко прочь от выстроенного наверху, на земле, геройского коттеджа.       — Блять, а к себе-то нахуя… — тихо закряхтев, Кацуки промаргивает ещё раз, опираясь на кандалы, сползает к краю багажника, но спрыгнуть на пол парковки так и не успевает. — Да блять.       Прямо перед ним появляется Всемогущий, воинственно и властно скрестивший руки на груди. По бокам от него в боевых стойках становятся парень с девушкой — Кацуки вроде видел их в порту и даже читал их геройские дела, пока плыл с Полночью, но любая его попытка вспомнить имена проваливается. Из-за дозы транквилизатора у правого виска раскручивается маленьким смерчем головная боль.       — Не матерись, Кацуки, — Всемогущий хмурится, осматривает его, скорее сканируя тяжелым взглядом, и переступает с ноги на ногу. Сама его стойка показывает без слов, что резких движений Кацуки лучше не делать, если он не хочет начать очередную драку. Правда, в этот раз уже без нотаций и нудных лекций — Всемогущий впервые выглядит максимально серьезным. Кацуки даже интересно становится, что же такого он прячет в своём геройском логове, раз его всегда мягкие геройские настроения становятся столь жесткими и взгляд приобретает цвет металла. — В ближайшие две недели ты будешь под моим наблюдением. Тюрьмы сейчас не могут принять тебя, поэтому…       Всемогущий смотрит на него сурово, но Кацуки только надсадно стонет и жмурится от его слов. Ему не нужны никакие объяснения и список выдвинутых правил тоже не нужен — ему плевать. С этими бесполезными кандалами не пройдёт и двух недель, как он слиняет из этого дурного, провонявшего геройством места как можно дальше. Он и хотел бы потереть лицо ладонями, только его ладони пока что закованы в эти дерьмо-кандалы, и даже этой малости он не может себе позволить. Подавшись корпусом вперёд, он все-таки спрыгивает на пол и делает первый шаг немного неуверенно. Во время поездки ноги успели затечь, и Кацуки приходится потратить ещё несколько секунд, чтобы встряхнуть вначале одной, после и второй. Все это время Всемогущий продолжает нудно гундеть и, похоже, затыкаться даже не собирается.       — Бля, мне насрать, не нуди, — резко оборвав речь деда, Кацуки дергает головой и спотыкается на мгновение о чужой взгляд. Всемогущий неодобрительно качает головой, но Кацуки не сбегает, смотрит на него в ответ пристально и спокойно. Их противостояние будет продолжаться до смерти, и ничего поделать с этим дед не сможет, как бы ему ни хотелось. Сам Кацуки помогать ему в попытках своего «перевоспитания» не собирается точно. Сделав первый шаг в сторону, он говорит: — Делайте, что хотите, у меня башка болит. Скажи лучше, куда идти, дед?       Всемогущий лишь тяжело вздыхает — он делает так каждый раз, когда они сталкиваются, и Кацуки начинает грубить и ерничать. Скорее всего это его исключительно геройская привычка, но отчего-то Кацуки кажется, что вздохи деда — это истинно его заслуга и привилегия. Чуть поведя сильным, раскачанным плечом, Всемогущий отступает в сторону и указывает ему на дверь в стене справа. Светловолосый пацан в желтом костюме расшитом кучей маленьких черных молний пытается рвануться вперёд, с негодованием возмущаясь:       — Да как ты смеешь так разговаривать с Тошинори-саном! Ты…! — но дед лишь кладёт руку ему на плечо, останавливая, и медленно качает головой. Пацан мгновенно сдувается и куксится. Пытается за поддержкой взглядом потянуться к зеленоволосой девчонке — к Ибаре, точно, ее зовут Ибара — но та лишь задумчиво смотрит на Кацуки. Быстро осмотрев обоих мини-героев, Кацуки с довольством подмечает, что они не в его вкусе, да и неинтересные они какие-то. Негромко цокнув, он разворачивается и идет в сторону двери. Со спины почти сразу раздается возмущённый шёпот: — Как вы можете позволять ему…       — Денки-кун, успокойся. Я знаю его достаточно давно, — Всемогущий даже не пытается шептать, говоря достаточно громко и спокойно. Кацуки делает вид, что полностью игнорирует его голос, вместо этого оглядывая пространство вокруг. Машины его не привлекают совсем, будучи достаточно старыми и потасканными, но стоящий в дальнем углу мотоцикл с кирпичного цвета узорами привлекает внимание довольно быстро. Поняв, что он знает, кому именно мотоцикл принадлежит, Кацуки опускает голову и мелко ухмыляется. Голова все ещё ноет надсадно, как и плечо, но поворот событий оказывается неожиданно увлекательным. — Если Кацуки захочет, он может обеспечить нам кучу неприятностей. Но он не будет этого делать. Верно, Кацуки?       — Поживем — увидим, дед, — коротко, грубо рассмеявшись, он качает головой и останавливается у широкой железной двери. Открыть он ее фактически не может, и все, что ему остается, так это ждать пока подойдут «герои». Кандалы тяжелят руки, давая сильную нагрузку на запястья, и он сводит их вместе, активируя внешние магниты — оба шара, надетые ему на руки, прилипают друг к другу, позволяя распределить собственный вес иначе.       Всемогущий ровняется с ним, прикладывает ладонь к датчику и, после короткого положительного звоночка, дверь приоткрывается. Взявшись за ручку, дед открывает дверь полностью, и Кацуки проходит в коридор, начинающийся за ней, первым. Он и сам не знает, что ожидает увидеть в геройском логове, но чувствует неожиданное удивление. Еще несколько лет назад, случайно получив в руки планы коттеджа и двух подземных уровней, он на всякий случай изучил их вдоль и поперёк. Устремления напасть на «геройскую» базу Всемогущего или слить эти планы в сеть в нем не было и нет до сих пор, однако, как любила говорить его матушка:       «— Для общего развития всегда лучше знать что-то, чем не знать.»       Впервые она произнесла это, отстирывая его белую футболку от крови, когда Кацуки было десять. Совершенно случайно — ага, конечно — он нарвался тогда на дворовых ребят постарше и подрался. До сбитых рук и в суматохе сломанного носа. Впоследствии часто она повторяла эти слова, и они запомнились Кацуки и по сей день. Они были единственной причиной, отчего он вызубрил все входы и выходы из этого бункера, ширину стен меж помещениями и расположение вентиляционных шахт.       И никогда он не думал, что ему пригодится эта информация… А теперь он был здесь. Позади мерно, уверенно шагал Всемогущий, почти ощутимо следуя прямо за ним и отрезая любые пути к отступлению, а по бокам шли разукрашенные аниме-персонажами стены. Лениво изучая выведенные уверенной рукой черты лиц Наруто, Луффи и других героев из франшиз различных жанров, он даже замедляется немного. Ни одного хоть мало-мальского злодея на стенах не нарисовано.       К сожалению.       — Дважды в день тебя будут кормить. Раз в неделю — душ, — девчонка с изумрудными лозами вместо волос ровняется с ним и все ещё внимательно вглядывается в его лицо. Кацуки косится на Ибару с сомнением и подозрением, но отвечать не торопится. Столь преувеличенное внимание наталкивает его на мысли о таинственном Деку, и стоит им только зародиться в его разуме вновь, как он сразу поворачивается к Ибару. Кацуки пристально рассматривает ее тонкие губы, невыразительный маленький нос и темные глаза. Она, впрочем, занята примерно тем же, но говорить не перестаёт: — Естественно, все это будет проходить с применением транквилизаторов и под присмотром героев. Тебе не сбежать, Бакугоу Кацуки.       Она даже называет его полным именем… Противная девка. Оскалившись, он отводит взгляд в сторону и даже не отвечает ей ничего. Вероятность того, что она является Деку, столь минимальна, что ему даже смешно становится. В памяти всплывает дурная строчка из ее дела, приписанная стилусом поверх скана в PDF-файле: «дурная христианка, нахер, не связывайся с ней».       За собственный побег Кацуки не переживает. После США, ОАЭ, Токийской тюрьмы и ещё парочки крайне неприятных ситуаций он может ассоциировать себя разве что с ужом. Так и так, а все равно выберется. Вырвется. Выживет. Сбежит.       Сквозь тернии к звёздам… Коридор сворачивает налево, и перед ним открывается новая картина: все стены изрисованы пейзажами несуществующих мест. Леса, горы, скалистые обрывы на краю океана. Он никогда не был в таких местах, но красота этих мест поистине завораживает. Неподалёку впереди виднеется широкий арочный дверной проем. Двери нет, слышны приглушённые голоса — взволнованные и напряженные. По другую сторону Кацуки замечает двери лифта и то лишь в моменте, когда они раскрываются, выпуская из своих недр знакомого поджарого засранца с алыми волосами.       — О-па, — Кацуки доходит до проема арки, давая себе пару секунд на то, чтобы оглядеться. Киришима замечает его тоже: искреннее удивление, написанное на его лице, Кацуки знатно веселит, и он подмигивает давно забытому мужчине, зубасто и нагло. Тот не может и рта раскрыть, но приветствия от него Кацуки не ждёт. Вместо этого поворачивает голову влево.       — Чего встал? Твоя остановка дальше, — слева раздается голос Денки, — так его назвал дед пару минут назад, — но Кацуки даже не собирается делать вид, что согласен с его существованием в этом мире и правом голоса. Его взгляд пробегается по масштабной гостиной, подмечая сразу все имеющиеся в ней детали.       У левой стены кухонный гарнитур, перед ними длинная широкая барная стойка, на столешнице — не самая дешевая кофемашина. Обустройство кухонной зоны нельзя назвать богатым, но кто-то хорошо позаботился о том, чтобы живущим в коттедже «героям» было комфортно и в этой рабочей зоне. У другой стены широкий диван, несколько кресел-мешков, журнальный столик, заваленный всяким хламом. Окон нет вовсе, и этот факт лишь подтверждает его мысли: они находятся под землей и, судя по квадратуре помещения, это первый подземный уровень. Из него можно попасть на тренировочную арену глубиной в три этажа и оружейню. На втором, ещё ниже, скорее всего находится его небольшой оборудованный всем необходимым тюремный комплекс. Одиночный, естественно.       Пробежавшись взглядом по несущественным деталям интерьера, он быстро осматривает находящихся в комнате героев. Там их лишь двое: забавная, подтянутая девчонка, сразу привлекающая его внимание скучающим, дерзким взглядом, и парень в чёрном — иначе Кацуки описать его не может, потому что даже лица парня не видно из-за глубоко натянутого капюшона. Свет в помещении не яркий, но его достаточно, чтобы видеть, как тени вокруг парня мелко, взволновано колышутся.       Никого больше в комнате он не видит, но находит нечто более интересное. Вся стена напротив входной арки увешана шестью большими экранами, транслирующими политические новости, карту с местонахождением нескольких людей и ещё какими-то жутко важными, наверное, деталями. Под стеной с экранами находится широкий рабочий стол, перед ним стоит кресло — оно повернуто к Кацуки спинкой.       — Кацуки, — из-за спины раздается голос Всемогущего. Его интонация буквально кричит, что Кацуки стоило бы прекратить стоять столбом и продолжить свой путь, только Кацуки ее крику не внемлет. Он бросает на Киришиму, все такого же удивленного и безмолвного, ещё один взгляд, а после решает для приличия сделать хотя бы один шаг вперёд.       Но быстро повернув голову назад к входной арке, громко и жестко вопрошает:       — Деку? — он не задаёт свой вопрос никому конкретно, однако, отчего-то чувствует, что ответ найдёт его сам вот-вот. Если информация верна, и его столь яростно ищут уже какое-то время, значит его точно найдут. Может не сразу, может не прямо сейчас и не сегодня… Но, если среди этих «героев» нет того самого Деку, у Кацуки появится одна очень большая проблема.       Вряд ли для человека, ищущего его по всему свету, станет проблемой кучка «героев», укрывающих его, хоть и временно. Конечно, их отношения с Всемогущим определенно точно нельзя назвать дружескими и даже приятными, но Всемогущий для геройского мира, что сам Кацуки для мира злодейского — эталон и постамент силы воли и решимости.       А такие постаменты должны стоять до последнего.       Было бы жаль, если бы он был случайно убит из-за того, что какой-то мутный тип решил заграбастать душу Кацуки себе. Все-таки это было его дело — личное и неприкосновенное. И никто не должен был пострадать из-за его недосмотра.       Однако, судьба решает в этот раз не кусать его за зад. Высокое кресло рывком разворачивается, и два больших, изумрудных глаза уставляются прямо на Кацуки. С секунду пацан — Мидория Изуку, Кацуки все ещё помнил его дело и его мнимое родство с Всемогущим — смотрит на него без выражения, а затем уголок его губ почти дергается в довольной, сытой усмешке, но он успевает выбрать совершенно другое выражение. Его лицо, светлое и веснушчатое, вытягивается от ужаса, он дергается в кресле, подскакивает с него, отшатывается к столу.       Кацуки ловит момент почти осуществившейся ухмылки и выдыхает. Он находит ответ на свой вопрос, прикрывает глаза. Ему удаётся успеть заметить, как актеры этих дрянных геройских декораций приходят в движение: парень тень в мгновение загораживает зеленоволосого пацана собой, девчонка не пойми откуда вытаскивает две пушки, Ибара сбоку от него уже вскидывает руку… Что она хотела сделать, Кацуки не знает. Он даже с места не сдвинулся ни на шаг. Нападать было бы глупо да и бессмысленно.       Не он тут охотник и ищущий. Не он стремился к этой встрече… Как долго? Кацуки не знает. И узнать, к сожалению, ему не удается — резкая боль в затылке переключает его сознание в спящий режим и дает ещё чуть больше информации.       Всемогущий не только герой-защитник, но и отец. И этот факт лучше не игнорировать, если хочется остаться в живых.

{4} 10:24 Post Meridiem

      — Он проснулся, Момо? — Изуку замирает в ожидании ответа, вновь задавая этот вопрос. Он валяется на постели без дела уже третий час. Ни читать, ни делать сайт для Adidas ему совершенно не хочется. Сигареты кончились, на геройском поприще, словно нарочно, тишина и ко всему прочему отец настоятельно отправил его спать — во благо восстановления режима и физического здоровья.       Конечно, настоятельные рекомендации Всемогущего всегда оставались просто рекомендациями — как-никак Изуку было уже двадцать четыре, и он имел полное право не спать хоть всю жизнь, если бы ему этого захотелось. А все равно в свете последних событий лишний раз ему на глаза попадаться не хотелось. В свете последних событий…       — Вы задаёте этот вопрос уже пятый раз за последние сорок восемь минут и тридцать девятый — за прошедшие двое суток, — голос Момо из-под потолка звучит немного насмешливо и саркастично. Изуку по-детски дует губы, косится к почти незаметному глазку камеры под потолком и быстрым движением показывает Момо язык. Та смолкает на пару мгновений, а после, словно издеваясь, выкладывает максимально подробный отчёт: — Мегазлодей пришёл в себя через восемь часов после потери сознания в последствие удара по затылку тяжелой рукой Всемогущего. Как только это произошло, у него состоялся серьезный разговор со Всемогущим, в ходе которого Всемогущему удалось выяснить ровным счетом ничего. Прошлую ночь Мегазлодей провёл в своей камере. Дважды поднимал тревогу из-за потребности помочиться и…       — Помочиться? Момо, как грубо! Я тебя такому не учил! — Изуку даже садится в постели, резким движением убирая ладони из-под затылка и немного сгибая ноги. Ему в ответ прилетает лишь тихий, механический смех. GroundZero привезли вчера утром, но Момо — высокоинтеллектуальная программа. Ей потребовалось совсем немного времени, чтобы подхватить кличку для GroundZero от Кьёки, и Изуку без сложностей закрывал на это глаза. Но такая грубость…!       На самом деле его нисколько не беспокоило то, как Момо разговаривала и какие слова использовала. Причина его раздражения была совсем не в Момо. Причина была во Всемогущем. Стоило только GroundZero позвать его по имени, как отец почти сразу провёл с Изуку долгую — ненавистную — нудную беседу. Естественно, Изуку открещивался и лгал, словно в последний раз, не желая связываться с осуждением в отцовском взгляде, если тот только узнает о его, Изуку, мелкой, несущественной, слабости. Кажется, Всемогущий ему поверил. По макушке потрепал под конец, пообещал, что разберётся с этим и что GroundZero не посмеет ему навредить.       И запретил спускаться на второй подземный уровень. Ради собственной же безопасности.       Не услышав от Момо какого-либо комментария, он поднимает руки, прочесывает изумрудные прядки волос, а после нарочно лохматит их. Его лицо выражает крайнюю степень обиженного недовольства, какая только возможна. И за решение отца — которое, естественно, можно обойти и проигнорировать. И за его мнение о GroundZero — которое не изменит ничто и никто никогданикогданикогданикогда.       Потянувшись вперёд, он вытягивает руки вперёд, ложится грудью поверх своих ног и тяжело вздыхает. Кончики его пальцев методично, неспешно постукивают по постельному белью, гладят его, собирают в складки и разглаживают вновь. Изуку остается на месте лишь из-за безопасности: ему нужно выждать немного времени, чтобы успокоить подозрительность Всемогущего, и присыпать парой-тройкой удачных миссий случившуюся вчера утром ситуацию. Но скука и нетерпение режут почти по-живому. Хочется рвануть к двери, сбежать по винтовой лестнице своей башни, пристроенной к коттеджу сзади, стенка к стенке, и прокрасться к лифту. Момо по щелку пальцев зациклит запись на камерах и без его помощи проконтролирует местоположение всех героев команды, пока он проберется туда, на второй подземный этаж и…       У Изуку нет плана. У него нет никаких идей о том что, что он будет там делать и что скажет GroundZero, как привлечёт его внимание, но ему хочется до тахикардии, до сбитого дыхания и странного томления в паху, оказаться там. Ему хочется оказаться снаружи чужой тюремной одиночки, встать у самого стекла и смотреть, впитывать, запоминать. Чтобы никогда, никогда, блять, не забыть.       Когда GroundZero только привезли, и он замер в проходе, осматривая помещение — Изуку наблюдал за ним по картинке камеры, выведенной на экран телефона — ему показалось, что у него остановится сердце от радости. Хотелось затопать ногами, запищать и запрыгать до самого потолка. Тем вечером Момо шутливо поздравила его с днём рождения, и Изуку хохотал ещё пять минут после, катаясь по своей постели и держась за сведённые судорогой мышцы на животе. Он был счастлив. Вся затея, весь план, выстраиваемый им, словно карточный домик, целых четыре года, наконец, пришёл к своей логической кульминации, и ему нетерпелось поскорее… Поскорее столкнуться с GroundZero лицом к лицу.       Узнать, как он пахнет. Увидеть, как он смотрит и двигается — не на видеозаписи и не в прямом эфире новостей, а в реальности. Почувствовать его силу. Услышать его голос и заслушаться им до смерти, до жизни, до погребения.       Тяжело вздохнув вновь, он разгибается назад и скатывается с кровати. Равновесие подводит, чуть не руша его на прикроватный ворсистый ковёр грудью, но Изуку удается подставить колени. Легкий удар неприятно отдаётся в ногах. Он поднимается на ноги вяло, потягивается, осматривается. Взгляд скользит по полкам с мангой, по оставленной на полу PlayStation, так и не отключённой от настенного телевизора, по изумрудным коврам и коврикам разного размера, по креслам-мешкам, разбросанным у стен круглой комнаты. Ему и хотелось бы пожелать заняться чем-нибудь, но в первую очередь ему нужно заняться работой — новый сайт сам себя не сделает, хоть до даты сдачи ещё далеко — а работой заниматься не хочется. Чем-то другим, впрочем, тоже, и Изуку обходит комнату по кругу. Кончиками пальцев проходится по крышке закрытого ноутбука, задевает края наклеек, прилепленных на поверхность, и пробегается взглядом по переплетениям проводов, настольной лампе — единственном включённом источнике света — и исписанным тетрадям. На его столе их целая стопка. Стопка самой ценной, бесконечно полезной информации: с восемнадцати, как он начал работать в команде Всемогущего, Изуку задокументировал способности и биографию всех известных ему злодеев и негодяев.       Отдельная тетрадь — для GroundZero — все ещё пустовала. Несмотря на то, что на его рабочем компьютере хранились терабайты информации об этом восхитительном мужчине, тетрадь была пуста. И Изуку, чтобы там ни запрещал Всемогущий, собирался заполнить ее при личной/очной/неофициальной/искренней встрече.       Его рука тянется к тетрадке, ладонь всей плоскостью прижимается к шероховатой поверхности обложки — сверху изображён ламинированный атомный взрыв. С неровностями расходящихся в стороны взрывных волн и легким запахом затхлости. Этой тетради уже пять лет. Изуку купил ее еще тогда, после первой встречи и после того, как пробил незнакомца по базе данных Японии.       Бакугоу Кацуки нашёлся слишком быстро. Бакугоу Кацуки был GroundZero.       Отвернувшись в сторону широких балконных дверей, он смотрит наружу. Солнце село, постепенно припекшаяся за день земля остывает, но снаружи все ещё не холодно. Он всматривается в пролесок, начинающийся у края двора за коттеджом — в тенях кустов и деревьев прячутся его грехи.       Грехи, которые не отмолить — так бы сказала ему Ибара, если бы только знала… Ох, если бы они все только знали.       Прикрыв глаза, Изуку подхватывает тетрадь резким движением, почти не глядя хватает с поверхности стола ручку и разворачивается в сторону двери, отделяющую его комнату от лестницы. Он доходит до неё вслепую, медленно и осторожно. И хотел бы себе соврать, что ещё сомневается/решается/раздумывает, но не может.       Он уже все решил.       Еще чертовы пять лет назад.       — Момо, включи зацикленную запись на камере в моей комнате. И зацикли запись с камеры нашего заключенного. За последний час, думаю будет достаточно, — распахнув глаза, он хватается за дверную ручку и выходит к лестнице. Его комната располагается на втором этаже, и он спускается к первому. Минует дверь личной ванной, и у двери выхода останавливается. Чтобы выйти ему нужно ввести шестизначный код и приложить ладонь к сканеру. Хоть выход из его башни и ведёт внутрь коттеджа, но не имея никаких специфических сил и умений, Изуку просто не имеет права халатно относиться к собственной безопасности. Всемогущий — лучший герой, но и его пуля в лоб может убить. — Отчёт по местоположению членов команды. И кто на посту сегодня?       — Всемогущий ушёл спать, девочки тоже. Денки с Киришимой в гостиной, играют в сёги, — пока он неторопливо вводит пароль, Момо быстро негромко отчитывается. Ее голос привычно звучит из расставленных по всему коттеджу мини-колонок, и Изуку уже даже не оборачивается, в поисках реального, физического образа. — На посту Тсукуйоми. До шести утра, с обходом периметра через час. Утром его сменит Ибара.       — Спасибо, детка, — широко, резко ухмыльнувшись, он беззвучно выскальзывает в открывшуюся дверь и прокрадывается к лифтам. Момо даже просить не приходится, она сама заботится о том, чтобы лифт приехал беззвучно, и уже через полминуты Изуку оказывается на любимом первом подземном уровне. Впившись пальцами в тетрадь, он проходит выкрашенный руками Ибары коридор с пейзажами и сворачивает в гостиную.       Тсукуйоми действительно на посту. Он устроился на диване и читает забытую кем-то книгу Харуки Мураками, пока его тени, расползшиеся по стенам в полумраке комнаты, колышутся у экранов на стене. Они блюдут спокойствие и безопасность в Токио и на территории их коттеджа.       — Мне не спится. Подумал, ты захочешь прогуляться… — Изуку направляется к барной стойке и оставляет на ней тетрадку с ручкой. Включает кофемашину, загружая капсулу с карамельным латте, а после заглядывает в холодильник. Кьёка вновь забыла здесь свой алкоголь, и утром ей точно не поздоровиться во время плановой проверки Всемогущего. Изуку лишь коротко фыркает, но не убирает жестяную банку. Это точно не его забота.       — Всемогущий запретил тебе ходить к нему, — Тсукуйоми даже не удосуживается опустить книгу. Хотя бы для приличия. Вместо этого он аккуратно перелистывает страницу, чуть неловко из-за кожи перчаток, обнимающей пальцы, но очень уверено. Изуку оборачивается с почти искренним удивлением на лице, даже дверцу холодильника закрыть забывает, так и держа ее одной рукой.       — Что ты! Я даже не думал… — он быстро-быстро мотает головой, неловко посмеивается. Эти игры в невинного, милого и чуть глуповатого до бытовых вещей мальчика немного теснят его извечную скуку, поселившуюся в груди, но с каждым годом все быстрее и быстрее у него теряется интерес и к этому. Собственная ложь и актерство уже не приносит столько удовольствия, как это было раньше. Скука заполняет собой все пространство.       — Изуку, я чувствую, что ты лжешь мне. Мои тени чувствуют, — Тсукуйоми закладывает страницу пальцем и прикрывает книгу. Толку от того, что он поднимает голову много не появляется: извечный капюшон натянут настолько низко, что его лица не разглядеть. Ни разу за все то время, что они работают вместе и просто общаются, Изуку не видел ничего, кроме двух ярких алых огоньков где-то в глубине тени капюшона. Скорее всего это были его глаза, глаза Тсукуйоми. И они были единственным, что имели право видеть окружающие его люди. Его одежда всегда была максимально закрытой, ладони обнимали перчатки. Даже когда он потягивался и очередная чёрная толстовка задиралась, она оголяла лишь ткань чёрной заправленной в джинсы водолазки и ничего более.       Тсукуйоми сколько угодно мог говорить о своих тенях, но Изуку чувствовал правду — он сам был тенью. С очень большой вероятностью, не имеющей плотности.       — Слушай, я… — поджав губы и перестав паясничать, Изуку толкает дверь холодильника. Та с легким хлопком закрывается секунда в секунду с коротким звоночком со стороны кофемашины. Парень зачем-то оборачивается к ней на звук и не успевает сформулировать фразу до конца.       — Если он навредит тебе, это будет твоя ответственность, — Тсукуйоми стоит прямо перед ним, когда Изуку поворачивает голову назад. Он чуть вздрагивает, шугаясь, но не отступает. Только кивает пару раз задумчиво, а после говорит уверенно и лаконично:       — Он мне не навредит, — Изуку смотрит прямо в яркие алые огоньки внутри чёрной тени чужого капюшона безотрывно. Тсукуйоми выжидает немного, после пожимает плечами и отступает. Он обходит его по дуге, забирает с собой книгу и тени и покидает гостиную. Изуку слышит, как звенит лифт, увозя его на обход территории.       В ближайшие два часа ему никто не помешает.       Подхватив кружку с латте и тетрадь, парень доходит до своего рабочего стола. Он падает в кресло, просит Момо активировать звуконепроницаемый кокон для коттеджа, а после врубает на полную мощность одну из любимых своих песен.       Новый план требует задора, дерзости и капельки возбуждения. План по завоеванию GroundZero.

{5} 11:13 Post Meridiem

      Отвратительная.       Нескончаемая.       Скука.       Кацуки приседает в пятисотый раз за день, выпрямляется и запрокидывает голову. Жмурится раздраженно и беспомощно. Словно издеваясь над ним, «Don’t look at me» от PORSTACY выходит на новый, миллионный круг, вновь повторяясь. За последние полчаса Кацуки успел выучить все переходы и биты, даже ноты на гитару наложить смог мысленно, в надежде на то, что эта пытка завершится.       Надежды, привычно, не окупаются и не оправдываются.       За все то время, что одна и та же песня играет на повторе на этаже выше — жаль, что у него руки скованы, а то он бы с радостью принёс немного кровавой бани на эту идиотскую тусовку — он успевает размять ноги, растянуть ноги, покачать ноги и начать все по новой. Из-за кандалов, тяжелящих руки, он не может отжиматься и упражнения на руки приходится делать очень медленно и аккуратно. После полутора суток в кандалах запястья уже дают о себе знать, поднывая и доставляя неудобства.       Но скука — жестокая женщина. Они с Кацуки не в ладах и, впрочем, никогда не были. И пока она протаскивала его лицом по тюрьмам в разных странах мира, он с восторгом скидывал новые и новые кандалы и сбегал к чертям собачьим. Тюремное заключение было невыносимой пыткой. Скучной, тоскливой и до жути неинтересной. Несколько раз, в США и в Англии — особенно в Англии было весело — ему удавалось подстрекать заключённых на бунт, и это было отдельным, элитным удовольствием. В Англии ему удалось выйти из тюрьмы буквально через парадные двери пока эти милые, глуповатые англичашки дрались со своими надзирателями за свободу, которой у них никогда не будет.       Свобода, она для дерзких и умных.       Эх, свобода… Шагнув к стене, он опускается на корточки, приподнимает руки и после осторожно валится на задницу. Поверхность стены за спиной страхует, не давая завалиться в сторону и потерять равновесие. И Кацуки, наконец, вытягивает вперёд ноющие, натренированные ноги, откидывается затылком на стену. Руки в кандалах он кладёт поверх бёдер. Вздыхает.       — Момо, детка, сколько время и какое сегодня число, скажи, пожалуйста? — скользя скучающим взглядом по стенам, и стеклянной перегородке, отграничивающей его камеру от пространства у входной двери, Кацуки не находит ничего интересного. Ни память о ширине бетонных стен, ни схема вентиляционной системы, что есть в его голове, не могут ему помочь или развлечь его. Пока его руки скованы этими дерьмо-кандалами, Кацуки по факту беспомощен. Буквально этим утром у него зачесалась бровь, и он еле смог помочь себе с этим. В процессе чуть не наставил себе синяков кандалами, еле вывернулся, чтобы почесать ее о плечо — это было отвратно.       — Через сорок минут будет полночь и наступит двенадцатое августа. Мне нужно оповестить героев, что вы планируете побег? — Момо откликается почти сразу. Кацуки нравится ее мягкий, механический голос и чувство юмора.       Стоило ему только очнуться вчера вечером, вытерпеть «допрос» от Всемогущего о том, откуда он знает Деку, и проводить широкую геройскую спину взглядом, так и не предоставив мужчине никакой интересной информации, как она сразу представилась и обратилась к нему с интересным вопросом о том, почему он солгал. Ее вопрос был крайне логичен. Момо даже обосновала его, сказав о том, что говорить правду здесь в интересах самого Кацуки.       Он согласился с ней, конечно же. Не сразу правда, вначале неслабо пересравшись из-за чужого, незнакомого голоса, идущего из-под потолка. И хотя Момо сразу сказала, что она искусственный интеллект, Кацуки все равно ощущал перепуганную тахикардию ещё пару минут. Но после все-таки согласился с ней — говорить правду действительно было в его интересах.       Только много веселей было притворится глуповатым и ничего не соображающим после удара по голове. К тому же не лишним было в очередной раз насладиться суровым взглядом Всемогущего, стоило ему только сказать:       — «Деку» значит «бесполезный». Разве не эту задачу выполняют герои в нынешние прогнившие времена? Являются бесполезными… — ему стоило больших усилий в тот момент не рассмеяться Всемогущему прямо в лицо. Тот, скорее всего, еле держался, чтобы не пройти в камеру и не треснуть его хорошенько. А может быть и нет. Кацуки сложно было гадать: Всемогущий всегда был и по сей день оставался для него героическим пацифистом, лишний раз старающимся не вредить злодеям во время битвы.       А все же сейчас дело касалось непосредственно его сына… Кто знал, как он мог себя повести.       — Ахахах, солнце, кто ж тебя создал-то, такую юморную, — Кацуки широко усмехается, опускает голову вбок. Момо — единственное, что здесь развлекает его. Крайне редко, от случая к случаю, когда Кацуки спрашивает у неё что-то сам, и то, иногда она просто игнорирует его, похоже, тем самым показывая, что такая информация сейчас не по его душонку.       — Вы знаете кто, — он не рассчитывает получить ответ на свое высказывание, но неожиданно его получает. Чуть вскинув брови удивленно, Кацуки вновь натыкает на мысли о нем. О Деку. Опускает глаза к собственным ладоням, скованным/спрятанным/скрытым в плоти кандалов. Чтобы высвободиться, ему потребуется не меньше двух недель. Первые три дня нужно выждать, не показывать системе признаки угрозы и не выделять нитроглицерин, а после можно и приниматься за взлом.       Две недели…       Музыка этажом выше выключается так резко, что Кацуки вздрагивает. Он уже успел привыкнуть за последние несколько десятков минут к ее фоновому звучанию, и теперь лишь напрягается. Вскидывает взгляд к потолку, словно надеясь увидеть сквозь толщу бетона, что же там происходит. Естественно, сделать этого ему не удается.       Обведя взглядом свою камеру, все пустое пространство, постель, подушку и тумбочку со стоящем на ней стаканом с водой, мужчина вздыхает. Его взгляд замирает на темно-зелёной пластмассовой трубочке, стоящей в стакане — сердобольные «герои» решили не издеваться и дать ему возможность пить. Сердобольные «герои», ха. Такое определение вряд ли было истинным, ведь дважды в день кто-нибудь приходил к нему и приносил очередной белковый коктейль. На вкус они были ужасны, и Кацуки точно не имел ни малейшего желания знать, из чего их смешивали. Состава хватало на то, чтобы чувствовать себя сильным и живым — и на том спасибо.       — Зачем ему это, если не секрет, а, Момо? Птички напели мне, что он искал меня, — Качнув головой, Кацуки переводит свой взгляд к потолку и несколько секунд рассматривает его. Поджимает губы задумчиво. У него нет ни единой идеи для чего он понадобился этому избалованному, заносчивому мальцу. Кроме одной, конечно же: — Неужели ему так хочется заполучить уважение папочки и пристукнуть, наконец, ненавистного Мегазлодея?       Момо некоторое время молчит. Кацуки даже начинает казаться, что и этот вопрос она оставит без ответа в силу того, что у него нет права доступа к столь таинственной информации. Но впрочем других вариантов не будет точно, и Кацуки чувствует это нутром. Вся его жизнь с момента, как он начал подворовывать и по сей день, где зарвался на саму Падпараджу, была заполнена людьми, которые хотели его убить. Хотели с разной степенью жестокости, но в одном сходились точно.       Он не был нужен этому миру живым.       Сотни раз он оказывался под дулом пистолета, что был в руках его собственных напарников. И тысячи раз — с ножом врагов у горла. Лишь один человек никогда не предавал его — и, впрочем, не предал бы — но он выбрал другой путь десяток лет назад. Особого понимания, для чего, в Кацуки за эти десять лет так и не появилось, но выбор того человека он уважал по сей день.       И старался не допускать мелкой, противной мысли — что станется с ним, если этот человек вдруг окажется тем, кто приведёт его смертный приговор в действие.       Медленно начиная погружаться в давние, шкодливые и теплые, воспоминания своей юности, Кацуки вздрагивает от голоса Момо. Тот доносится привычно со всех сторон, черт бы побрал, эту геройскую звуковую систему.       — Изуку-кун — взрослая и самостоятельная единица. С момента моего создания я ни единого разу не заметила за ним потребности к предъявлению доказательств кому-либо из его окружения, — ее голос звучит норовисто и даже немного жестко. Заинтересованно поведя бровью, Кацуки неожиданно для себя слышит звук спустившегося на его этаж лифта. Он даже голову поворачивает к железной двери входа, весь подбирается. — Ваши суждения глупы и жалки, но я могу предположить, что вами движет страх смерти, поэтому на первый раз оставлю это без внимания. Однако, вам стоит учитывать, что стереотип о человеческой силе, якобы потерявшей в цене на фоне сотен супергеройских свершений, ошибочен и не имеет под собой доказательной базы.       Ее речь обрывается в то мгновение, когда по ту сторону двери коротким звуком отзывается кодовая панель. Дверь медленно приоткрывается, до конца пацан уже открывает ее сам. Кацуки смотрит на него в упор, безлико и спокойно. Слова Момо тихим эхом звучат в его голове, неожиданно наводя на странные размышления.       Если его не хотят убивать… То что от него хотят? И хотят ли что-то вообще?       — О, хей, привет! — Изуку неловко машет ему рукой, в которой зажата ручка, и еле-еле закрывает за собой тяжелую дверь. Изнутри ее открыть можно только попросив Момо ввести код внутри системы, и Кацуки с интересом хватает эту важную мысль за хвост. Он утаскивает ее к воспоминаниям о деле «Мидории Изуку» и с каким-то сладким, тянущим ощущением вспоминает, что у него нет никаких супер сил. Произнесённые только что Момо слова о человеческой силе лишь подтверждают то, что прочёл сам Кацуки в электронных документах.       И вместе с этим Изуку заходит в помещение с его камерой. Он закрывает дверь единственного выхода, чуть неловко прижимая какую-то тетрадку к груди, проходит к креслу, стоящему по ту сторону крепкой стеклянной перегородки высотой от пола до потолка. Он не выглядит тощим, но Кацуки не составило бы труда свернуть ему голову или, банально, придушить. Выломать руки, ноги, перебить хребет… Высокий пацанёнок неловко валится в кресло и сразу не оправдывает ожиданий, вытягивая вперёд ноги и съезжая по мягкому, темно-зелёному сиденью. Отчего-то Кацуки ждал, что он сядет ровненько, ручки сложит на коленках и выпрямит спину — этакая примерная, идеальная версия сына Всемогущего.       Ха. Как же.       У него длинные ноги. Кацуки рассматривает всю его фигурку, не смущаясь и не торопясь. Скользит взглядом по шее, ямке между ключиц, мелькающей в вороте толстовки. Он замечает в ней мелкие капельки пота, и усмехается, ловя самую дурную мысль из возможных: пацан полчаса танцевал под самый тошнотный трек из возможных, чтобы набраться храбрости заявиться к нему. Как мило.       — Я пришёл, чтобы… Ну… Эм… — он краснеет, смотрит куда угодно, но только не на Кацуки, и в итоге утыкается взглядом в собственные босые ступни. Столь удивительно наглый фарс неожиданно мужчину очень смешит. Пока вся поза пацана буквально кричит о том, что он — здесь самый главный и опасный хищник, он сам пытается разыгрывать милую невинность.       — Ты тратишь мое время. Живее, — скучающе зевнув, Кацуки подгибает одну ногу и откидывает голову к стене. Он прикрывает глаза, нарочно сглатывает, ощущая как двигает собственный кадык, и, естественно, замечает, как пацан упирает взглядом в это движение. Он сглатывает тоже, замерев.       Кацуки ощущает заинтригованность происходящим.       — А… А, да, прости! — мотнув головой, пацан быстро открывает тетрадку на первой странице, загибает ее и снимает с ручки колпачок. Он, похоже, действительно собирается что-то записывать. Что ж. Удачи. — Дело в том, что… Я веду картотеку. По злодеям. И мне бы хотелось… Ну… Мне бы хотелось, чтобы ты рассказал мне о себе.       Кацуки наблюдает за ним преувеличенно лениво. Пацан теребит передний карман толстовки нервными пальцами, успевает случайно мазнуть по ткани ручкой, оставляя след, и даже расстраивается — почти натурально. Кацуки ему не верит. Ни единому движению, ни единому жесту и даже ни единому слову. Все происходящее напоминает ему идеально состряпанную пантомиму грустного мима, который выдаёт себя одной лишь деталью.       Широкой, по-блядски счастливой улыбкой.       Пацан, конечно же, не улыбается, но Кацуки видит его глаза. Они блестят от удовольствия и восторга, и это выражение он не спутает ни с чем. Сам ловит себя на похожем взгляде после каждой удачной кражи, ощущая превосходство и страсть до жизни. Сейчас же он искренне старается сделать вид, что ему жутко скучно. Качнув ногой лениво, он зевает вновь, а после садится ровнее.       — Нет, — короткое слово, кажется, бьет пацана сильнее, чем мог бы даже ударить сам Кацуки. Он дергается, вытягивается весь в кресле резко и обиженно, а после приоткрывает рот, но не имеет возможности вымолвить ни единого слова. Так и давится всеми своими «Ну…» и «Эм…».       Что ж, теперь Кацуки вынужден признать — Момо не единственная, кто может его здесь хорошенько развлечь. Пацан играет хорошо, но палёно. Он и сам, скорее всего, догадывается об этом, а все равно пути не меняет, и вывод наклёвывается сам собой: весь этот театр от первого акта и до последнего создан исключительно для Кацуки.       А пацан далеко не так глуп, как хочет казаться.       — Н-но…! Но ты в тюрьме здесь! Ты не сбежишь, и ты… Я приказываю тебе…! — пацан даже вперёд подаётся всем телом, вскидывает вверх пальцы, со стиснутой в них ручкой, и в ответ получает лишь презрительный, безучастный взгляд Кацуки. Тот подаётся вперёд, осторожно упирается кандалами в пол и поднимается на ноги. Уже довольно поздно, и лучше бы ему ложиться спать. Завтра ведь так много дел!       Целое ничего и нихуя вместе.       Он доходит до постели под возмущённым взглядом пацана, усаживается на неё и мельком бросает взгляд на собственные босые стопы. Ступни смотрят странно в сочетании с джинсами и худи, но наводят его на мысли о том, что пацан тоже пришёл почти босиком. Эта мысль странная и с привкусом беззащитности. Кацуки поднимает глаза к мальчишке, рассматривает его лицо с неожиданным интересом — даже не прячет его перед пацаном.       «Изуку».       Его ведь зовут…       — Одна сигарета — одна история, — он выставляет условие, а после ложится на спину и аккуратно отворачивается лицом к стене. До зуда под кожей хочется продолжить смотреть этот спектакль одного мелкого, изумрудноволосого актера, но он не оборачивается больше. Раз этому пацану можно разыгрывать театр, то отчего бы и самому Кацуки не поиграть по его правилам. Все лучше, чем скучать.       — Тут нельзя курить! Вентиляционная система… — судя по скрипу ножек кресла, пацан подскакивает со своего места. И тут уже Кацуки хочется рассмеяться в голос или может попросить Момо как-нибудь выставить этого прохвоста прочь. Сколько экспрессии и напыщенной незрелости…       Ради чего же все это? Как интересно.       — От тебя за милю разит электронными сигаретами. С виноградом. И ванильным капкейком, — не сдвинувшись с места, Кацуки кое-как укладывает шары кандалов перед собой на постели, немного ерзает, устраиваясь. А после прибивает грубым: — Если заявился пиздеть и дрочить мое эго нудными речами — выметайся нахуй, пацан. Свое условие я сказал.       — Да ты…! Ты! — он возмущённо задыхается ещё пару минут и, прикрыв глаза, Кацуки представляет, как его руки сжимаются в кулаки, а глаза загораются. И его губы… Эти чертовы губы, на которые Кацуки не взглянул ни разу за все то время, что пацан зашёл в дверь. Это поистине можно считать великим достижением, но память все ещё свежа на то фото, что было прикреплено к электронной версии чужого дела. И будь у Кацуки возможность, он бы с удовольствием нашел для этих мягких губ стоящее занятие. Где-нибудь там, в другой вселенной и другой параллельной реальности, где Всемогущий не заставил бы его сожрать собственные яйца, только прознав, что Кацуки сделал с его пацаном. — Момо, дверь!       Окрикнув искусственный интеллект, пацан вылетает прочь из помещения камеры Кацуки, и даже умудряется захлопнуть за собой эту тяжеленную дверь, которую он еле закрывал, только заходя. Кацуки держится несколько секунд, а после заходится громким, гортанным смехом. Он поворачивается назад на спину, медленно поднимает одну руку и заводит ее за голову, чуть не роняя тяжелый шар кандалы себе на голову. Сна нет ни в одном глазу, но Момо гасит ему свет, и не остается ничего, кроме как закрыть глаза.       Закрыть их в ожидании возвращения этого мелкого плута с восхитительными губами и горящим взглядом.