В тени Фудзиямы не прогляди тигра

{6} 10:48 Ante Meridiem

      — Как прошла ночка? — Кьёка уворачивается от летящего ей в бедро короткого ножа, припадает на колено и перекатывается по матам. Как ей удается в этот момент формулировать мысли в слова, Изуку даже представить себе не может, ведь в его голове остается лишь пустота каждый раз, как он ступает на маты. Усердие, с которым он не позволяет себе биться с девушкой в полную силу, заполняет его разум просчетами чужих ударов и ударов своих собственных.       Ее голос, неожиданно громкий, взлетает под потолок арены, на которой они тренируются, и Изуку позволяет ей думать, что такой отвлекающий манёвр с ними прекрасно работает. Он нарочно медлит, не нанося удара по открывшемуся боку и коленке Кьёки, позволяя ей закончить свое движение. В вырезе песочного цвета футболки на мгновение мелькает ее небольшая грудь, давая Изуку оправдание для собственного промедления. Его лично столь обыденная часть девичьего тела нисколько не привлекает, но ведь и Кьёка не знает, к кому на самом деле тянется его собственное сердце.       — Другого времени поболтать не нашла? — оскалившись, он подхватывает правой рукой последний метательный нож из набедренной сумки и прокручивает его в ладони одновременно с тем, что в другой руке. Набедренная сумка с отсеками для ножей застегнута им нарочно крепко, и плоть бедра отзывается довольством — ему хочется представлять, что это крепкая ладонь GroundZero держит его за бедро. Все маты уже усеяны его оружием, но и по прошествии получаса ему так и не удалось задеть девушку ни разу. И сколько бы Изуку ни хотелось откреститься тем, что он мало спал да плохо позавтракал, а все же такое положение вещей было обычным для их тренировки: Кьёка была чертовски неуязвима.       По крайней мере именно так он позволял ей думать уже который год, оставляя себе лишь звание неумехи и нерасторопного ученика. Такое положение дел, впрочем, всех устраивало. Всемогущий имел прекрасное основание, чтобы не брать его на задания и не беспокоиться о нем выше должного, а сам Изуку мог и дальше притворяться, что контроль операций, проводимых героями, из штаба — предел всех его мечтаний. Ну и Кьёка, конечно же, могла и дальше носить несуществующее звание лучшего бойца без супер способностей в их команде.       — Киришима сказал, что Мегазлодей интересуется нашим расписанием. Кто когда дежурит, во сколько обход территории… — она подрывается на ноги, даже не задыхаясь от быстроты собственных движений, и кидается на него вновь. Лишь шуршание ткани ее черного цвета военных брюк выдаёт ее, в отличие от шагов — каждый новый по матам почти беззвучен и так же неостановим, как и предыдущие. Изуку удается блокировать кулак, летящий в лицо обоими предплечьями, но парировать удар он не успевает. Девушка хватает его за плечо, рывком разворачивает и дает коленом под зад — вроде и безболезненно, но жутко унизительно. Качнувшись вперёд, он пробегает пару шагов, а все равно равновесия не выдерживает. Колени встречаются с матами, и Изуку валится на бок, защищая собственные руки от зажатых в них острых ножей. — После того, как он назвал твоё имя, все очень взволнованы.       — Ох, ну простите! — он рывком откатывается в сторону, успевая уйти от чужой ноги, что должна была не слабо впечататься ему в печень, и следующим движением юлой прокручивает свое тело на матах и обоими голенями перебивает ее лодыжки. Кьёка с тихим охом заваливается назад и падает на задницу. — Я ж в чем виноват, что этот злобный прохвост хорош в поиске информации?!       По инерции он подрывается на колени, тянется вперёд и приставляет к горлу девушки нож. Изо рта рвётся тяжелое, быстрое дыхание, но его глаза полнятся задором и весельем. Впервые ему удалось одолеть ее, не показывая всего своего пыла— так ему кажется в то мгновение, когда они почти валетом развалились на матах. Кьёка даже показывает ладони, признавая поражение.       Только хватку Изуку ослабляет слишком быстро. Возможно, сказывается прошедшее ночью свидание с GroundZero: ему сложно не то что передать словами, но и в мыслях сформулировать, как сильно хочется выложить пред этим восхитительным мужчиной все свои карты и выдать ему все свои тайны. И играть этот театр приятно, интересно, но сколь сильнее хочется раскрыться, зайти в его камеру и просто… Внутри него загорелись восторг и возбуждение, и все никак не утихнут. И он теряет бдительность.       Что хорошо впрочем, ведь это лишь делает прочнее и тверже его никудышное несуществующее звание слабака, но ощущение все равно не из приятных. Изуку прекрасно разделяет ту грань, где он поддаётся, а где — совершает ошибку. И лгать себе сейчас совершенно бессмысленно.       Он совершает дурную ошибку.       — О, не смей юлить. Я прекрасно знаю, как сильно ты заботишься о своей конфиденциальности, Изуку, — Кьёка резвым движением хватает его запястье, протягивает дальше своего горла и берет его руку в захват. Локоть отзывается мгновенной болью, которая с каждой секундой нарастает все сильнее. Изуку роняет нож, зажатый в пальцах, и морщится. Почти сразу Кьёка отпускает его.       — Я забочусь о нашей конфиденциальности, Кьё, и ты это прекрасно знаешь. К чему весь этот… — он перекатывается на другой бок, дальше от Кьёки и поднимается на колени. Усевшись на пятки, Изуку прочесывает пальцами прядки взмокших волос, убирает те, что упали на лоб. Футболка липнет к спине, подмышки влажные и его окутывает легкий запах собственного пота. Но сердце в груди бьется столь сильно и быстро. В паху тихо тлеет желание, и юркая мысль о том, что GroundZero находится буквально за толстой бетонной стеной, хоть и этажом выше, не способствует его успокоению.       — Твоего геройского имени нет нигде, Изуку. Его нет ни в отчетах, ни в других документах, ни даже в твоём собственном геройском деле, — Кьёка усаживается на маты и подгибает под себя ноги. У неё в ладони оказывается нож Изуку, и она покручивает его за кольцо на двух пальцах. Ее взгляд, чёрный, цепкий, проходится по выражению лица соперника. Она, видимо, пытается навести его на определенные мысли и точно ждет его реакции. Изуку лишь хмурится задумчиво.       — Хмм, я не понимаю к чему… — он держится изо всех сил, только бы не засмеяться. Глупо было ожидать, что эта способная умная девчонка не раскроет его, как только все закрутится. Хотя, Изуку и не ожидал этого — того, как все закрутится. Если бы GroundZero не позвал его по имени, ещё какое-то время тайна его проделок оставалась бы тайной. Теперь же Кьёка уже полнилась подозрениями, Тсукуйоми со своими вездесущими тенями, скорее всего, знал всю ситуацию вообще полностью. Беспокоиться, что они растрендят Всемогущему раньше времени всю его подноготную, Изуку казалось глупым, ведь никаких доказательств у них не было. Интуиция да домыслы и только. Денки разве что выделялся своим воинственным настроем: он был единственным, кого не слабо так коротило от нахождения GroundZero в их камере на втором подземном этаже.       — О не-ет, дорогуша. Ты можешь провести отца, Ибару, да кого угодно, но не меня. Я дерусь с тобой уже пять лет, и я прекрасно знаю, какой ты на самом деле, — Кьёка указывает на него ножом и покачивает им немного. Ее взгляд цепляет глаза Изуку, пытаясь вытянуться из них что-то важное, личное, но Изуку не отдаст этого ни при каких обстоятельствах. Его лицо вытягивается, брови беззащитно сходятся у переносицы, а рот приоткрывается поражённо. — Это ты сказал ему свое имя?       Несколько секунд он моргает бессильно, а после разражается задорным смехом. Его одновременно поражает, сколь близко Кьёка подобралась к правде, и восхищает, сколь сумасшедше звучит высказанная ею теория. Даже если она и решится поделиться ею со Всемогущим, тот никогда и ни при каких обстоятельствах ей не поверит, а значит Изуку можно рассчитывать на продолжение веселья. Смеясь до слез, он чуть не заваливается назад на маты, упирается ладонями в мягкую поверхность и трясёт головой. Его брюки, изумрудно-зелёные, натягиваются на коленях, затянутая набедренная сумка давит на ногу спереди. Смех вырывается из него толчками, и нет никакой возможности остановить его в первую минуту. Лишь после, восстановив дыхание, Изуку еле-еле успокаивается.       — Кьё, солнце… Прости, что рассмеялся, просто… — он трёт лицо ладонями, утирает влажные глаза пальцами и подходит к девушке на коленях. Оказавшись ближе, Изуку усаживается назад на пятки. Его руки осторожно опускаются Кьёке на плечо и предплечье. Большой палец мягко поглаживает ткань футболки на плече. И взгляд его меняется, становясь мягче, когда он говорит: — Я знаю, что тебя волнует нахождение GroundZero на нашей территории, но, я клянусь тебе, он не посмеет причинить кому-либо вред. Момо следит за ним круглосуточно. Одно неверное движение, один неверный взгляд, и она пустит в камеру усыпляющий газ. Все под контролем. Пожалуйста, не позволяй своим тревогам заставлять тебя сомневаться во мне. Как только Токийская тюрьма разберётся с последствиями последнего бунта, мы тут же отправим GroundZero туда и забудем о нем, как о страшном сне. Хорошо?       Кьёка смотрит на него все столь же цепко ещё несколько мгновений, а после прикрывает глаза. И вся ее фигурка словно расслабляется, становится мягкой и податливой. Изуку поглаживает ее по плечу. Юлить для него не сложно, как и искрометно нашептывать правду: он действительно не позволит GroundZero обидеть кого-либо из своей семьи, но это, впрочем, и не потребуется. Потому что GroundZero не убийца, не маньяк и не кровожадный, истосковавшийся по мировому господству злодей. Он лишь вор, умный, ловкий и до вкусного наглый.       И с Кьёкой они самую малость похожи. Никогда Изуку не заговаривал с ней об этом, как никогда впрочем и не заговаривал с кем-либо о GroundZero, а все же в редкие моменты девушка напоминала ему самого жаркого и сучливого мужчину в мире. Она была умна и невозможно было отрицать ее стратегические способности. Ни единой операции не проходило без их с Всемогущим ругани в процессе планирования освобождения заложников или захвата злодеев, и каждый раз Кьёка оказывалась права в своих домыслах, предположениях и стратегических предложениях. Изуку видел, как в такие моменты загорались ее темные глаза и с каким довольством она касалась прядей собственных волос, заправляя их за аккуратные, светлой кожи уши.       Сейчас же она сидела перед ним, прикрыв глаза и покачивая головой. И хотя говорила она совершенно иные слова, она переживала и волновалась за него в не меньшей степени, чем волновался тот же Тсукуйоми или Всемогущий. Изуку был бельмом на глазу всей команды и самым слабым местом — Всемогущий никогда этого не скрывал, вновь и вновь оставляя его в пределах территории коттеджа и отказывая в просьбах взять с собой на задание. У него не было никаких супер способностей да и успехи, которые он показывал на тренировках с Кьёкой, сложно было назвать действительно успехами. Он не сильно хорошо стрелял, мог пропустить пару-другую ударов и получить от напарницы по спаррингу по лицу, а соваться в драку с Ибарой или Киришимой ему не стоило и вовсе. Даже думать об этом ему словно было запрещено. Они могли уложить его на маты за минуту времени, благодаря своим геройским силам.       Очако с ними бы, правда, не согласилась. Ни с одним из них, бесконечно переживающих за него и безмерно уверенных в его слабости. Однако, эту дворовую опасную кошку вряд ли кто стал бы спрашивать. И хотя Всемогущий точно знал на что способен Изуку в своих интеллектуальных замашках, ему было невдомек, что его сын распространил свое влияние много дальше стен коттеджа. Уже пару лет как, ещё с той дурной вылазки в главный злодейский бар в Токио, Изуку обзавёлся парой важных, интересных знакомств. Одним из его прекрасных знакомых была Очако. И каждый новый раз устраивая перестрелку или драку с ней, он ощущал легкие уколы совести: знала бы только бедняжка Кьёка, сколь часто он ей вот так изменяет и сколь постоянно поддаётся ей во время их спаррингов и других занятий.       Именно поэтому Очако с ними бы не согласилась. Изуку мог сколько угодно делать геройский вид беззащитного умненького мальчика, но сокрытая им правда была много интереснее и забавнее. Только вот Всемогущий бы ее не одобрил. И ни один из его команды не принял бы то, сколь сильно Изуку нравится мир злодейский и сколь сильно он был влюблён в мир геройский. Ещё с момента знакомства с GroundZero он ощутил этот колкий, резкий тычок меж лопаток — его толкнуло совершенно в иную, темную и вкусную сторону, и сопротивляться не было никакого желания.       Он оставался героем не ради человеческих жизней.       Он оставался героем, потому что биться со злодеями было интересно.       Однако, было бы ему интересно стать злодеем?       Изуку не знал этого и сейчас. За последние годы он зачастил с вылазками в город без ведома команды, и это было увлекательно и интересно. Очако была обольстительной и ловкой. С ней было весело гулять по городским крышам, слушать злодейские истории и обсуждать последние новости. Ее способность прекрасно раскрывала себя в создании пуль, полностью состоящих из сжатого комка воздуха, и благодаря этому она была идеальной наемницей и идеальным снайпером. Ни следов преступления, ни возможности попасться — на своем поприще она была невероятно прославлена. И она знала, кем он является на самом деле. И она продолжала общаться с ним.       Дело ли было в лабильных моральных принципах или может в некой неизвестной Изуку выгоде, — он никогда не раскрывал геройской информации, что могла бы дать злодеям фору или навредить его команде, — а все же с ней было жутко приятно. И она не была ни героем, ни злодеем. Как не был ими и GroundZero. С этой идеей Всемогущий уж точно бы не согласился, но Изуку приютил ее и позволил ей вырасти в себе уже давным-давно.       GroundZero был всего лишь хорошим вором и только. Он не ставил эксперименты над людьми и не взращивал монстров, как те злодеи, у которых с десяток лет назад Всемогущий забрал Ибару. Он не брал никого в заложники и не охотился на людей, словно потерявший голову хищник. Он придумывал планы, крал, лгал и увиливал — в общем делал все, чтобы продолжать, и продолжать, и продолжать веселиться. Изуку это в нем жутко нравилось, потому что сколько бы он ни пытался втиснуть себя в рамки праведного геройского мальчика, этот образ ему жутко не шёл и вызывал лишь скуку.       Ему просто хотелось, чтобы его кровь кипела. Так же, как закипела этой ночью, стоило ему оказаться в камере GroundZero, по другую сторону от стеклянной перегородки.       Вздохнув, он поднимает взгляд и скользит им по толстым бетонным стенам. Тренировочный зал утоплен в плоть земли на три этажа. В самом низу пол выстелен матами, но в стенах тут и там можно заметить выемки и небольшие уступы. Они созданы специально для таких как Ибара или Всемогущий, чтобы во время тренировки они могли подниматься выше, убегать или догонять своего соперника не только в рамках пола. GroundZero здесь бы точно понравилось — отчего-то именно так кажется Изуку, пока он осматривается. Его взрывы не смогли бы нанести урон этим стенам, но он смог бы забраться повыше, смог бы паркурить или даже перелетать от одной стены к другой на энерции взрыва. Возможно, позже Изуку удастся показать ему это место… Ближе к потолочным сводам находится кабинет с толстыми, прочными окнами, что выходят на арену, и взгляд Изуку перекидывается к ним. Он замечает в той стороне движение. Иногда Всемогущий наблюдает за его тренировками оттуда, но сейчас Изуку замечает за стеклом Киришиму. Разглядеть его лицо не удается, но, впрочем, он довольно быстро разворачивается и уходит прочь от окна.       Странно.       Чуть нахмурившись, Изуку возвращает взгляд к Кьёке. Та рассматривает собственные руки, касается кончиками пальцев ножа, что зажат в одной. Она молчит, наверное, обдумывает что-то. Изуку ее понимает, Изуку понимает их всех, но в нем нет и не было никогда ни единой возможности объяснить им всем, что за потребность обгладывает его кости. И он не мог себе представить как вообще должны были бы прозвучать его слова с признанием.       «— Пап, слушай, дело в том, что я не хочу быть прям полностью героем, а ещё я был бы не против, если бы GroundZero поселился в моей комнате, потому что с ним мне живётся лучше…»       О да, только заслышав бы это, Всемогущий… Как бы он отреагировал, Изуку даже представить себе не мог. Он не думал о том, что папа будет кричать или ругаться, но и его извечно любимые долгие лекции вряд ли здесь были бы к месту. Неизвестность возможной реакции папы Изуку определенно волновала. Самую малость.       — Просто будь осторожен, хорошо? — Кьёка поднимает к нему лицо и задумчиво хмурится. Подавшись вперед, Изуку обнимает ее, прижимается щекой к ее плечу. От неё немного пахнет потом и мягким цитрусовым ароматом духов, а ещё у неё очень тёплые ладони. Изуку ощущает их, когда она обнимает его в ответ и мягко гладит по спине. И она шепчет тихо-тихо вновь: — Просто будь осторожен… Некоторые вещи… Они — не то, чем кажутся.       — Хорошо, Кьё. Я буду самым-самым осторожным, обещаю! — отстранившись, Изуку широко улыбается и начинает подниматься на ноги. Он держит улыбку, пока благодарит девушку за тренировку и собирает ножи с матов лицом к ней, но стоит только ему отвернуться, как улыбка превращается в хищный оскал.       GroundZero будет его, даже если ему придется распрощаться с этим местом навеки.

{7} 11:03 Ante Meridiem

      — Казалось бы, как далеко может завести человека «геройство»… — Кацуки еле держится, чтобы не заржать в голос, но недовольный, скептичный взгляд Эйджиро, стоящего перед ним, помогает ему сдерживаться. Мужчина застегивает его джинсы до конца, вдевает пуговицу в петельку и оборачивается, чтобы нажать кнопку смыва на бачке унитаза. — Мне интересно, если я захочу срать, ты и зад мне вытирать будешь, Эйдж? И сколько нынче за это платят, а, «геройская» ты жопа?       Вокруг них раскрывается крошечное пространства чистой, белой ванной. В дальнем от входа углу стоит душевая кабина, в которую Кацуки никогда не зайти и никогда которой не воспользоваться, чего бы там ни наговорила ему Ибара, когда его сюда привезли. При всей сердобольности Эйджиро, он точно не согласится ещё и мыть его. Хватит с него и того, что он помогает Кацуки писать время от времени. И к собственному ужасу, Кацуки действительно не собирается думать о том, что случится, когда он захочет в туалет по иному делу. Возможно, этого и не случится, ведь теперь он насильно посажён на диету из отвратительных белковых коктейлей. Однако…       Однако.       — Ой, засохни. Если бы я не вызвался за тобой, немощным, ухаживать, так ты бы и ссался под себя, пока тебя в тюрьму не перевели бы, — несильно пнув уже отвернувшегося к выходу Кацуки под зад, Киришима замирает на пару мгновений у раковины. Им двоим еле удается не толкаться в маленькой пространстве ванной комнаты, но Кацуки все равно замирает в дверной проеме и не выходит. Возможно, он преграждает старому другу путь, чтобы только тот не выходил, не уходил, не оставлял его здесь — на территории бесконечной, как Вселенная, скуки. Но раздумывать об этом Кацуки не решается. Он медленно скользит взглядом по плечам и рукам Киришимы, по его волосам. За все те годы, что их разделили, тот, кажется, вовсе и не изменился. Раскачался разве что немного и приобрёл пару тройку мелких мимических морщинок. Но глубоко внутри он был тем же пройдохой-Эйджиро, с которым бок о бок Кацуки начинал свой прекрасный воровской путь. — Да и кто ещё тебя за член потискает в ближайшее десятилетие, старый ты маразматик. Изуку сказал, что работал над этими кандалами, так что в этот раз тебе бежать уже некуда, Кацу. Отправим тебя в тюрьму через полторы недели и все… — подняв взгляд, Киришима пересекается с взглядом Кацуки в отражении в зеркале. Тот лишь поджимает губы, хмурится. Весь его заводной настрой быстро слетает прочь, как и не было. Смыв мыло с рук и выключив воду, Киришима добавляет серьезно, словно гвозди в крышку гроба заколачивая: — Насовсем, Кацу. Этот раз — последний.       — Ой, бля. Начал свою шарманку… И нихуя я вообще-то не старый, мы, бля, одного возраста. Засранец, — Кацуки тяжелым движением пытается поднять скованные руки, но лишь недовольно хмыкает. Никакой возможности переплести руки на груди у него нет, и остается стоять прямо так, с опущенными вдоль тела руками, разглядывая как методично Киришима вытирает руки полотенцем. Он, очевидно, медлит и совершенно не торопится уходить, а значит есть ещё что-то, что он бы хотел сказать. Торопить его Кацуки не собирается, но удочку на мелководье все же закидывает, бросая преувеличено раздраженно: — Изуку сказал… Кто он такой, бля, что его пустили поиграться с моими кандалами, а?       Собственная бравада и нрав становится поперёк горла. Кацуки признаваться не станет, но за последние десять лет, что они не виделись, он чертовски истосковался. И много больше ему бы хотелось забраться на крышу одной из Токийских высоток, как раньше, захватить по баночке пива и всю ночь напролёт разговаривать без умолку. Делиться планами, мыслями, историями… Ох, истории. За все эти годы у Кацуки их накопились сотни и тысячи. И если бы он только мог, с радостью поделился бы ими с Киришимой.       Но больше не мог. Ещё десять лет назад друг выбрал совершенно другой путь, и Кацуки сделал все, что мог — отнёсся к этому решению с уважением. Их дороги разошлись, Киришима получил «геройскую» лицензию, обрёл новую семью. Грусть от давно случившегося расставания тяжелила сердце Кацуки и по сей день, но показывать ее он не был вправе.       Как и Киришима не имел права показывать радости от их встречи столько лет спустя. Теперь Эйджиро был «героем». И у него, «героя», были обязательства.       Обрадованным от встречи старый друг, правда, не выглядел. Уже в который раз за последние дни помогая ему справлять нужду, он был скорее сосредоточен и задумчив. Они почти и не разговаривали, так, лишь обмениваясь чисто дружескими любезностями. Несколько раз Кацуки задавал важные вопросы о «геройской» команде или распорядке коттеджа, только вот все они, как и должно, улетали в пустоту и оставались без ответа. Пару раз, правда, Кацуки ловил в себе это резвое желание завести какой-нибудь разговор, — дружеский и беспечный, как раньше, — но вновь и вновь себя останавливал. Эйджиро не выглядел настроенным на дружеские разговоры, и в пространстве вокруг него это ощущалось явственно. Как и раньше Кацуки держал себя в руках и ждал — никогда его друг не был тем, кто мог держать за зубами свои тяжелые переживания слишком долго.       — Слушай… Зачем он тебе, а? — и вот сейчас, Эйджиро отпускает полотенце, висящее на крючке у стены, подходит к нему впритык и хмурится. Он заглядывает Кацуки в глаза, рассматривает его лицо, а после переступает с ноги на ногу. В его глазах перекатывается волнение. И его встревоженный взгляд неожиданно вызывает у Кацуки легкую эфемерную боль где-то в груди: Киришима покинул его десяток лет назад и нашел свою настоящую семью.       Семью, в которой самому Кацуки места не было.       — Он просто ребёнок, Кацу. У него из ценного разве что Момо и PlayStation, ну правда, — Эйджиро отводит взгляд в сторону, закусывает щеку изнутри и задумчиво качает головой. После вновь смотрит на Кацуки, но теперь уже более сурово. Его голос звучит иначе, когда он говорит: — Если ты хочешь досадить Всемогущему, тебе лучше бы…       — Не перегибай палку, Эйдж. Мы не виделись десяток лет, а ты начинаешь все с наездов, — Кацуки обрывает чужую речь грубо и резко. Откинувшись плечом на дверной косяк, он тяжело вздыхает и цокает недовольно. Поднимает взгляд к потолку, в очередной раз цепляясь им за тонкую серую паутинку, сплетенную в одном из углов — она выглядит не к месту в этой ванной комнате, выложенной белым сияющим кафелем. Сколько бы раз он ни заходил сюда, ни разу так и не увидел паука, что ее сплёл. Возможно, его здесь уже давным-давно и не было. — Я приехал в Токио за Падпараджей. Вы меня схватили. С пару дней назад мне птички нашептали, что некий Деку меня ищет, вот я и решил проверить на всякий случай. Из всей вашей братии только в личном деле этого пацана не было никакой клички или прозвища. Я просто разведываю обстановку.       Вернув взгляд к глазам старого друга, Кацуки получает в ответ короткий, медленный кивок. Эйджиро не заставляет поклясться в правде собственных слов и не требует с него обещаний — этот миг возвращает Кацуки в далекое-далекое прошлое, где доверие меж ними было безгранично. Отступив назад, Кацуки переступает порог полностью, возвращается в свою камеру и неспешно идет к своей постели. Встречает его все то же перекрученное одеяло, подушка со следом его головы и стакан со все той же изумрудной трубочкой на тумбочке.       — Что за Падпараджа? — Эйджиро следует за ним, попутно прикрывая дверь в ванную. Кацуки не успевает даже попросить его. Стоит ему только замедлиться и отойти к стене, чтобы сесть подле неё на пол, как старый друг уже обгоняет его. Он подходит к его постели, подхватывает подушку и парой быстрых движений ее взбивает. Все такой же заботливый, как и раньше.       — Да так, очередной дорогущий камушек… Я ещё в США о нем услышал, пока сидел там, а тут такая возможность выпала. Целое везение, — опустившись нелепо и неловко на пол и уперевшись одной ногой в пол, он рассматривает широкую спину друга и с тоской мимолетно вспоминает об отжиманиях. У Киришимы мышцы спины сильные, ярко очерченные под тканью майки, и Кацуки остается лишь отвести взгляд прочь, чтобы не скукожиться от собственной зависти. Если он не распрощается с этим местом, то и месяца не пройдёт, как его тело превратиться в жалкое подобие куска мышц и растеряет всю свою мощь. Хватит ему и ноющих от тяжести кандалов запястий. Терять свою силу он не намерен.       — Да, я слышал о нем какое-то время назад. Хотел уточнить об одном и том же мы с тобой говорим, но… — Эйджиро укладывает его подушку назад, уже берётся за одеяло, но замирает. Он поворачивает голову к Кацуки так резко, что на секунду даже приходится испугаться не свернул ли Киришима себе шею этим движением. Его взгляд лишь добавляет волнения, буквально крича о том, что он вспомнил нечто жутко важное. Не проходит и нескольких секунд, как Киришима делится с ним мыслью: — Изуку рассказывал, что в последнее время очень многие повадились искать ее, но на самом деле Падпараджа — лишь обманка. Этого камня не существует, но в качестве наживки он очень хорош. Он ведь буквально… Блять, он ведь буквально так и сказал: «в качестве наживки»… Кацу, какого…?       — Даже так… — на секунду удивленно вскинув брови, Кацуки только медленно широко ухмыляется и прикрывает глаза. Обе его скованные руки покоятся на полу, и, в который уже раз за последние дни, ему жутко сильно не хватает сигарет. Хотя бы одну… Хотя бы половину… Курить хочется до зуда под кожей, а все, что остается — ждать да верить, что этот пацан решится к нему заявиться. Хотя, решится это слишком уж громко сказано. Он точно придёт, точно принесёт с собой сигареты и точно заставить его, Кацуки, рассказать какую-нибудь историю.       Наглый засранец.       — Изуку не такой, слушай, он… — голос Киришимы звучит ближе, и по шороху одежды Кацуки понимает, что старый друг усаживается рядом на пол. Его плечо коротким тёплым движением задевает плечо Кацуки, и тот не отстраняется. Наоборот, вздыхает, немного запрокидывает голову. Задумчиво пожевывает губу.       За последний десяток лет он так сильно привык быть один, что неожиданное присутствие старого, верного Эйджа ощущается немного неловко и неуютно. Кацуки все еще доверяет ему и никогда не забудет то прошлое, что их связывало, а все же раскрывать все свои карты и размышления не станет точно. До нынешнего момента ему казалось, что стороны лишь две — его и «геройская» — теперь же ощущается более явственно, что сторон больше. Как минимум три.       Его.       «Геройская».       И пацана.       За кого играет пацан, Кацуки не имеет ни малейшего понятия, но сильное сердце в груди нашептывает толчками и ударами: он не враг. Ох, этот пацан, с его сладкими губами и этими непростительными/непозволительными ключицами. Кацуки вылизал бы обе, оставил бы яркий след на сгибе шеи, укусил бы до крови, а после целовал бы до потери сознания… Где-нибудь там, в другой вселенной. Где-нибудь там, далеко-далеко, в другой жизни.       — Изуку может быть и не такой… А вот Деку… — он не столько разделяет этого пацана надвое или может предполагает у него личностное расслоение, сколько говорит о разных сторонах. И очевидном существовании той стороны, той части пацана, которая вряд ли кому-то знакома. Качнув головой, Кацуки приоткрывает один глаз и убеждается в мелкой, рассыпчатой догадке — Эйджиро смотрит на него почти не мигая, в ожидании пока Кацуки продолжит предложение, что начал. — Я плыл назад с Полночью, может ты ее помнишь… Она сказала, что меня ищут. Уже плюс-минус лет пять, под разными именами, через подставных всяких. Он искал меня все это время, и вы даже не заметили… Это пиздец, ты же понимаешь?       На имени Полночи взгляд Эйджиро мимолетно озаряется чем-то ярким, но эта искра тут же гаснет со следующими словами Кацуки. А все же это яркое, живое/животное озарение… Оно напоминает Кацуки о том парне, что спас его семь лет назад, вытащил из самого первого тюремного заключения. Процент героев тогда возрос слишком резко, а он, увлечённый своими первыми масштабными кражами, как-то и не заметил этого. И битва со Всемогущим, обзавёдшимся сильной командой, стала для него истинной неожиданностью, как и заключение в Токийской тюрьме. Его самое первое заключение. Именно благодаря Эйджу ему удалось тогда покинуть страну: он нашёл и корабль, и капитана, и даже оплатил путь в один конец, пока Кацуки разбирался с тюремными правилами и исполнял быстро придуманный план побега.       Не то чтобы Кацуки могли казнить тогда. Он был всего лишь вором, только-только набирающим известность, и его приговор заключался всего лишь в пожизненном заключении. Эйдж помог ему покинуть страну тогда, исполняя странный, только ему одному понятным долг, и он, возможно, искренне верил, что Кацуки поймёт намёк. Что Кацуки никогда не вернётся.       Что ж.       Кацуки уплыл в Англию, стырил там пару важных интересных вещичек, отсидел в Английской тюрьме почти год, ещё год попутешествовал по Европе и Азии… Удивленное лицо Эйджиро он запомнил на века: они столкнулись мимолётом два года спустя в Токио, на улице. Поговорить возможности не оказалось, а все равно увидеть старого друга и показаться самому — живым и здоровым — было жутко приятно.       К тому же у Эйджиро было такое смешное лицо. Всегда, когда Кацуки удавалось его удивить.       — С чего ты… С чего ты вообще взял, что это точно он? Подожди. Тут нужно подумать. Ты не можешь так просто обвинять его в чем-либо, если просто одно имя…! — Эйджиро взвивается за мгновение, и его взгляд подсвечивает все его тревоги и страх изнутри. Он стискивает ладони в кулаки, несколько раз сжимает их вновь и вновь. Кацуки не перебивает его, но Эйджиро остужает себя сам, так и недоговаривая предложения до конца. Они оба прекрасно понимают, что злодейский мир далеко не то место, где кто-то будет разбрасываться «геройскими» именами. И если имя Деку всплыло, это могло говорить лишь о том, что его репутацию стоило ставить под сомнение. И как «героя», и как честного в своих намерениях члена команды…       — Деку-Деку-Деку… Что же ты задумал, хмм? — задумчиво покачивая головой из стороны в сторону, он прикрывает глаза вновь. Вспоминает в деталях их полуночную встречу, но сколько не пытается, не может найти в этом пацане хоть единого намёка на человека, который хотел бы его убить. Тот выглядит больше игривым, ласковым котом, что заявился среди ночи разведать территорию, лапой потыкался, обнюхал немного и свалил. Таким он был для самого Кацуки, и пока у него не было желания раскрывать этот образ даже старому другу. Все-таки пацан был сыном Всемогущего, и тот мог с лёгкой руки пресечь все эти игры, которые вот-вот должны были развернуться во всей своей красе.       Все-таки пацан был сыном Всемогущего. А Кацуки было чертовски скучно.       — Если он убьёт тебя… Черт, Кацуки. Это будет очень дерьмово, если он убьёт тебя, чтобы доказать Всемогущему… Ой-й, блять, — Эйджиро трёт лицо ладонями и, похоже, он действительно чертовски сильно обеспокоен всей этой ситуацией. Кацуки косится на него краем глаза, тихо фыркает и лишь жмёт плечами. Он говорит легко и безмятежно не столь искренне, сколь пытаясь успокоить своего старого друга:       — Я позабочусь об этом, чувак. Не переживай так сильно. К тому же… Я не уверен, что этот пацан хочет меня убить, — Эйджиро отнимает ладони от лица и смотрит на него. Казалось бы, прошёл десяток лет, а он был все таким же добросердечным и крепким, как и раньше. И как и раньше доверял Кацуки безоговорочно. — Потому что если бы он хотел, меня бы здесь уже точно не было.       Киришима вздыхает, поджимает губы и кивает задумчиво. Он не торопится подниматься с места, похоже, решив задержаться подольше. А Кацуки больше ничего и не говорит. Но в груди ютится колючий интерес: навестит ли его этот пацан сегодня или нет?       И принесёт ли с собой сигареты?       Ведь если так, то ему придётся зайти в камеру и придется помочь Кацуки покурить.       Или может он снимет с него кандалы? Как абсурдно.

{8} 1:02 Ante Meridiem

      — Ну что же ты застыл, пацан? Проходи, располагайся, — его голос растекается внутри разума Изуку сладчайшей патокой. Тело мгновенно податливо покрывается мурашками под аккомпанемент этой жаркой интонации, что была создана точно-точно нарочно. Даже в кандалах, запертый на добрые два десятка метров — а то и больше — под землей GroundZero все еще оставался прекрасным игроком.       И его голос… Ох, его голос. Изуку неловко ведет плечами, пытаясь сбросить эти мурашки, но ошибиться нет ни единой возможности: этот голос знаменует реальное начало. Он, подобно свистку судьи, знаменует первые секунды их красивой игры. Изуку согласен проиграть. Изуку согласен быть обесчещен и унижен. Изуку согласен на все, ведь любой исход принесёт ему лишь победу. Так и никак иначе.       Тот исход, в котором он теряет GroundZero, Изуку даже не рассматривает.       — Я проверяю надежно ли заперта дверь, ты… — ему и хотелось бы подобрать какой-нибудь красочный, грубый эпитет, но ни единого не находится. Так и стоя у давно закрывшейся двери входа, Изуку никак не может сдвинуться с места. И никак не может наглядеться. GroundZero расположился на собственной постели, откинувшись спиной на стену и уложив кандалы себе на бёдра. Его глаза были закрыты ещё когда Изуку вошёл, но и те несколько минут спустя, что уже прошли, он их так и не раскрыл.       Он совершенно, блять, не боялся. Ничуть не боялся.       А Изуку пялился бессовестно и бесстыдно. Он впитывал все, что видел. И сильную шею, с мерно бьющейся ниткой пульса. И широкий разворот плеч, что не могла скрыть надетая на GroundZero футболка. Светлые, словно выжженные дерьмовым осветлителем волосы, находящиеся в вечном, сексуальном беспорядке, и эти губы… Губы самого дьявола, что растягиваются в широкой усмешке, стоит Изуку только подать голос и ответить. У него сердце замирает и срывается куда-то в желудок, перевариваясь в считанные секунды. И теперь он бессердечен. Он готов, кажется, на любое пошлое безумие, что только посмеет прийти ему сейчас в голову.       Его взгляд скользит ниже, к нагим ступням Мегазлодея — а все же эта кличка ему не подходит. Она больше высмеивает, чем выказывает уважение столь умному, столь задиристому персонажу, каковым является GroundZero. Или Кацуки… Когда-нибудь Изуку начнёт звать его по имени, но не раньше, чем узнает насколько порочен и сладок вкус собственной победы. Не раньше, чем GroundZero признаёт его и ему признаётся. Не раньше, чем вырвет себе сердце и безвозмездно отдаст его Изуку на поруки.       На меньшее Изуку не согласится. Не согласился бы и раньше, не согласится и сейчас, после стольких лет, стольких планов, провальных и не очень, и стольких мгновений ожидания.       — Сегодня без своей тетрадки, пацан? Что же так? Неужели уже нашёл ответы на все свои вопросы… — он раскрывает глаза медленно, осматривает Изуку легко и бессовестно, а после устремляет взгляд прямо ему в глаза. У Изуку во рту пересыхает. Он стискивает пальцы на кружке с водой, что принёс в замену пепельнице, и делает первый шаг. Всю свою силу ему приходится приложить, чтобы этот шаг выглядел твёрдо и уверенно, но коленки дрожат.       Ему хочется ворваться внутрь, отстегнуть эти дурные кандалы и забраться к GroundZero на бёдра. Ему хочется ощутить сильные, горячие и опасные — взрывоопасные — ладони на своих бёдрах по-настоящему. Ему больше не хочется заменять их бессмысленным, искусственным суррогатом в виде набедренной сумки для ножей.       — Человеческий мозг — удивительная вещь. Он способен запомнить тысячи разных вещей, по большей части бесполезных… — второй шаг дает легче, и ко входу в камеру Изуку почти что дефилирует. Пол под его стопами тёплый, словно крыша дома, нагревшаяся за день на солнце, и каждое прикосновение к нему, хоть и сквозь ткань носок, жутко приятно. — Мой же мозг идеален в своей способности запоминать. И мне не составит труда после переписать всю твою болтовню в свою тетрадь, GroundZero.       У стеклянной двери он замирает. Быстрым движением кончиков пальцев набирает двадцатизначный код и прикладывает ладонь к сканеру. Момо занята тем, чтобы обеспечить безопасность его повторному проникновению в это прекрасное место, и отвлекать ее совершенно не хочется. Хотя может ему просто хочется интимности? Возможно.       Второе свидание с GroundZero хочется провести лучше, чем первое.       — И Момо, конечно же, все будет записывать. Это нечестная игра, пацан. Или может мне лучше звать тебя… Деку? — GroundZero смотрит на него не отрываясь, пока Изуку проходит в его камеру и не закрывает за собой дверь. Где-то под потолком мерно шумит вентиляционная система. Ещё полчаса назад Изуку попросил Момо усилить тягу. Ох, он определенно собирался сегодня заслужить тройку-другую нудных лекций от Всемогущего. — В прошлый раз ты был таким нелепым и смущенным. Хорошая игра, пацан. Мое уважение.       GroundZero шутливо склоняет голову в несуществующем поклоне. Шляпу разве что не снимает, хотя и не смог бы — надетые на него кандалы ему этого не позволяют и не позволят, будь у него хоть сотня шляп. Они же защищают весь коттедж, все Токио, от этого Мегазлодея. Защищают ли правда? Сомнительно. Изуку все еще не знает тайны того, как же GroundZero снял их в тот раз, в ОАЭ. А значит в любой момент, хоть прямо сейчас, хоть через пару минут, он может оказаться в жуткой опасности.       Жутко сладкой опасности.       — Не ты здесь задаёшь вопросы, а я. Но да, Момо будет записывать все, что здесь происходит, — чем ближе Изуку подступает к чужой постели, тем более мягкими становятся его шаги. Словно большой дикий кот, он подкрадывается, осторожно и бесшумно. GroundZero не скрываясь разглядывает его. Каждую часть его тела он одаряет своим взглядом, в какое-то мгновение вдыхает глубже, от чего его ноздри раздуваются немного хищно. Изуку не знает, о чем тот думает в моменте, но он четко ощущает: ему только что сделали крайне изысканный комплимент.       — Как интересно… Покажешь после эту запись своему папочке, а, пацан? — Изуку замирает подле его постели. GroundZero, словно ждал именно его, расположился ближе к изголовью. И теперь в распоряжении Изуку целая половина койки. Он забирается на неё с ногами, усаживается лицом к GroundZero да ноги под себя подбирает. Между бёдрами ставит чашку с водой — на ее боку изображён Наруто. Абсурдно.       Сам факт того, что он пользуется этой кружкой — оскорбление для всего фанатского мира.       — А ты хочешь, чтобы я ее показал? — Изуку бросает колкий быстрый взгляд на мужчину, а после опускает глаза вниз. Он вытаскивает из переднего кармана толстовки пачку сигарет и зажигалку, укладывает их на постель рядом со своим коленом. Пока что ему нет нужды беспокоиться, что же столь жуткое случится, если GroundZero самостоятельно саботирует их встречи. Конечно, Кьёка полнится догадками и домыслами, как и Тсукуйоми, но все они прекрасно знают о его излюбленном хобби: вести злодейскую картотеку. И хотя этот момент часто забывается, а ещё чаще вызывает во Всемогущем жуткое неодобрение, даже если случится так, что папа обо всем узнает, Изуку сумеет наврать красиво да грамотно.       И сумеет найти своим действиям оправдания. Сотни оправданий, что прекрасно прикроют его собственный зад.       В то время как зад GroundZero выставлен на всеобщее обозрение ещё с момента, как он заявился. И хотя раньше Всемогущий был к нему снисходителен во многом, сейчас он вряд ли будет терпелив — особенно если дело коснётся его сына.       Ох, в этом случае Всемогущий даже раздумывать не станет. От GroundZero останутся ошмётки, призрак имени и воспоминания.       И тот это прекрасно понимает. Именно поэтому, возможно, щурится на один глаз, усмехается и шепчет лениво да влекуще:       — Туше, пацан. Один-один, — потянувшись вперёд, он садится ровнее, поводит плечами. Изуку до зуда интересно как давно он ждёт его и собирался ли вообще укладываться спать. Не то что бы завтра GroundZero ждало множество дел, но ведь сон — важнейшая составляющая здоровья организма. На свое здоровье этот дерзкий мужчина, видимо, решил махнуть рукой. Потому что когда Изуку вошёл, свет в помещении горел. GroundZero словно бы и не собирался спать вовсе. — А все же как ты возмужал за сутки… Больше никакого заикания и смущения, надо же. Куда же все это подевалось, а?       Изуку не поднимает взгляда. Он методично подхватывает пачку, раскрывает и достает сигарету. Закрыв пачку назад, откладывает ее в сторону. Картон упаковки под пальцами привычно приминается самую малость и еле заметно подрагивает. Это дрожат его руки, но Изуку игнорирует это с той же силой, с которой игнорирует последние слова GroundZero. Он ведь и правда не планировал столь быстро вскрывать добрую половину собственных карт, только вот Кьёка, эта тревожная девчонка, подпортила его планы своими волнениями. И сколь бы сильно ему ни хотелось растянуть эту игру на месяцы, промедления были нынче не к месту.       Через полторы недели GroundZero отправят в Токийскую тюрьму. И до этого момента Изуку нужно, как минимум, узнать ответ на свой главный вопрос и получить один хороший, качественный поцелуй. И это как минимум.       — Сегодня меня интересует твой второй побег из Токио, — подхватив зажигалку, Изуку прихватывает губами кончик сигареты и поджигает ее. Первая затяжка заставляет его чуть прикрыть глаза от довольства, но и секунды не проходит, как он распахивает их назад. Пока что у него нет привилегии расслабляться в обществе GeoundZero. Пока что ему нужно быть настороже.       Точнее, делать вид.       — Сегодня? — GroundZero вскидывает бровь с легким оттенком саркастичного презрения во взгляде, а после начинает смеяться. Он запрокидывает голову, поднимает лицо к потолку и его грудь сотрясается этим глубоким, искренним смехом. Изуку рассматривает его шею, борясь с желанием выдохнуть дым в его надменное смеющееся лицо. И, впрочем, он этого так и не делает. Удерживает себя, успокаивает одновременно и легкое раздражение, и возбуждение, что накрывает его мягкими, уютными волнами. Ему хочется коснуться горла мужчины кончиками пальцев, провести по кадыку, а после прижаться к нему губами… GroundZero опускает голову назад именно в тот миг, когда Изуку отводит взгляд, но его интонация все равно звучит так, словно он все прекрасно видел. И все прекрасно понял. — А ты наглый малый, да? Может быть я и упрятан тут получше ядра земли, но не забывайся. Мне не составит труда размозжить твою голову легким движением руки, — ему удается перехватить взгляд Изуку, но он не делает и единого лишнего движения. Как сидел, так и остается сидеть. Лишь голову на бок чуть склоняет, поблескивая угрожающим взглядом. А после говорит серьезно и неожиданно подхрипловато: — Правила здесь устанавливаю я, пацан.       — Не-а, — Изуку фыркает почти сразу и легким движением сбивает пепел с сигареты в кружку. Мелкая искра, соскользнувшая с кончика сигареты, шипит недовольно — соприкосновение с водой приказывает ей долго жить. На какое-то мгновение только что ему и вправду показалось, что он не знает этого мужчину, что тот вызывает лишь раздражение, но это ощущение было обманчиво. А перед ним все еще был GroundZero: кусачий, саркастичный и властный. И каждое его слово сейчас было нацелено лишь на то, чтобы разыскать хоть одну слабую точку, хоть одно больное местечко… Таких местечек у Изуку не было. Какая жалость. — Я спрашиваю историю, ты куришь и я сваливаю восвояси. Вот так мы делаем дела здесь, — затянувшись вновь, он с усмешкой выдыхает дым в сторону и смотрит на GroundZero. Чужой взгляд меняется на изучающий вновь. Кажется, ни единой секунды GroundZero не упускает, обдумывая и осмысливая происходящее. Его взгляд сканером проходится по лицу Изуку. И сколь бы сильно ни скребло в затылке желание спросить, что же GroundZero видит в нем, он продолжает: — Я прихожу снова, спрашиваю историю, ты куришь и я сваливаю восвояси. Снова. Так будет до тех пор, пока я не удовлетворю свое любопытство. После ты отправишься в тюрьму.       — Ха… Так уж в тюрьму, пацан? — он щурится на правый глаз, голову на бок склоняет ещё немного. А Изуку лишь опускает взгляд к импровизированной пепельнице. Он надеется, что это движение — побег, этот чертов побег — случается не быстро, а размеренно и спокойно, но короткий хмык GroundZero подсказывает ему, что он облажался. Изуку не тушуется так же, как старается не думать о GroundZero, увозимом в тюрьму — с усердием.       Новый бунт в Токийской тюрьме будет стоить ему ничуть не меньше уже случившегося, и сколь бы классным GroundZero ни был, Изуку отнюдь не готов вновь потратиться столь сильно. Потратиться, конечно, придётся, если и через полторы недели ему не удастся ничего добиться, но пока что ему определенно не хочется думать об этом.       Так же, как и об уезжающем GroundZero.       — Именно. Там тебе и место, — он поднимает спокойный взгляд назад, но рука с сигаретой, подносимая ко рту, вздрагивает. И GroundZero мгновенно растягивает губы в поистине блядской, наглой ухмылке. Он медленно садится ровнее, подаётся грудью вперёд. Его взгляд почти кусается, цепляя взгляд Изуку. Он шепчет:       — Какой паленый пиздеж, пацан… Папочка не учил тебя, что врать взрослым не хорошо?       — Нет. Но жизнь научила, что дерзким ворам можно прижечь глаз сигаретой, если они будут сильно выебываться, — Изуку подаётся вперёд тоже, оставляя меж их лицами приличное расстояние. Ради собственной сдержанности ли, ради сохранности своего лица ли, он не знает, но это определенно даётся ему с трудом. К GroundZero хочется оказаться ближе.       Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза, а после GroundZero отстраняется и с усмешкой шепчет «Ох, пацан» этой своей жаркой интонацией. Он откидывается назад на стену, прикрывает глаза и самую малость сдвигает руки в кандалах, что лежат на его бёдрах. Изуку взгляда не опускает, хотя и замечает это движение. Но взгляда не опускает. Как бы сильно ему этого ни хотелось.       GroundZero выжидает, пока Изуку не докурит. Возможно, нарочно, а может и случайно, однако, он начинает свой рассказ с присущей ему леностью, точностью и наглостью. Повествование начинается с того мига, как он сталкивается со Всемогущим далекие три с половиной года назад. Это дело о «новой великой краже» Изуку знает из документов и со слов папы, но он все равно жадно вслушивается в слова GroundZero. И ещё внимательнее всматривается в выражение его лица.       На словах о Всемогущем лицо мужчины приобретает странно смешливое, но мечтательное выражение. Изуку вглядывается в морщинки, собравшиеся у его глаз, в подвижные, тонкие губы и в усмешку, в которой они изгибаются. Никогда GroundZero не признаётся в этом, но в его рассказе Изуку чувствует глубокое, тайное уважение: ко Всемогущему, его работе и его ценностям. Даже в тот миг, когда мужчина принимается высмеивать привычные, любимые Всемогущим лекции — о, Изуку чувствует это на очень глубоком уровне — его мимика показывает больше, чем говорят слова.       Каждая новая встреча со Всемогущим приносит GroundZero искреннее, яркое удовольствие, какое можно получать только при встрече с человеком, которого уважаешь и которым восхищается. Именно то, какое сам Изуку получает в этом моменте.       —…и было неудивительно, что я взбесился, кинулся на него. А, пустое это… Он скрутил меня за секунду, как обычно, только в этот раз, второй раз, передал легавым. Больше никаких тебе суток напролет в доках в порту и тысяч часов нудных лекций твоего батеньки. Вот она, взрослость, ха, — почти выплюнув странно довольный, а все же злорадный смешок, GeoundZero цепляет взглядом глаза Изуку. Возможно, он видит там что-то чрезвычайно важное, может быть Изуку так только кажется, а все-таки его история быстрым невидимым движением комкается даже не начавшись, когда он говорит: — После меня ждала тюрьма, бунт, побег… Вот и вся история, — GroundZero поводит плечами, крутит головой, разминая шею. Он потратил на рассказ от силы минут десять. И Изуку в легком удивлении настолько засматривается на мужчину, что приходит к себя лишь когда GroundZero смотрит на него не мигая несколько секунд, а после подвигается немного ближе. Его голос звучит с лёгкой, подхрипловатой угрозой, когда он добавляет: — Гони курево.       Изуку вздрагивает. Его рука непроизвольно тянется к пачке, но, моргнув пару раз, он сам же себя останавливает. Самыми кончиками пальцев касается пачки с сигаретами, оглаживает край с вытесненной на нем маркой да коротко фыркает. GroundZero его провоцирует — нагло и прямо в лицо.       Засранец.       — Это не вся история. Я хочу услышать про бунт. Как ты сделал это? — та маска, что он примерил в прошлый раз, Изуку отнюдь не понравилась. Играть перевозбужденного, взбудораженного простачка-ботаника было отчасти приятно и минимальный порог возможного веселья был достигнут в процессе, но маска сидела криво. Изуку было почти физически некомфортно со всеми этими «Эмм» и «Ну», не говоря уже о детской склочности и преувеличенном возмущении. Новой ночью он пришёл и принёс с собой нечто поважнее курева или может оставленной в комнате тетради. Он принёс с собой новую маску. В этот раз он был сдержан, отчасти суров и уже в который раз эфемерно, лишь интонацией и словами, одергивал поводок GroundZero так, словно тот и правда был цепным псом на привязи.       Только вот GroundZero цепным не был так же, как и не был на привязи.       Он опустил голову. Вначале широко ухмыльнулся, пробормотал себе под нос что-то неразборчивое, а после качнул головой. Одна из прядей его выбеленных волос соскользнула ему на лоб. И Изуку совершил ошибку засмотревшись на неё. Потому что уже через мгновение GroundZero смотрел на него исподлобья в упор. И никакой возможности отвести взгляд не осталось вовсе. Кажется, мужчина хотел его сожрать.       И вряд ли в двусмысленном формате.       — Я все пытаюсь понять чего же ты хочешь… Чего же ты добиваешься… Я бы понял, если бы ты был конченным недоумком и приходил ко мне с таким вопросом, но ведь ты мелкий паршивый гений, так? — он не поднимает головы, лишь медленно поворачивает ее к Изуку. Выражение его лица выглядит неестественно, во взгляде мелькает искренняя злость. У Изуку по спине пробегается стайка мурашек. Они спешат вниз, подальше от этого опасного взгляда, что не несёт в себе милосердия. Его пальцы медленными, осторожными движениями приоткрывают пачку с сигаретами, но GroundZero этого даже не видит. Он смотрит лишь в глаза. И чем дольше он смотрит, тем сильнее Изуку вязнет во взгляде, что на него направлен.       GroundZero хочет его. GroundZero хочет его ударить, если быть точнее, но пусть так! Хватит и того факта, что Изуку ему уже не безразличен. Чувства есть, а с настройками их регулятора он с легкостью разберётся.       Наверное.       — Нет совершенно ничего сложного в том, чтобы разжечь анархию там, где она уже и так давно тлеет. Одного взять на слабо, другому пообещать свободу, третьему пригрозить, четвёртого заставить… Ну же, пацан, это проще простого, если есть мозги. Вопрос лишь в том, для чего тебе слышать то, что ты и так уже знаешь… — медленно подняв голову, он поднимает с бёдер кандалы и, уперевшись ими в постель, пересаживается к Изуку почти впритык. Тот сглатывает вязкую, тёплую слюну, буквально ощущая, как она скользит по стенке горла. Стоит только этому ощущению пропасть, как появляется совершенно иное — GroundZero кладет ему на бедро один из своих кандалов. Тот тяжелый, металлический и круглый, и Изуку может поклясться, что знает чуть ли не каждую его царапинку снаружи и внутри. Он изучил их оба вдоль и поперёк ещё тогда, пытаясь разгадать загадку освобождения GroundZero из ОАЭ. Теперь же GroundZero очевидно пытался запугать его и показать, кто здесь главный на самом деле. — Но отвечать на этот вопрос ты, конечно же, не станешь… Может, мне попробовать угадать…?       — Ох, время вышло! Какая жалость! — Изуку рывком закрывает пачку сигарет и прячет ее в переднем кармане толстовки. У него пылают скулы — это точно заметно — и, кажется, он бессовестно потек — не дай боги пятну проявиться и GroundZero это заметить, весь его план полетит к хуям. Если ещё мгновение назад ему казалось, что GroundZero хотел бы его ударить, сейчас Изуку ощущал много лучше его истинные намерения. Мужчина говорил подхрипловато и медленно, он двигался осторожно, неспешно и неумолимо… На самом деле он охотился. Он был заинтригован, заинтересован и он хотел знать правду.       Слишком резко ощутив себя чертовски открытым, Изуку еле не роняет из пальцев подхваченную зажигалку. У него на затылке волоски встают дыбом, и возбуждение прокатывается по телу. Если так и дальше пойдёт, он снимет с GroundZero кандалы собственноручно. Только бы этого не случилось, Изуку подрывается с места. Он скидывает с бедра один из кандалов, подхватывает кружку с водой и почти отпрыгивает прочь от чужой постели.       — Какого хера, пацан?! Мы так не договаривались! — GroundZero прищуривается, но недовольство в его голосе наигранное. Изуку отчетливо видит в его взгляде насмешку, легкую иронию и понимание: этот ублюдок раскрыл его, даже не прикладывая усилий. Он разворачивается и покидает камеру. Стеклянную дверь камеры за собой почти захлопывает и молча благодарит Момо за самоуправство: она открывает для него дверь, даже не дожидаясь требования. И это прекрасно, ведь Изуку больше не уверен, что помнит, как говорить. У него подгибаются колени, в паху пульсирует возбуждение и все его желания сходятся лишь в одном месте.       Когда он выносится из второй двери и захлопывает ее за собой с ноги, GroundZero вновь начинает смеяться. Как в прошлый раз: оглушительно громким смехом победителя. Изуку удается миновать лифт и добежать до лестницы. Только завернув за угол, он чуть не роняет кружку, пока ставит ее на пол, а после прижимается пылающим затылком к холодной стене. Его ладонь ныряет в штаны, и ему приходится прикусить ребро другой, чтобы сдержать надсадный стон.       — Деку-кун, твои сердечные показатели зашкаливают. Мне нужно позвать кого-нибудь из героев?       Момо отчитывается не вовремя и слишком насмешливо. Впервые в жизни Изуку хочется ее удалить.

{9} 10:37 Post Meridiem

      На его постели жутко неудобный матрас. Кацуки не лишает себя радости поныть об этом Момо уже на следующее утро после второго побега пацана из его камеры. Он сетует порядка минут десяти, — возможно, часов у него как не было, так и нет — выражает крайнюю степень недовольства и твердостью, и тонкостью своего матраса. Ещё его не устраивает подушка — она слишком мягкая и ее нужно постоянно взбивать. Взбивать ее Кацуки, естественно, нечем.       К тому же у него зудит бедро, левая лопатка, а ещё от него воняет похлеще, чем от мусорки. И он снова хочет в туалет. Сильно-сильно, и лучше бы ей позвать Эйджиро поскорее, иначе кому-то придётся убирать лужу ссанины, которую он с лёгкой руки организует посреди камеры.       Ему даже напрягаться для этого не придется.       Точнее, он расслабится — лучший сервис для лучших героев, ведь так оно работает?       Он терроризирует Момо в то злосчастное утро, ещё немного после обеда и на следующее утро тоже. Ему так и не удалось покурить, и следующая стадия, которая настигает Кацуки — поиск драки. Он старается очень и очень усердно. Каждый новый раз получает в ответ спокойное и механическое:       — Я передам ваши пожелания Всемогущему.       Эта женщина — она даже не существует, а он, похоже, сходит с ума уже — истинно издевается над ним. Не только выученными под копирку механическими ответами, но и их отсутствием. Стоит пацану во второй раз его покинуть, как Момо прекращает вести с ним диалог. Совсем и полностью.       Вначале Кацуки раздраженно расценивает это в качестве наказания от пацана. Он крутит эту мысль в голове под вечер нового дня, валяясь ногами кверху на постели и лениво перебирает пальцами ног в воздухе. Перетруженные приседаниями бедра немного ноют, как и настрадавшиеся запястья. Мысль в голове не укладывается. Пацан движется со скрипом и задержками, так, если бы он был палённой, заказанной на чёрном рынке голограммой — тут и там мелькают сбои, помехи и шумы.       Кацуки не понимает. И он почти счастлив в этом своем непонимании — Момо замолкает, превращаясь из интересного собеседника в обиженную бабенку, и мысли о пацане остаются тем единственным, что ещё способно его развлечь и занять. До нового прихода этого самого пацана, конечно же.       Словно желая проверить его выдержку или какие-то свои рычаги давления, пацан не приходит ни новым вечером, ни следующим. Свет в его камере гаснет сам, буквально вынуждая отойти ко сну — Кацуки в эти моменты ощущает себя попугаем, на чью клетку набрасывают одеяло.       Единственной разницей между ним и дурной птицей остается желание заорать да посильнее.       Он сдерживается и держит лицо. Пацан вряд ли понимает это, уж точно вряд ли, но его поведение попахивает знатными суицидальными замашками. Вначале он заявляется, что-то требует, получает это, а после сбегает… И хуй бы с ним, Кацуки соглашается сам с собой спустить ему это с рук, — за красивые глаза и, возможно, сладкий рот — но то, с какой наглостью пацан оставляет его без сигарет, истинное самоубийство. Такое он не простил бы и родному отцу.       На третью ночь — чисто гипотетическую, у него все еще нет этих ебанных часов — без гостей он остается сидеть на полу у стены и после того, как свет в камере гаснет. Лениво почесывая пятку большим пальцем другой ноги, Кацуки насвистывает легкую, тюремную мелодию. Мысли в его голове перекатываются с боку на бок. Каждая новая попытка выбрать какую-то стратегию для пацана, что он испробовал за последние дни, не венчается никаким успехом, и он решает собрать все, уже придуманное, воедино. Картинка получается кривее Квазимодо.       Кривее и не утешительнее.       Пацан прячет что-то. Что-то крайне внушительное и важное. Это что-то вряд ли материально — если бы у него было что продавать, он прекрасно справился бы с этим и без Кацуки. А раз это не материальное… Что ж, это может быть что угодно.       Начиная искрометным желанием заслужить любовь папочки — чего бы Момо там ни пыталась ему наплести своим механическим голоском, — и заканчивая банальным желанием понаблюдать, как Кацуки сходит с ума взаперти. Кто знает насколько сильная у этого мальца профессиональная деформация. Может он уже давным-давно латентным маньяком заделался, а дед этого все еще не заметил.       Последняя мысль Кацуки знатно веселит. Он даже смеется негромко, с интересом прокручивая в голове воспоминания их с пацаном последней встречи. Тому так и не удалось притвориться безучастным и хоть немного грозным — если он, конечно, пытался — и Кацуки было интересно до чесотки, что он придумает в новое свое пришествие.       — Что ж ты задумал-то, а, пацан… Что ж ты… — со вздохом Кацуки уже тянется перекатиться на бок и подняться на ноги, но неожиданно слышит отдаленный звоночек приехавшего на этаж лифта. Он замирает весь, подбирается. Медленно-медленно, почти незаметно в камере светлеет — лампы, встроенные в стыки стен загораются по периметру комнаты импровизированным ночником. Даже не задумываясь слишком долго, Кацуки принимает решение остаться на месте.       — К вам гости, — Момо впервые за последние дни заговаривает с ним сама, и Кацуки ухмыляется. Какой банальный ход, однако. Вначале пацан вынуждает его ждать несколько дней, после обманным маневром выключает свет, лишая надежды на свой приход в очередной раз, а следом все-таки заявляется. Это, наверное, должно бы немного качнуть Кацуки на эмоциях разочарования и радости, но его совсем не качает.       Ему просто скучно. И только.       В этот раз дверь открывается не резко и не тяжело. Пацан открывает ее со спокойствием уровня Будды: у него в руках вновь кружка. На кружке вновь изображён Наруто. Если пацан и правда выискивал его по всему свету четыре года кряду, то Кацуки может примерно предположить у кого он научился быть таким настойчивым. Эти геройские франшизы только все портят.       — Так-так, что же ты принёс мне в этот раз, пацан? Ты все еще торчишь мне сигарету, знаешь ли. Это жутко невежливо, — ухмыльнувшись во весь рот и без стеснения показав клычки, Кацуки успевает поймать быстрый равнодушный взгляд пацана. После тот отворачивается, чтобы закрыть за собой дверь. На мгновение у Кацуки мелькает быстрая догадка, но он мысленно похлопывает себя по плечу, предлагая самую малость остыть.       Даже если пацан и выбрал игнорировать все его подначки сегодня, у него все равно ничего не получится. Уж Кацуки об этом позаботится.       На свою болтовню ответа Кацуки не получает, и все что ему остается — следить и всматриваться. Сегодня пацан в черных джоггерах и серой футболке. Его образ навевает на Кацуки воспоминания о мощных тюремщиках, их опасности и этой угрожающей медлительности. И так сложно понять: нравится ему этот образ или нет. Пацан выглядит стойко, но вряд ли угрожающе — Кацуки не чувствует от него и единой капли угрозы даже в этом образе. Возможно, он и быстр, и силён, и стрелять умеет, но в эту, третью встречу Кацуки окончательно усаживается на выстроившемся фундаменте: дитятко Всемогущего не хочет его убивать и вредить ему не станет.       Возможно, важную роль здесь играет его босоногость. Тонкие, сильные щиколотки, аккуратно подрезанные ногти на пальцах и ступни… Кацуки точно не отказался бы поцеловать их, были бы они в другом месте и времени, в другой вселенной. Сейчас же пацан вновь набирает код, прикладывает ладонь к сканеру, а после проходит в его камеру. Он очень сосредоточен на каждом своем действии, на каждом своем движении. Похоже, контроль даётся ему непросто, но Кацуки с удовольствием апробирует эту теорию. Применит все навыки дедукции, статистику, манипуляции. Пацану придётся ответить за ту скуку, что Кацуки пришлось выдерживать последние дни.       Даже Эйдж, его прекрасный, эмпатичный Эйдж, стал молчуном в последние пару дней. Он больше не оставался с ним поболтать, был задумчив и хмурен. И Кацуки понятия не имел, что у них там случилось, наверху, но ему было интересно настолько же, насколько голодно: сегодня его даже не покормили второй обещанный раз, ублюдки.       — Сегодня я хочу услышать историю про твой третий побег из Токийской тюрьмы. Желательно коротко и по делу. У меня ещё уйма дел, — подойдя к его постели, пацан подхватывает его подушку и бросает ее в полуметре перед Кацуки. А после усаживается сверху, негодник. Это проявление власти ему отнюдь не идёт, и судя по хмурой морщинке, что залегает меж его бровей, пацан и сам валится в сомнения. Кацуки не прячет медленной усмешки, что изгибает его губы, а после откидывается затылком на стену. Он открывает горло издеваясь, нарочно и ради игры. Говорит, упрямо растягивая слова:       — Сначала сигарета, малец. Мы условились, договорились, а ты так бестактно поступил… Ужасно, просто ужасно. Оставить бедного, беспомощного меня без единой нотки никотина, — рассматривая пацана, устраивающегося напротив, Кацуки замечает, как он контролирует место, в которое направляет свой взгляд. Его глаза двигаются медленно, пока он вытаскивает сигареты и зажигалку. Сегодня он вновь без тетрадки, и Кацуки хочет, очень хочет пустить саркастичную шутку на этот счёт, но говорит другое: — Это какой-то новый способ пыток? Папочка научил?       — Сначала ты покуришь, как мы и договаривались. После — история, — он не поднимает на него глаз, окаменевший весь, напряженный. И все еще не выглядит угрожающим. Кацуки закусывает щёку изнутри, только бы остановить себя. Ему хочется подать вперёд, повалить его на пол, поймать в свои кандалы и поцеловать. Монохромно-чёрные оттенки одежды, эти тренировочные джоггеры — это все в моменте, прямо сейчас, словно делает пацана ещё более уязвимым. Ему некомфортно в этом образе. И Кацуки ощущает, как наяву: он хотел бы знать, как пацан ведёт себя, когда ему комфортно.       Как он двигается. Что говорит. Как дышит, как смеется. Какие эмоции мелькают на его лице и как он смотрит. Без этих образов, без всей этой показной шелухи — Кацуки хочет увидеть его сердце. Даже если ему случайно придётся разворошить пацану грудину. Всемогущему это вряд ли понравится, но мир жесток, Кацуки и самому в этой жизни мало что нравится.       — А после я покурю вновь. Верно?       Пацан замирает, пока откладывает пачку в сторону, и медленно-медленно кивает. Ему придётся поднять на Кацуки глаза, и тот ждёт этого момента с нетерпением дикого зверя. Хочется поторопить мальца и одновременно растянуть этот сладкий момент. Хочется насладиться.       — Без резких движений. Откусишь мне пальцы, я продырявлю твою голову, — его голос звучит статично и безэмоционально. Кацуки чувствует в паху легкое, чуть возбужденное восхищение: пацан так хорошо держится, а после поднимает на него глаза и ломается. Слишком резко моргает, уголок его губ дергается и вздрагивает рука. Нет-нет, у него не получится. Конечно-конечно, пусть попробует, пусть постарается, но у него же нихуя не получится. Маленький…       Он достает из пачки сигарету не глядя и протягивает ее Кацуки, держа там, где кончается фильтр и начинается табак. И Кацуки прихватывает кончик фильтра губами. Он нарочно делает это так, чтобы коснуться этих тонких, прелестных пальцев — у пацана вздрагивает коротко правая нога. Ее верно сводит судорогой, ох, какая случайность. Внутри Кацуки медленно закипает саркастичность и голод. Он буквально ставит себе целью: заставить пацана покраснеть.       — Только волосы мне не подожги. Солома быстро горит, — кое-как кинув новую колкость с сигаретой в губах, он с интересом ждёт ответа, но не получает его. Пацан поджимает губы. Его сладкие-сладкие губы. Были бы они в другой вселенной, только кажется и не придётся. Раз пацан так на него реагирует, возможно, он хотел бы…       Подавив желание дернуть головой и отогнать дурную мысль, Кацуки дожидается пока ему подожгут сигарету и затягивается. А после выпускает дым носом. Он смотрит на пацана в упор — похоже, уже стоит бы звать его по имени, а — и натыкается на пустой, непроницаемый взгляд. Его смешит это глубоко внутри, ведь тело мальца честнее. Кацуки видит, как форма его щеки чуть меняется, похоже, он закусывает ее изнутри.       И это даёт ему легкое право додумать составленную мысль до конца. Возможно, этот мелкий, невоспитанный, восхитительно наглый пацан просто хочет с ним потрахаться. Банально и глупо, но Кацуки был бы полнейшим кретином, если бы отрицал свою почти дьявольскую привлекательность. И ему даже не нужны были для этого тысячи подтверждений.       Хватает и одного: пока Кацуки курит, касается губами кончиков пальцев пацана, что держит ему сигарету, и выдыхает дым, красуясь, Изуку напротив буквально изводится. То взгляд отведёт, то голову отвернёт, то на подушке заерзает, то плечом поведёт — Кацуки дал бы кисть на отсечение, что он весь вскипает изнутри, жаль обе в кандалы скованы. Вот незадача.       — Твой третий побег, — не дав ему сделать последнюю затяжку, пацан тушит бычок в кружке и переплетает руки на груди. Даже спину выпрямляет — стойкий. Кацуки лениво, расслабленно подтягивает ближе одну ногу и покатывает шары кандалов по полу. Туда-назад, туда-назад. Он медлит, выстраивая историю своего рассказа достаточно пикантно для слушателя. Пацан подгоняет: — Не испытывай мое терпение.       — Терпение? Удивительно какие слова ты знаешь, нетерпеливый девственник, — грязно ухмыльнувшись, Кацуки щёлкает кончиком языка по небу. И снова выстрел в холостую: пацан даже бровью не ведёт, смотрит как смотрел, не отвечает. Только пальцы его впиваются в предплечье чуть крепче. Самодовольно подмигнув, Кацуки начинает: — Третий побег был самым интересным из всех. Токийские копы жутко бесполезные существа. Как и «герои», впрочем, но это ты и сам знаешь, ха. В мое третье пребывание в Токийской тюрьме к моей камере в охрану приставили молоденького стажера. На ночную смену, конечно, как же ещё. Не знаю уж, чем они думали, задницей разве что, но паренёк был заинтересован во мне. Это было видно невооруженным взглядом.       Кацуки ухмыляется, склоняет голову к плечу. Перекатываемые им по полу шары кандалов издают чуть раздражающий, шершавый звук, но ему совершенно не сложно потерпеть его. Пацану, видимо, тоже. Он полностью игнорирует очередные подначки, не откликается на звуковое сопровождение, только продолжает покусывать щеку изнутри.       Кацуки выдерживает небольшую паузу, и за неё успевает осознать, что, фраза, уже лёгшая на язык, максимально неуместна и вряд ли сможет перевернуть игру в его пользу. Уже собираясь рассказать историю о том, как воспользовался чужими чувствами и предал помешанного на нем идиота, он чуть дергает плечом. Первая фраза слетает с языка, он сглатывает ее и выбирает другую. Уж лучше он подаст эту историю горячо и сексуально. Конечно, пацан не глуп, сам поймёт остальное, не произнесённое, но акцент всегда играет ключевую роль.       — Он продержался три месяца. Ходил вокруг да около, учился отводить глазок камеры в сторону и выключать прослушку. После приносил всякие сладости, сигареты… Он восхитительно целовался, знаешь. И так чудно, сладко постанывал, когда я покусывал его за кадык, — полуприкрыв глаза, почти мечтательно, Кацуки лишь притворяется, что устремляется в свои воспоминания. На самом деле он весь и полностью здесь, в моменте. Следит голодно за пацаном, а тот лишь бледнеет. Кажется, он перестаёт даже дышать от напряжения. Те усилия, что он прикладывает, поистине вызывают уважение. Даже у Кацуки. Нарочно облизнувшись, он продолжает: — Ещё он просто восхитительно отсасывал. Не то что он глубоко брал, но умел так втягивать щеки, создавая этот ебучий вакуум и тесноту, ох, ты бы…       — Меня не интересует твоя личная жизнь. Меня интересует побег, — пацан прерывает его, но кончики ушей у него все-таки вспыхивают. Если бы Кацуки мог поднять руки и показать, что сдаётся, он так бы и сделал, да только запястья ноют с каждым днём все сильнее. То ещё злоебучее неудобство. — Говори по делу.       — По делу, так по делу… В последний месяц в тюрьме мне удалось убедить его в том, что мы обязаны сбежать оттуда вместе и навсегда. А после он просто вывел меня. Все ключи предоставил, перчатки снял, про посты охраны рассказал, — усевшись чуть удобнее на затёкшей заднице, Кацуки качает головой, растягивая шею, а после щурит один глаз. Раз уж ему нельзя поиграться с чужим возбуждением, он поступит иначе. И подкинет пацану немного мыслей для переваривания. — Когда я взорвал часть тюрьмы нахуй, он был очень удивлён. Надеялся, наверное, что спасу его или типа того. Я просто свалил, ха. Кажется, его иллюзии обо мне разбились вдребезги. Не люблю, когда наивные, влюблённые идиоты недооценивают меня и ищут во мне то, чего нет. «Геройщину» или доброту какую… Уродство это.       Пацан смотрит на него не моргая. И Кацуки ждет. Ждет ответа, истерики. Он ждёт, когда же этот образ расколется под его надменными, циничными словами. Он ждет, когда осколки разлетятся в стороны, когда же, ну когда же малец вскинется, бросится на него с кулаками. Он ведь «герой», так, он будет защищать справедливость до конца. Как учил Всемогущий.       Коротко хмыкнув, пацан тянется к пачке и достает новую сигарету. Он ничего не отвечает и выражение его лица не меняется. А Кацуки все ждет и ждет, и не дожидается. Хватает губами протянутую сигарету, затягивается, когда ему ее поджигают. Его запал, искрометный и саркастичный, тает сам собой, что снег под палящим солнцем. И он словно бы вновь, в который раз убеждается — с пацаном что-то не так. Либо Всемогущий плохо старался, либо не старался вообще, но ему в ответ не прилетает ни оскорбление, ни длинная «геройская» тирада.       Он курит вторую в тишине. Уже не красуется, как раньше, а только всматривается — цепко, внимательно. Пацан держит серьезную мину. Даже дергаться перестает, замерший весь. И Кацуки вновь топнет в большом вопросе без ответа.       Чего же эта мелочь от него хочет? Чего же, блять, ну?!       Кацуки остается только гадать. Этот малец его интригует в лучших традициях хороших книжных авторов. Даже Падпараджа и вся связанная с ней злость отходят на второй план — он разберётся с этим позже. Волноваться об упущенных деньгах не приходится. И весь полученный Кацуки ущерб с каждым новым приходом пацана словно бы окупается. Вновь, и вновь, и вновь.       — У тебя жутко соблазнительный рот, тебе когда-нибудь говорили об этом? Я бы с удовольствием его… — выдохнув дым, Кацуки вновь позволяет себе слишком много. С ухмылкой, усмешкой и ожиданием. Пацан дергается всем телом, резким движением швыряет ополовиненную сигарету в кружку, а после подрывается на ноги.       — На сегодня мы закончили, — он нагибается, подхватывает пачку и зажигалку, а после направляется к выходу. Подушки на место не убирает — видимо, спать Кацуки сегодня на полу. Прелестно. Поистине прелестно то, как пацан удерживает себя от того, чтобы побежать, от того, чтобы толкнуть стеклянную дверь камеры и захлопнуть ее за собой. Его напряженные руки делают ему медвежью услугу, прикрывая ее спокойно, но Кацуки все прекрасно видит. Он просто знает куда смотреть.       — Эта строгость и напряженность тебе не идёт, пацан. Меняй, — пацан уже у входной двери, когда Кацуки позволяет себе раскрыть один из своих козырей и уличает его. Он замирает, уже держась за дверную ручку. И отвечает на козырь Кацуки своим, слишком большой масти:       — Как и тебе не идут эти кандалы. Но ты, как я вижу, совершенно ничего не собираешься с ними делать, — пацан даже не оборачивается, а Кацуки замирает чуть удивленный. Его глаза пораженно распахиваются, в голове отчего-то мелькают те слова Эйджа: пацан что-то сделал с его кандалами, изменил коды. И картинка складывается словно сама, без его участия. Весь пацан — лис и игрок. Он искал его все эти годы, устроил этот подлог с Падпараджей, — Кацуки все еще мелко злился, но приоритеты на данный момент изворотливо быстро сменились — а теперь навещал его, точно без ведома Всемогущего, и игрался. Ох, он точно игрался, выспрашивал что-то, что знал и так. И он ждал.       Вот оно: пацан дал ему задачу и просто ждет, когда Кацуки с ней разберётся.       Негодник.       — Момо, детка, ответь-ка мне на вопросик один… — не дожидаясь даже, когда пацан выйдет за дверь, Кацуки рассматривает его спину и широко скалится. Его сердце ускоряет свой ритм, в напряженном, предчувствующем ожидании. Он говорит четко и медленно: — Мои нынешние кандалы были переделаны кем-либо? Был ли изменён код системы? Сменились ли протоколы защиты?       — К вашему сведению, это целых три вопроса, — если бы Момо существовала в реальности, она бы сморщила носик точно. Ее интонация прекрасно показывает ее легкое недовольство. И Кацуки взволнованно замирает: если она не ответит, ему будет сложнее. Если пацан запретил ей отвечать, то… — Однако, я с легкостью могу на них ответить. Нет. Средство защиты на ваших руках после отправки в Токио героями ОАЭ не было подвергнуто ни единому изменению.       — Спасибо, детка, — он прикрывает глаза на моменте, когда за пацаном закрывается дверь.       Металлический грохот, мелкий скрежет замков, въезжающих в пазы: этот звук неожиданно веселит его, потому что он абсурден теперь. Ни эти кандалы, ни метры подземного пространства, ни замки и толстые бронированные двери — ничто все это время его не сдерживало. Была лишь грамотно спланированная операция. Хороший, тщательный план настоящей кражи. Он и сам такие продумывал постоянно, и вот теперь судьба повернулась к нему с удивительной стороны: его украли, а он и не заметил. Смешно.       — Что ж, ты хочешь поиграть в эту игру… Ну давай поиграем, honey, — по языку проскальзывает чуть хриплое и опасное, английское, и Кацуки медленно, глубоко вдыхает. Все, что нужно, чтобы взломать эти кандалы у него есть.       У него есть ключ.