В тени Фудзиямы не прогляди тигра

{14} 4:32 Post Meridiem

      — Тошинори-сан, может вам пойти поспать? Вы выглядите устало…       Черкнув новую легкую линию графитовым наконечником карандаша в собственном блокноте, Изуку безымоционально хмыкает и только морщит нос недовольно. Линия выходит кривой, вынуждая его подхватить ловкими пальцами свежий, лишь четыре дня назад купленный ластик, но уже не требует от него и единой попытки вспомнить, как давно он вообще брал в руки карандаш, или кисть, или даже ручку, чтобы нарисовать что-либо. Этого Изуку не помнит вовсе. Об этом Изуку не задумывается.       Обо всем остальном? Тем более. Каччан оказывается пронырливым, необычайным засранцем, что не должно бы удивлять его вовсе и, впрочем, не удивляет. Он весь и вся его жизнь, с которой Изуку лишь знакомится заново последние недели, развеивает его скуку по ветру, не оставляя ей и единой возможности, чтобы вернуться. А у Каччана оказывается удивительно уютный, небольшой домик на самом краю Эдогавы, на границе с Тибой, и Изуку пару раз даже порывается сказать ему о том, что Каччан увёз его на самый край мира, но так и не говорит.       Весь их мир — сраный эллипс, не имеющий ни конца, ни края. В самом центре его высится Фудзияма, и его ничуть не родной отец крутится вокруг неё уже недели кряду, но не находит и единой возможности его разыскать. Изуку наблюдает. Не ждёт чего-то сверхъестественного, оставляя за собой следом в коттедже лишь единую, обрывающуюся в собственном начале запись — он устремляется по коридору прочь, повинуясь слову Всемогущего, но бежит совершенно не в собственную башню.       Он бежит вниз, в камеру Каччана.       А отец рассылает геройские патрули тут же и поднимает на уши буквально всю Японию. Ещё он рассылает ориентировки, он сторожит все те шесть экранов, что Изуку оставил в геройской гостиной — даже если бы захотел, не смог бы забрать их с собой. Впрочем, и не хотел. Ему было достаточно массивного, тяжелого ноутбука с единственной установленной на нем программой Момо.       Отцу было достаточно лишь его возвращения.       Жаль только в нынешнем мире лишь Изуку остался тем, кто получал то, чего хотел. Лишь Изуку и сраный, блядский Шигараки — после того, как они с Каччаном сбежали, после того, как вся злодейская шайка их побег обнаружила, они отступили и скрылись. Ранили Денки, — суки, гребанные, блядские суки, — вырубили Ибару — уроды, мудаковатые огрызки общества, — и бросили себе за спину да прямо в лицо Всемогущему: когда найдут GroundZero, то самого Изуку запытают до смерти вместе с ним.       И, пожалуй, все было не так плохо, верно? Они не разрушили геройский коттедж, разве что стены цокольного этажа припеклись немного взрывом, подпортилась нарисованная Кьёкой на стене улыбка Луффи, а еще они не тронули его башню. Денки уже две недели как пришёл в себя, Ибара тоже была в порядке. Отец волновался, конечно, но Изуку его волнение было что нитроглицерин для кандалов Каччана — оно разве что навевало какую-то дрянную, излишнюю скуку.       Пробиваться на какой-то передний фон его эмоций ей, конечно, не удавалось. Там, прямо перед ним, горели глаза Каччана, а еще горело его собственное, ни единожды не высказанное, полное ярости слово — суки. Гребанные, сраные ублюдки, что возомнили себя неубиваемыми.       Если бы Изуку попытался произнести вслух, как сильно ненавидел их, он смог бы разве что зарычать.       — Я хочу дождаться вестей от Тодороки-куна, дорогая. Он сказал утром, что у него появилась какая-то зацепка. Кажется, они нашли дом Бакугоу.       Каччану его рык, наверное, понравился бы. Может и нет, но Изуку было на это глубинно плевать. Прямо сейчас перед ним был лист блокнота, а на листе том был портрет — Изуку старательно вырисовывал его уже три часа подряд, с момента, как Каччан вновь ушел куда-то по своим неизвестным важным делам, а до этого ещё дни и недели даже. Портрет удавался на удивление хорошо, пускай даже Изуку не помнил, когда в последний раз брал в руки карандаш, а Каччан добавлял собственной фигуре какой-то нахрен не сдавшейся таинственности. Каждый раз, возвращаясь со своих важных, неизвестных дел, приносил еду из магазинчика в двух улицах на юг. Иногда приносил презервативы, если те заканчивались, или сладости. Сегодня должен был принести краску для волос.       Осень уже вступала в свои права и собственными шагами устанавливала правила, которые Изуку не нравились так же, как волнение Всемогущего, так же, как злодейское вторжение в его дом, так же, как это неспешное переваривание собственной свободы — теперь она принадлежала ему безраздельно. Он просыпался утрами, целовался с Каччаном сонно. Тому это не нравилось вовсе, он был чрезвычайным засоней и терпеть не мог, когда Изуку будил его. Но всегда одобрительно опускал ладонь ему на затылок, когда Изуку вместо новых поцелуев брал у него в рот.       Ему нравилось особенно в утренней тиши окраины Эдогавы слушать, как у Каччана громко и душно стучит сердце, как он матерится себе под нос, как пытается не стонать… Каждый раз все равно сдаётся — стонет. А Изуку будит его, выбивая себе его благосклонность так, как хочется ему самому. Каччан не сопротивляется. В быту он вообще оказывается чрезвычайно покладистым и спокойным. Быть может, влияют родные стены, — Изуку бы тут, конечно, камер с десяток установил, Момо встроил в систему жизнедеятельности дома, чтоб безопаснее было, а еще выкопал подземный этаж и установил в нем всю свою технику, — но даже если так, они совершенно не лишают Каччана этой кусачей, опасной хищности.       Он никогда не кусает. Ни он сам, ни эта его хищность, за которой Изуку так нравится наблюдать временами, когда он отвлекается от собственного гнева или от мыслей о том, что ему делать со всей свободой, что у него есть теперь. Не то чтобы он сильно жаждет делать с ней что-то. Тоска по дому все не появляется ему на глаза, бесконечные тяжелые вздохи Всемогущего, звучащие из динамиков его ноутбука, вызывают лишь легкое, назойливое раздражение.       Вместо радио они слушают, что происходит в коттедже. Каччану такой расклад нравится явно даже побольше, чем самому Изуку — он жутко веселится каждый раз, когда Киришима сцепляется с Ибарой. Изуку понимает. Но не веселится. Лишь слушает, слушает, слушает и ждёт, как много времени этим жутко умным, взрослым и, конечно же, ничуть не слабым героям потребуется, чтобы понять банальную истину: он не перепутал верх с низом и не спустился на второй подземный этаж случайно.       Он не думал о том, что там, глубже под землей, а не в собственной башне, ему будет безопаснее.       И Каччан ничем ему не угрожал, не манипулировал им, а еще не связывался ни с кем из своих злодеев, чтобы те напали на коттедж.       Этих своих злодеев у Каччана даже и не было — он был одиночкой и Изуку знал о нем это ещё задолго даже до подрыва той тюрьмы в ОАЭ. Но и эта идея, абсурдная, нелогичная и крайне тупая, уже была высказана в пространстве геройской гостиной с пару недель назад. Высказал ее, конечно же, Денки, и Изуку мог бы сказать, что хорошо к нему относился, только Денки до отвратительного не разбирался в людях.       Как по его мнению Каччан мог бы выжить, если бы имел подле себя злодеев? Им чрезвычайно нельзя было доверять.       — Думаю, сейчас подходящий момент напомнить вам, Изуку-кун, о важности родственных связей. Согласно научным статьям поддержание родственных связей играет большую роль в существовании каждого человеческого индивида, — Момо подает собственный механический голос, беря себе слово в момент той паузы, что Кьёка заполнят тяжелым, трудным вздохом. Изуку только морщится ей в ответ, бросает быстрый взгляд в сторону чемодана с ноутбуком, что стоит на обеденном столе. От него в форточку окна тянется толстый чёрный кабель — он пересекает небольшой пустой двор за домом и тащится до самой электростанции, находящейся в двух улицах на юго-восток. Электростанция, конечно, мелкая, не вровень АЭС Токай, но вырабатываемого ею электричества хватает, чтобы держать заряд ноутбука на оптимальных значениях работоспособности. Момо говорит: — Любой человек нуждается в поддержке и духовной близости с другими людьми, Изуку-кун. Согласно прочитанным мной статьям.       Изуку морщится презрительно. Его тело тянется назад, лопатки касаются кухонного фартука — у Каччана в доме он оранжевый. А фурнитура кухонных шкафов чёрная. Со стороны выглядит вкусно, ярко и нагло, но вместо того, чтобы смотреть, Изуку закрывает глаза. Ленивым, раздражённым движением босой пятки почёсывает щиколотку другой ноги. Выходит так себе, почти без ощутимого результата, потому что домашние штаны Каччана ему велики и явно издеваются длиной собственных штанин над его зачесавшейся щиколоткой. А на языке уже крутится пара-тройка озлобленных слов в сторону Момо — Изуку отмалчивает их и проглатывает. Возвращает стопу на поверхность кухонной столешницы. Он сидит на ней последние часа три, пожалуй, и не ожидает вовсе, что пришествие Каччана сгонит его прочь.       За последние недели Изуку уже чувствует себя привыкшим к этому удивительному, вкусному и ничуть не скучному — Каччану чрезвычайно похуй, где он сидит, куда ставит чемодан с Момо и забирается ли на столешницу с ногами. А Изуку даже не приходится оправдываться, как приходилось постоянно до своего отъезда из коттеджа. Тогда, правда, он говорил, что спал последние сутки, пряча от Всемогущего очередную свою отлучку к Очако. Сейчас сказал бы, что именно здесь естественный свет был самым лучшим во всем доме Каччана — это даже не было бы ложью, к слову. За его правым плечом находилось широкое кухонное окно и вокруг него не было ни штор, ни гардин, ни любой другой чепухи, которую так любили навешивать на окна всякие хозяйки в дорамах.       Вокруг Каччана чепухи вообще не было.       — Тошинори-сан, вы… Вы не думали о том, что он мог уехать по собственному желанию?       Прокрутив карандаш в пальцах, Изуку не открывает глаз и не смотрит на экран ноутбука, игнорируя вовсе уже который час кряду выведенную полноэкранную картинку переживаний Всемогущего. Эта картинка вместе с бесчисленными, постоянными увещеваниями Момо сопровождает его с момента отъезда, а Изуку все так и продолжает звать этот побег отъездом в собственной голове. Собирается ли он возвращаться?       Чего ради?       Если бы он спросил об этом у Момо, она бы ему ответила что-то о статьях, о химии человеческого мозга и о потребности в стайности, в единстве. Одни лишь размышления об этом навевали скуку. Идея с возвращением — тоже. В том доме, его доме, у него было четкое и понятное место, которое успело осточертеть ему ещё задолго до получения геройской лицензии. Обеспечивать героям связь, пока те развлекаются на выезде? Притворяться немощным против Кьеки? Притворяться, что он совершенно не понимает, с чего это Тсукуйоми решил, что он строит какие-то планы? Любые возможные и отличающиеся хоть какой-то своей частью от геройских… Все это было чрезвычайной чепухой, а ему было уже двадцать четыре. Он был силён, умён и желал веселья, которое пресекалось для него Всемогущим с присущей ему настойчивостью.       Возможно, ему стоило найти себе что-то новое, что-то исключительно интересное, что-то… Злодейское?       — Я… Подожди, дорогая, Тодороки-кун звонит. Похоже, они нашли его.       Из приоткрытой форточки ему на плечо собственную ладонь укладывает осенний ветер. Пытается утешить, быть может, но Изуку лишь дергает плечом — он не нуждается в утешении. А еще не желает связывать собственную жизнь этими нелепыми, ряженными злодеями. Зачитывать полные презрения речи, стоя по другую сторону от героев — абсурдно. В этом от Всемогущего намного больше, чем даже быть с ним бок о бок и бок о бок с ним сражаться. Не то чтобы у Изуку был подобный опыт, но теперь у него был Каччан.       И в Каччане не было чепухи, а еще ему чрезвычайно плевать, где Изуку сидит и сколько правил этикета нарушает, забираясь на столешницу с ногами. Каждый раз собираясь по каким-то делам он зовёт его с собой, а еще всегда предупреждает, чтобы Изуку «брал с собой сраные ключи», если уходит в одиночку. Великий вор и Мегазлодей, что украл его и держит в плену, по мнению Всемогущего и всего геройского мира? Уморительно. Каччан дает ему весь мир в собственное пользование и чрезвычайно безответственно плюет на весь контроль.       Он не спрашивает, как много Изуку спал в последние дни — забирает его в постель с собой силой, если Изуку решает засидеться. Ещё не сетует о том, как Изуку исхудал и не напоминает ему есть со скорбно поджатыми губами. А когда готовит, спрашивает, готовить ли на него, и не доебывается. Не кривит губы смешливо, бросая в очередной раз слова о том, что ему, не имеющему какой-то силы, нужно есть больше, чтобы быть крепче. Каччан вообще над ним не смеется и его не высмеивает — интерес, зажегшийся в Изуку пять лет назад, не тухнет, лишь разгораясь, и разгораясь, и разгораясь…       Где-то там, на другом конце Токио, Всемогущий берет трубку — одновременно с этим Изуку слышит скрежет ключа в замочной скважине. Дверь заедает каждый раз, когда ее приходится открывать, но Изуку не открывает глаз, а еще не волнуется. Тодороки-кун может сходить нахуй, вот о чем он думает мимолетно. Ещё думает о том, купил ли Каччан ему краску для волос. Конечно, купил, это же Каччан — настоящий Мегазлодей, который чертовски вкусно готовит и не содержит внутри себя ни чепухи, ни скуки, — и все равно Изуку лениво размышляет.       Чем больше времени проходит, чем дольше он наблюдает за Каччаном, тем ярче в нем просыпается ощущение: быть злодеем — никчемное, унизительное занятие. Даже Момо могла бы с легкостью высчитать, что мировое господство недостижимо, а еще позорно. И чрезвычайно скучно. Что делать там, на самом верху? Править? Купаться в деньгах? Бесконечно драться с героями? Изуку морщится, не чувствуя для себя больше привлекательности во всем этом бессмысленном злодейском театре. Тупые бесполезные стычки, причинение вреда…       Его пальцы сжимаются на карандаше и губы поджимаются, стоит только вспомнить о том, какой вред нанёс геройскому коттеджу Шигараки собственным приходом. Он хотел найти Каччана, но не нашёл даже двери в его камеру — Всемогущий не пропустил его. А после Шигараки сбежал, только заслышав о побеге собственной цели. Он не стал бы попусту тратить людей и собственное время на стычку со Всемогущим, потому что знал, что Всемогущий был сильнее. И это было презрительно, нелепо и чрезвычайно скучно.       Когда Каччан дрался со Всемогущим, он всегда дрался до крайности и никогда не бежал.       — Они нашли его? Тошинори-сан?       Кьёка взволновано соскакивает со стула, тот скрипит ножками и скрип этот очень похож одновременно и на звучно плещущееся в ее любимых банках пиво, и на шорох дверного замка. Изуку не смотрит, но слышит, как скрипит ключ. Дверь открыть так и не удаётся, и следом звучит грохот. Кто-то вламывается внутрь под аккомпанемент молчания Момо и его безмятежности. Топают тяжеловесные ботинки. А следом звучит:       — Ебанная дверь!       Изуку не может сдержать улыбки ровно так же, как Всемогущий не сдерживает тяжелого вздоха. Пока Каччан разувается где-то в прихожей и закрывает за собой дверь с хлопком, его отец отвечает:       — Нет, это… Они не нашли его. Это был просто какой-то заброшенный дом. Опять.       Он отвечает:       — Я думал об этом, дорогая, но я… Как я мог пропустить это мимо собственных глаз? Неужели же я… Неужели же я вырастил из Изуку-куна злодея, раз он решил сам уехать с Бакугоу?       Он отвечает:       — Я так сильно любил его, как мог я так сильно ему навредить?       — Э, мелочь, ты где вообще? Голос подай, чтоб я знал, что ты ещё не помер тут от скуки, — Каччан шуршит пакетом и проходит вглубь дома, но и эти звуки не заставляют Изуку открыть глаза. Ему нравится вслушиваться, нравится видеть перед мысленным взором, как Каччан сворачивает направо, выходя из прихожей, как он минует небольшую гостиную, а после достигает порога кухни. Останавливается или идёт? — Вот ты где. Я нахуй понять не могу, зачем тебе краска. Листва желтеет, вот и поддержал бы общую тусовку приличия ради, — все-таки идёт. А Изуку улыбается, смеется мелко. Зычный, претенциозный голос Мегазлодея заставляет его сердце биться приятней и веселей, вот-вот сломающийся от крепкой хватки карандаш опускается на поверхность столешницы. Каччан уже здесь. Каччан купил ему краску для волос, а еще не принёс с собой никакой чепухи. Может принес презервативы, смешные, разноцветные, и еды, наверное, должен был принести тоже. Изуку мог лишь догадываться, и не желал ни открывать глаз, ни видеть. Услышал шелест ткани пакета, следом почувствовал, как чужая тёплая ладонь тронула его щиколотку. Каччан сказал: — Ты же знаешь, что никто так не прячется, а, маленький Деку? Недостаточно просто закрыть глаза, чтобы скрыться от живущего у подножия Фудзиямы тигра…       Его ладонь скользит выше и забирается Изуку под штанину, пока другая касается щеки. Изуку поднимает голову сам, прекрасно слыша, как у Каччана меняется интонация. Каждый раз, когда он произносит «маленький Деку», он урчит от веселья и удовольствия. Каждый раз, когда Изуку смакует мысленное «Каччан», ему хочется никогда, никогда, никогда не возвращаться в тот мир, где его считают беспомощным глупцом, находящимся в постоянной опасности. Потому что Каччан не считает его глупцом. Он наглейшим образом, прикосновением обладания, облапывает его голень, щекочет колено, а еще задевает кончик его носа собственным. Когда они сближаются, у Каччана всегда меняется взгляд — вся напуская брань слетает прочь, оставляя в его зрачках лишь ожидание, а еще заверение.       Пока он здесь, он весь будет для Изуку.       — В Японии нет тигров, Каччан, — медленным, насмешливым движением распахнув глаза, Изуку покрывается мурашками удовольствия от того, как чужие губы растягиваются в широкой, самоуверенной ухмылке. Большой палец поглаживает его по щеке с исключительной неспешностью, давая Изуку в очередной раз заметить — в Каччане нет этой скучной, вопиющей жестокости. Он не нуждается в том, чтобы быть крутым на чужом, униженном фоне, а еще не пытается унижать. Не содержит в себе ни чепухи, ни скуки.       — Я не уверена, что мы можем именовать Бакугоу Кацуки злодеем в полной мере, Тошинори-сан. Разве же не по этой причине вы всегда так стремились напомнить ему о той части его сердца, что является хорошей?       Кьёка, наконец, отвечает безутешному Всемогущему, но Изуку не смотрит на экран ноутбука, где ведётся прямая трансляция из коттеджа. Слышит то вряд ли ее слова, видя перед собственными глазами лишь Каччана. Для них это все чаще и чаще становится удивительной, крайне веселой традицией — смотреть друг другу в глаза; и Изуку не отказывает себе в удовольствии. Насмотреться все равно не получится, ведь это Каччан. Все, что в нем есть, вызывает лишь интерес и зудящее где-то внутри возбуждение. Не только до секса, до всей чертовой жизни, полнящейся весельем.       Каччан не слышит слов Кьёки тоже. Скалится в ответ на всю насмешливость его слов, а после шепчет чуть хрипло, заигрывающе:       — Тогда что здесь делаешь ты?       И на долгие минуты подле него Изуку забывает о всей той скуке, что сопровождала его, кажется, всю его жизнь. Потому что Каччан целует его, смеющегося будто неловко, потому что Каччан дотягивается собственной ладонью до самого его бедра и явно собирается забрать с собой в постель, пускай ночь еще далеко и дальше.       Ещё — потому что Каччан оценивает его по достоинству и ничуть не сомневается в том, насколько Изуку силен, умён и насколько опасной угрозой он может быть. Кроме него об этом пока что не знает ни вся гордая Япония, ни Шигараки, чей портрет Изуку почти закончил после недель мучений. Только Всемогущий, кажется, начинает догадываться. Потому что вздыхает. И потому что говорит:       — Быть может, дорогая, быть может… Но если Бакугоу навредит Изуку, боюсь, ничто не сможет удержать меня от того, чтобы учинить самосуд.       А, нет. Все-таки и Всемогущий тупит тоже.

{15} 6:02 Post Meridiem

      Они ищут его по всему чертовому городу. Десятки, а вероятнее целая сотня героев — бессмысленных и бесполезных. Они вламываются в пустующие дома, они развешивают ориентировки, они выставляют патрули… Кацуки выходит в магазин каждые пару дней и не натыкается ни на единый. Эдогава существует в собственном, неспешном ритме и знать не знает, как будто, о происходящем в основной части Токио. Он успевает встретиться с Серо и обсудить последние злодейские новости, организовать с Ашидо небольшую кражу в отделение одного из банков — налички ради, большую часть денег забирает себе Мина, — и даже покупает маленькому Деку краску для волос. Ее поиск оказывается той еще задачкой: ему приходится обойти восемь соседних кварталов, чтобы разыскать нужный цвет.       Встречает ли он хотя бы одного задрипанного героя?       Ха.       — Присматриваешь себе нового злодея, которого ты мог бы украсть, маленький Деку? — не поднимая глаз от схемы главного китайского банка, куда позавчера привезли на хранение очередной бессмысленный камушек весом в пятнадцать каратов, Кацуки тянется рукой вперёд и подхватывает ластик, валяющийся на кухонном столе рядом с предплечьем Деку. Он стирает одну из нарисованных простым карандашом линий, задумчиво хмурится. Предложенная Ашидо идея выглядит интересно, но чрезвычайно скучно. Какая-то привычная система защиты, пара охранников, побег… Ценник за алмаз, правда, Кацуки нравится очень даже. На чёрном рынке его можно перепродать вдвое дороже, а после безбедно жить ещё пару-тройку жизней, которых ему нигде не взять и не у кого красть.       — Меня не привлекают злодеи, Каччан, — маленький Деку морщит свой маленький нос и привлекает его внимание словом. А Кацуки не спрашивает у него, с каких чертов этот разбойник запирается в его стенах уже которую неделю подряд. Ещё — не спрашивает, когда он собирается ехать домой. Деку все ещё привлекает, вызывает какой-то немыслимый азарт, по которому Кацуки скучал, быть может, всю свою жизнь. А еще удивляет. Мимолетно, фоново, но он именно что удивляет — своими размышлениями, реакциями и даже вопросами, пускай те задаёт чрезвычайно редко.       Неделю назад спросил, украдёт ли Кацуки для него весь мир, и у Кацуки не хватило даже всего веселья, чтобы рассмеяться ему в ответ. Украсть мир было вряд ли возможно, как, впрочем, и человеческое сердце, но маленький Деку спрашивал его крайне серьезно. Ещё серьезно смотрел и был крайне задумчив. Если бы дед только знал, что за тараканы ползают в башке его неродного отпрыска, он был бы в ахуе.       Кацуки — не был.       Задумался, перебрал мысленно факты, вероятности и те рычаги давления, что можно было бы использовать на политических деятелей. После ответил, все ещё чувствуя и видя внимательный, пристальный взгляд на собственном лице:       — Мне потребуется около девяти лет, маленький Деку.       Деку сказал:       — Я буду иметь в виду, Каччан, — но не дал и единого объяснения о том, для чего ему нужен был весь мир. Кацуки, впрочем, было плевать. Сама идея о подобной краже была занимательной, веселой и чрезвычайно интересной. За исключением работы над ОАЭ — вот туда Кацуки не стал бы соваться вновь даже ради маленького Деку. Бывал уже, не понравилось.       Ещё занимательным был сам Деку. Он вёл себя так, будто наглейшим образом использовал все его, Кацуки, существование и совершенно не задумывался о том, с какой легкостью Кацуки мог взорвать его зеленоволосую голову. Или выломать ему пару конечностей? Деку было плевать на это ровно в той же степени, в какой Кацуки было плевать на устройство его черепной коробки или его живого, перекачивающего кровь сердца. Каждое его устремление по разгадке той тайны, которую из себя представлял маленький Деку, умерло ещё в первые дни их переезда в этот дом. В Кацуки осталось лишь удовольствие.       И бесконечный, что та же Фудзияма, подпирающая небосвод, интерес.       Под его пристальным, внимательным взглядом маленький Деку откладывает карандаш в сторону и придирчиво изучает нарисованный рисунок несколько мгновений. Довольным он не выглядит, сам Кацуки отмалчивается о том, что пропорции в его мазне уехали нахуй и возвращаться не собираются. Это, впрочем, уже отнюдь не единственное, о чем Кацуки отмалчивается — список пополняется ежедневно и постоянно. И будет пополняться и дальше, потому что иначе разговаривать Кацуки просто не хочется, а еще потому что маленький Деку определенно знает и сам, насколько плохи его навыки рисования, насколько у него ебанутый батя и насколько много у Кацуки будет проблем, — смертельного уровня, к примеру, — если его случайно поймают, пока он будет ходить за сраной краской для волос, за мочи, за другими сладостями или электронными сигаретами.       Поэтому Кацуки молчит.       Маленький Деку тянется к собственной электронке, затягивается паром поглубже. Он смотрит на рисунок так, будто тот ему чрезвычайно не нравится, но отнюдь не собственными штрихами и линиями. Он смотрит так, будто это личное. А после поднимает к нему глаза, выдыхает весь свой приторный пар в сторону. Электронка возвращается на своё место на столе, заваленном чертовой кучей их вещей. Следом Деку тянется к его пепельнице, стоящей в самом центре главного хранилища китайского банка. Он говорит:       — Меня привлекаешь ты, Каччан. А он… — вместе с пепельницей маленький Деку забирает его зажигалку и сердце. Просто берет ленивой ладонью, что уже хранит в себе и большой план, и что-то, что Кацуки точно заинтересует. Подвинув круглую, хрустальную пепельницу к себе, маленький Деку подхватывает лист с рисунком, что давно уже был вырван из блокнота да и вряд ли вообще был когда-то его частью. Деку подхватывает его и глядя прямо ему, Кацуки, в глаза, говорит: — Я хочу сжечь его дотла.       Колесико зажигалки поддаётся его большому пальцу и высекает искру, что поджигает весь выпускаемый газ. Край листа не загорается — вспыхивает. И Кацуки молчит о том, что это эффектно, а еще молчит о том, что ему чрезвычайно хочется посмотреть, как маленький Деку будет разбираться с собственным планом. Зарваться на убийство Шигараки? Абсурдно и невыполнимо. У него шайка из четырех сильных злодеев, опасная, уничтожающая при едином прикосновении сила и статус одного из жестоких злодеев. Что маленький Деку сделает ему?       Кацуки не сомневается — сделает. Но все равно замирает весь в предвкушении, пока Деку выпускает из собственных пальцев бумажный лист. Тот соскальзывает вниз, валится прямо в пепельницу, но так и не затухает. Он горит, выгорая дотла и обещая: Шигараки умрет. Может лет через пять, — зная временные промежутки, излюбленные старательным Деку, — может через десяток минут. Он умрет и никто никогда не узнает, кто его убил.       — Ты уезжаешь, Каччан? — отбросив беззаботно зажигалку, Деку поднимается с собственного стула и направляется к нему. Не дать ему места — кощунственная ошибка, которую Кацуки не имеет права себе позволить. Он скрипит ножками по полу, отодвигается прочь от стола и откидывается на спинку поясницей. А еще тянет руку вперёд и прочь от себя — руки его Деку не берет. Вместо прелюдий и долгих разговоров, седлает его бедра, собственной почти невесомой тяжестью прижимая к стулу. Руке Кацуки место все же находится у него на боку, и нет удовольствия слаще, чем видеть на маленьком Деку собственные шмотки, а еще чувствовать собственный запах.       — Подвернулось интересное дельце. В Китае, — опустив вторую ладонь ему на бедро, Кацуки мыслит о том, что может взорвать его ногу единым не движением даже, усилием. Он думает об этом каждый раз, как они трахаются или сосутся, думает об этом, случайно просыпаясь среди ночи и чувствуя чужую сонную возню в собственных руках. Маленький Деку доверяет ему с той же силой, с которой ебанутый дед завещал ему злодеям не доверять, но, пожалуй, просто верит в него, разве нет? Кацуки не знает. А еще не задаёт вопроса. Его взгляд задевает светлую шею Деку, вылизывает ее под громким молчанием стоящей на кухонной столешнице Момо. Деку опускает ладони ему на плечи, выглаживает прямо поверх широких лямок майки, но смотрит только в глаза. Он ждёт и точно знает, что дождется, пока Кацуки лишь наслаждается — тем, как зарвавшийся пацан раскрывает перед ним все своё им обладание. Отмолчав десяток секунд, Кацуки говорит: — Но скука смертная. Не поеду я, маленький Деку. А то вдруг ты уже волноваться начал. Признайся, влюбился в меня?       Драконит и подзуживает. Губы растягивает в широкой, наглой усмешке. Маленькие ладони маленького Деку отвечают ему, сжимаясь несильно на его горле, пока сам он склоняется ближе. В зеленых глазах цвета листвы, которой Кацуки никогда не видать, ширится и растёт темное, уничтожающее желание. Азарт? Возможно. Но точнее обладание — маленький Деку украл его и уже никогда не отпустит. Только Кацуки все ждёт, и ждёт, и будет ждать, когда его интерес иссякнет. Пожалуй, когда это случится, маленькому Деку не понравится его уход.       Он будет плакать?       Он его убьёт, но не отпустит.       Сейчас — говорит:       — Я бы тебя поджег с удовольствием, лишь ради того, чтобы посмотреть как ты будешь с этим разбираться.       И Кацуки ухмыляется. Это ему по вкусу. Уважение к силе? Восхищение и желание апробировать, проверить, выдать сложность, а после следить за тем, как свершается очередная победа. Иначе не будет, потому что Кацуки знает себя, только вот маленького Деку не знает вовсе — будет тот вступаться за него, если все пойдёт прахом и по пизде? Если бы вопрос был о будущем, Кацуки задумался бы, правда осмыслял, принимал решение, но будущего сейчас не было вовсе.       У них было лишь настоящее.       И в этом настоящем Кацуки тянется вперёд через силу ладоней, что сжимают ему горло. Он касается чужих губ, тёплых, с мелькающим приторных привкусом электронки, но не дотягивается, чтобы поцеловать. Деку держит его крепко, придушивает, уже собираясь начать душить по-настоящему. Его папочка будет пиздец гордиться им, если Деку убьёт Мегазлодея. Но хочет ли Деку убивать?       — Ты принадлежишь мне, Каччан. Я тебя украл и продавать за бесценок не буду. Ты — часть моей коллекции, — Деку шепчет ему прямо в рот за мгновения до того, как целует сам. Кацуки закрывает глаза и просто позволяет. Ещё — тянет негодника ближе за бедра и под ягодицы. В ушах начинает шуметь суетливой, бегущей кровью, что вовсе не волнует его, но чрезвычайно волнуется сама. А Деку уже целует, вылизывает его губы, прихватывает нижнюю, посасывая ее распутно и вульгарно. Кацуки отлично помнит, как ощущается ладонь в его зеленых волосах, когда Деку отсасывает ему, и желание повторить разрастается внутри него будто без сторонней помощи.       Желание покориться? Этому не бывать.       Его руки забираются Деку под резинку домашних штанов и в ладонях тут же оказывается его мелкая, подтянутая задница. Кацуки сминает ее, облапывает, чувствуя, как Деку весь подбирается у него на коленях. Ему нравится это, с ощутимыми, приятными нотами грубости, что никогда не дотянутся до насилия. Кацуки его вытрахает, но никогда не сможет, пожалуй, вытрахать из него заносчивости и этого возмутительного обладания. Потому что все это принадлежит Деку безраздельно и основательно, а он может лишь потянуться вперёд вновь и почувствовать, как чужие большие пальцы давят на кадык. Сломают? Если постараются. Но хотят ли ломать?       Деку жмётся ближе к нему, двигает бёдрами, дразня собственное, уже очевидно окрепшее возбуждение. Кацуки не торопится. Лишь забирается резвым, наглым толчком языка ему в рот и вылизывает его собственный язык. Грязно, возмутительно — за такое уже и обжирания собственными отрезанными яйцами будет мало в качестве наказания. Всемогущий его линчует, сживет его со свету за своё драгоценное, зеленоглазое чудо. Или, может, чудовище? Усмехнувшись этой мысли, Кацуки кусает Деку за губу и тянет на себя, вынуждая опереться на него всем собой, не только бёдрами, но и грудью.       Сотня героев ищет его во всех закоулках Токио, только ведь не найдёт, даже если по следу из чёрного кабеля попрется от самой электростанции Эдогавы. Все равно не найдет — Кацуки теперь коллекционная статуэтка, и он вылизывает рот своему коллекционеру, ощущая, как голова туманится. Деку передавливает ему артерии с боков, ерзает на его бёдрах, пытаясь понять, двигаться ему вперёд или назад, к заманчивому прикосновению крепких ладоней Кацуки. Деку ерзает и передавливает, не говоря и единого слова о том, что запрещает Кацуки уезжать, что поедет с ним, если Кацуки сорвётся куда-нибудь. Этого, конечно же, не случится.       Потому что Деку примерный мальчик, а у всех примерных мальчиков есть дом, в который они возвращаются после побега. В том доме их будут ждать, в том доме их примут всегда и навечно. Но будут ли их глаза все также гореть азартом там, в их чертовом настоящем доме?       Кацуки знает, что нет. Кацуки молчит, и целует, и чувствует, как сознание уплывает прочь.       За него неожиданно говорит Момо:       — Входящий звонок, Деку-кун. Я приняла, подключаю, — она врывается в их секс, уже очевидный и хуй с ним, что только начинающийся, без должного уважения. Кацуки разве что глаза закатывает с легким раздражением, не собираясь уж точно отпускать ягодиц маленького Деку. Если вдруг звонит ебанный дед по видеосвязи? В моменте становится исключительно похуй, а мир все ещё хранит в себе сотни стран, где он мог бы скрываться будущие лет десять. Денег хватит, маленького Деку можно будет увезти с собой — в качестве отместки за такую подставу, — и вот уже возможное времяпрепровождение видится не столь скучным.       Деку, правда, от него отстраняется. Его ладони соскальзывают назад Кацуки на плечи, кончики пальцев поглаживают теплую кожу, под которой прячутся все его мышцы. Теперь Кацуки качает руки тоже — потому что может, а еще потому что ему есть перед кем красоваться.       — Курогири готов, Дек-ку. Жду перевода, — из динамиков ноутбука слышится еле знакомый ему девчачий голос, но Кацуки, расслабленный этим заманчивым удушьем, даже не удосуживается глаз открыть. Только лишь подтаскивает маленького Деку ближе к себе, подкидывает бедра самую малость, потираясь о него собственным возбуждением. Деку не противится. Говорит краткое:       — Сейчас переведу, О, — но имени не называет. А Кацуки не спрашивает. Не интересуется. И уже тянется наугад куда-то в сторону чужой шеи. Та приветствует его мурашками, дрожью и похотью. Маленький Деку пахнет потом, его шмотками и, впрочем, пахнет так, словно его. Кацуки зеркалит его обладание собственным, вылизывая его шею, приникая к ней губами. Метка появляется под ними вместе с сорванным выдохом Деку, что повисает в воздухе. А Кацуки уже думает, думает, думает… Деку говорит, обращаясь очевидно к нему:       — Сходим на днях в клуб, Каччан? Хочу посмотреть, насколько ты забавный, когда напиваешься, — из ноутбука никто больше не откликается. Момо молчит. А Деку спрашивает, и говорит, и предлагает. Напиваться Кацуки, конечно, не будет. Это отнюдь не его увлечение. Но вот с Деку потанцует, быть может. Если тот умеет и если не застесняется. Потому откликается урчащим, неспешным:       — Сходим, маленький Деку, — он выдает собственное согласие не раздумывая вовсе и не строя каких-либо планов. А еще думает — о том, чтобы разложить Деку прямо на столе поверх плана главного китайского банка. Это определенно будет крайне неуважительно и, к большому его сожалению, никто об этом не узнает.       Но Деку эта херня понравится точно. В этом Кацуки не сомневается так же, как и в том, что смог бы украсть для него хоть весь мир, если бы Деку сказал ему сделать это.

{16} 01:52 Ante Meridiem

      — Так вот ты какой, пацанёнок Всемогущего. Папочка уже знает, что ты связался с этим утырком?       У Каччана чрезвычайно красивая шея. Он весь и полностью, впрочем, красивый на вкус Изуку, но шея у него привлекательная в особенности. Сильная, мощная — если он напряжёт ее, Изуку вряд ли хватит длины пальцев, чтобы ее обхватить по окружности.       Шигараки — тем более.       Не то чтобы он, правда, старается. Из всего того, что Изуку знает о нем, из всего того, что задокументировал о нем в своих ничуть не геройских тетрадях, оставшихся где-то далеко и дальше, в его башне в коттедже, Изуку может с уверенностью сказать — Шигараки не старается. Либо так, либо он просто чрезвычайно туп, чтобы использовать собственную мощь на полную силу.       — Ни с кем я не связывался, эй! Он вообще-то меня украл! — возмущённо мотнув головой, Изуку упирает кулаки в бока и насупливается. Прижатый к его горлу нож-бабочка той мелкой девки-кровопийцы, что стоит за его плечом, тут же пытается впиться в его кожу собственным лезвием. Не то чтобы Изуку не позволяет — игнорирует. И жалостливо морщится, глядя прямо Шигараки в глаза.       Как он и предполагал в главном злодейском подпольном клубе им не дали потанцевать и получаса. Готовился он все равно долго. Попросил Каччана купить и пенку для волос, и подводку, а Момо попросил разыскать план клуба и планы строений во всем квартале, на тот случай, если им пришлось бы убегать. Убегать, конечно же, не хотелось, но Изуку давно ещё привык продумывать все наперёд.       В этом они с Каччаном были чрезвычайно похожи.       Жаль только, тот вряд ли подумал о том, что в единый момент Изуку так легко и просто отречётся от него.       — Да что ты говоришь… И ты не будешь против, если я убью его? — Шигараки скалит собственный кривой, шрамированный рот в уродливой улыбке и глядит прямо ему в глаза тоже. Каччан стоит прямо перед ним, стоит и смотрит тоже, но вовсе без этой сраной патетики или возмущения. А Изуку все ещё мыслит о том, что у него чрезвычайно красивая, мощная шея — сейчас она объята четырьмя пальцами из пяти и пальцы те принадлежат Шигараки. Жаль будет, конечно, если он коснётся последним, но Изуку никуда не торопится и не нервничает. Курогири уже мёртв, за его спиной стоит Тога, мелкая сучка, а чуть впереди, ближе к Шигараки, Пятно неторопливо покачивает катаной, которую держит в руке. Запасной выход из клуба спиной подпирает Твайс.       Изуку не чувствует страха и, впрочем, почти не переживает. Переулок тут широкий, достаточно светлый, благодаря горящему чуть позади Шигараки фонарю. А сам Шигараки крайне самодоволен — он чувствует себя победителем.       Но Курогири уже мёртв и Шигараки стоило бы просчитать это. Ему точно стоило бы подумать о том, что им некуда будет бежать, если они окажутся в западне. Ему точно стоило бы подумать о том, что им всем, всем четверым, негде будет спасаться, когда Изуку придёт за их головами.       Когда Изуку придёт за ними, чтобы оповестить все злодейское, бесполезное и безмозглое Токио — им лучше никогда нахуй не соваться в его дом и не пытаться ранить тех, кто находится под его защитой.       — Да, конечно, убивай! Только меня отпусти, пожалуйста, а то папа волнуется очень, — кивнув головой быстрым движением, Изуку отступает на полшага назад и будто случайно врезается спиной в Тогу. Тут же неловко шепчет извинения, только не оборачивается к ней, руки заламывает немного виновато. Все это представление, определенно новое для него, не ощущается скучно — Каччан выглядит восхитительно.       В расстегнутом вороте его чёрной, смоляной рубашки виднеется его крепкая, сильная шея и самый край ключиц. Сегодня на нем чёрные джинсы — Изуку мимолетно хочется опуститься на колени и расстегнуть молнию, чтобы вновь почувствовать его ладонь в собственных волосах, чтобы вновь услышать, как этот восхитительный мужчина рвано выдыхает, чувствуя, как Изуку вылизывает его крепнущий член. Сейчас осуществить такой манёвр нет и единой возможности, конечно, да к тому же Каччан глядит на него внимательно, цепко. Тень падает на его лицо из-за того, что фонарь находится где-то за их с Шигараки спинами, и на мгновения Изуку кажется даже, что он видит в его глазах все его животное, дикое нутро.       Каччан злится на него? Уморительно, если да.       — Вот так и заканчиваются все сраные полюбовные истории, видишь, Кацуки? Пацан-то твой ссыкун, оказывается, — Шигараки смешливо фыркает, тянется ближе к своему заклятому врагу или кем он там считает Каччана. Изуку не знает. Изуку вообще не очень хорошо разбирается во всех этих злодейских иерархиях, а еще неловко перетаптывается на месте. Ему бы хотелось уйти, вернуться домой, обнять папу и рассказать, как сильно он перепугался из-за всей этой кражи, из-за невероятной жестокости GroundZero — вот что он показывает, притягивая руки ближе к груди. И только глаза в сторону отводит, будто бы его правда задевают эти бездумные, классические злодейские речи. Но вслух не произносит о том, что у Тоги положение крайне неудачное, — Изуку выше ее на голову, — а еще отмалчивается, что в правом ухе, прикрытом уложенными кудрями его волос, у него находится наушник. Шигараки знает об этом? Плохо старается. И говорит: — Но ты не расстраивайся, я не дам тебе времени ощутить эту боль от предательства. Сейчас ты умрешь и…       — Ой… Так ты серьезно говорил? — чуть подскочив на собственном месте, Изуку взволнованно глядит на Шигараки вновь. Беспомощно хватается одной рукой за другую. Его глаза становятся очень большими и очень удивлёнными, а лепет, этот наигранный, беспомощный лепет уже рвётся меж губ, когда он говорит: — Я думал, ну… Ты отпустишь его. Вы же все злодеи, да? Злодеи не должны убивать друг друга…       Даже Каччан фыркает, не удерживается. Пятно позволяет себе смешок, следом за бесстыдно ржущей у него за спиной Тогой. Кто только додумался выдать ей это место, Изуку не знает, с легкой руки просчитывая ошибки Шигараки одну за другой. Как долго он пытался выискать себе голову Каччана? Изуку пять лет старался и проебывался тоже, но в самый важный миг так и не проиграл.       Самый важный миг Шигараки происходил прямо сейчас и он уже чувствовал себя победителем. Это было ошибкой тоже. Как, впрочем, доверять Пятну, слишком любящему большие деньги, и ставить Твайса прямо напротив него. Катана-то длинная, острая и заточена хорошо. А Каччан хорош просто — чрезвычайно, до возмутительного красив этой ночью.       — Мы не сраные герои, Деку. Нам не нужен ебучий моральный кодекс, — вскинув бровь колко, значительно, Каччан перебирает кончиками пальцев воздух. Он звучит будто бы раздраженно и уничижительно — Изуку еле сдерживается, чтобы не засмеяться в голос и не испортить всю постановку. Веры в нем Каччану и его интонации нет совершенно, а еще никогда не появится. Потому что Каччан хочет его и хочет его себе. Как может он презирать то, что уже украл, и то, от чего избавляться не собирается? Абсурдно.       — Подожди-ка… Деку? — Твайс, что так и не оценил всей шутки с именем Изуку, дергает головой и тут же вцепляется в него собственным взглядом. Прищуривается. Сказать что-либо он так и не успевает. Вместо него говорит Шигараки:       — Так это ты тот самый придурок, что последние пять лет гоняется за нашим малышом Кацуки? А слухи говорили, что ты умён… — качнув головой, Шигараки тянет собственную ладонь выше по горлу Каччана. Он заставляет его запрокинуть голову, зубы стиснуть — эта власть Шигараки не идёт так же, как и бьющееся сердце, но Изуку медлит, не торопится. Пожав плечами, будто неловко, будто его случайно застукали за пересмотром записей с камер из тюрьмы в ОАЭ, он перетаптывается на месте вновь. В который раз только, но Тога, которой приходится смещаться тоже вместе с ним, не замечает вовсе этого нарочного неудобства. Злится, матерится себе под нос и не замечает — идиотка. — Зачем ты приперся сюда, а, Деку? Думаешь, я боюсь гнева Всемогущего?       — Что? — удивленно хлопнув глазами, Изуку замечает, как у Каччана вздрагивает уголок губ. Сам не улыбается, правда, пускай изнутри и поднимается горячая волна довольства из-за этого мелкого, еле различимого движения — Каччан знает его достаточно хорошо, а еще не тупит подобно всем остальным. Потянувшись всем телом вперёд, Изуку делает шаг и лезвие ножа Тоги тут же вжимается в его кожу. У Каччана ничуть не случайно вздрагивают кончики пальцев, и Изуку хочется даже спросить у него, скольких усилий ему стоит оставаться на месте. Не спрашивает. Говорит другое: — Ох, нет, ты же злодей, ты точно не боишься Всемогущего, да… — и Тога, конечно же, следует за ним, опровергая каждое слово Шигараки в миг: если они убьют его сейчас или покалечат, Всемогущий сотрёт их с лица земли. Он уничтожит их, распылит, не оставит от них и единого следа, и они могут лгать как угодно долго, что не страшатся этого. Но они страшатся. А Изуку — говорит: — Я просто хотел убить тебя, но как-то не очень пока получается… Извини, пожалуй, за весь этот театр, я думал, что ты, ну… Как-то поумнее будешь, ха-хах, — извинения выжигают ему язык его собственным недовольством, но Изуку выталкивает их в пространство подворотни, Изуку делает новый шаг — теперь не прямо вперёд, чуть по диагонали. И Тога, конечно же, идёт, все-таки идёт, лишь после хватая его за плечо и теряя собственное терпение. Она рычит из-за его спины:       — Стой, блять, спокойно!       А Шигараки фыркает, качает головой снисходительно. Говорит:       — Я ничего тебе не сделал, малец, — его голова покачивается, а Изуку случайно видится, как она слетает с его плеч. Как она валится на асфальт и катится, катится, катится ему под ноги. Этого пока не случается, и потому Изуку смаргивает. Мыслит об удивительной, мощной шее Каччана, мыслит о собственном веселье… Шигараки склоняется к уху Каччана и почти шипит, сдавливая его горло четырьмя пальцами: — Или это ты его подговорил, а, Кацуки? Как жестоко использовать несмышленых детей в качестве пушечного мяса… Но как умно. Хотел натравить на меня самого Всемогущего, ублюдок? — его губы изгибаются в жестокой улыбке, что переполнена слепящей ненавистью. Быть может, дело именно в ней? Изуку не раздумывает и не выясняет. Собственной тупостью Шигараки очерняет для него все злодейство и весь злодейский мир окончательно.       Изуку говорит:       — Ты сделал… — и улыбка соскальзывает с его губ, обращая лицо пустой, безэмоциональной маской. Взгляд поднимается к лицу Шигараки — тому остаются разве что жалкие сантиметры до желанной расправы над GroundZero, но он замирает. Вскидывает к нему глаза с насмешливой эмоцией и определенно точно не воспринимает всерьез. Что Изуку сделает ему? Что Изуку сделает им всем?       Он ведь всего лишь мальчишка, верно. Ему нельзя засиживаться допоздна, иначе отец будет расстраиваться. Ему нужно много и питательно кушать, чтобы быть по-человечески сильным. Ещё ему нужно сжечь Шигараки дотла, потому что Шигараки сделал кое-что чрезвычайно тупое и ошибочное. Но этого, именно этого осуществить у Изуку, конечно, никогда не получится и именно поэтому его можно не бояться вовсе.       Каччан вон не боялся. И где он сейчас?       Он в полном порядке. Стоит себе, ожидает развязки и совершенно не волнуется. Изуку хочется вернуться с ним домой и переспать, а еще хочется посмотреть будет ли этот восхитительный мужчина так же хорош против злодеев, как был всегда хорош против героев. И что он будет делать, если Всемогущий припрет его к стенке и потребует поклясться о защите Изуку… Ох, Каччан клясться не станет точно, но вот как станет выкручиваться из такой ситуации, Изуку жаждет узнать и увидеть. А еще не желает от себя его отпускать.       Становиться злодеем? Здесь для него лишь такая же скука и тупость, как и везде. Герои по крайней мере спасают чужие жизни и помогают всем меньше расстраиваться. Злодеи, наоборот, лишь разочаровывают собственной бесполезностью.       — Ты тронул мою PlayStation, Шигараки, — качнув головой в сторону, Изуку недовольно морщится. Своё собственное, непонимающее «что?» Шигараки произнести так и не успевает. А Изуку все ещё не боится. Только Каччану улыбается, слыша, как в наушнике Очако фыркает смешливо. Она не скажет, что это эффектно, а Изуку не признается, что вся эта театральность для него чрезвычайно забавна.       Только пуля из сжатого, плотного воздуха уже проносится мимо с резвым свистом — она метит собственную цель у Шигараки меж глаз. И, впрочем, достигает ее с легкостью.       Ещё даже до того, как сам Шигараки успевает сжать все пять пальцев у Каччана на шее.

{17} 01:59 Ante Meridiem

      У Шигараки мерзкие, холодные руки. Они были такими всегда — с их первой встречи, с их первой драки и первого, не имеющего под собой фундамента конфликта. Это начало происходить около семи лет назад, быть может, и Кацуки не собирался даже высчитывать с точностью до месяцев. Первый его побег из токийской тюрьмы вряд ли привлёк к себе значительное внимание, — и тогда, и до сих пор из тюрьм злодеи высокого класса и интеллекта сбегали с удивительной частотой, — но вот побег из английской тюрьмы стал вопиющим в собственной значимости. Ни у кого из его земляков не было никогда большого желания расширяться, в то время как он выступил за границу Японии и мгновенно дал понять всему миру — он украдёт все, что пожелает, он сбежит, откуда захочет, и не даст поймать себя никому и никогда.       И так уж сложилось, что на его фоне убийственный Шигараки оказался бесполезен и жалок. Его зависть разрослась так же быстро, как разрослось и его желание поставить Кацуки на место — жестко, радикально и единоразово. А еще, конечно же, до смерти, но будто Кацуки собирался позволять ему или кому-либо другому что-то подобное. Его выбором стало сокрытие собственного местоположения — насколько это было возможно, — и в определенном смысле бегство, потому что оказываться в неравной драке у него никакого желания не было.       Любая подобная драка привлекла бы внимание героев его взрывами и в конечном итоге за ним бы вновь пришёл Всемогущий, а там уже… Привычная, заезженная кассета, которую Кацуки не хотелось ставить на повтор — именно это было причиной его бегства прочь от Шигараки и всех ему подобных ублюдков.       У маленького Деку причин подобных его собственным не было вовсе и потому Кацуки, как бы ни старался, не видел ничего удивительного в том, где в итоге собиралась закончиться их ночь. Даже фактический гроб, отсроченный в его не столь далекое будущее, не выглядел удивительно. Маленький Деку подготовился, привычно все просчитал и привычно забыл предупредить о собственных планах. Кацуки не то чтобы спрашивал, впрочем. А еще не то чтобы ждал, что все пройдёт мирно, потому что маленький Деку — конечно же, ну, конечно же, — из всех клубов Токио выбрал именно злодейский, именно подпольный и именно любимый Шигараки.       Его выбор был оправдан, пускай никогда и ни при каких обстоятельствах не собирался Кацуки признаваться, что ебанутого деда уважал и считал его существование важным бельмом на глазу у злодейского мира.       А маленький Деку был чрезвычайно красив этим вечером. С завитками своих мелких зеленых прядей и даже с этой сомнительной подводкой, очерняющей нижнее веко. Был бы Кацуки лет на пять младше, он бы сказал Деку пару язвительностей за эту мазню. Сейчас только вглядывался и чувствовал, как изнутри играется этот азарт. Пока Деку меняет пред ним раз за разом выражение собственного лица, притворяясь, что у его мимического запаса есть какой-то собственный предел, пока молчит задумчиво, пока говорит… Кацуки привлекает он, а еще его мнимое родство с Всемогущим — тот вряд ли так уж плохо старался, пытаясь вырастить из Деку хорошего мальчика.       И все равно каждое из его стараний выгорело, изошло пеплом — Деку хорошим мальчиком не был уж точно.       Деку, предлагающий Шигараки убить его так, будто бы весь его интерес и все пять лет, потраченные на устройство кражи, ничего не значили, хорошим мальчиком не был совершенно. И вряд ли даже был плохим, а Кацуки был уже слишком стар, — эта его мысль Эйджу бы точно понравилась, — чтобы мыслить подобными двухмерными категориями. Маленький Деку был игроком. И как бы временами Кацуки ни казалась простой и линейной его игра, в итоге она всегда завязывалась узлом прямо перед его глазами.       И, пожалуй, все те минуты, что он чувствует на собственной шее четыре отвратительных, холодных пальца Шигараки из пяти ему стоит задуматься вновь, будет ли Деку вступаться за него, если что случится, но он не думает. Он ждёт, выжидает, поводит пальцами, выглаживая воздух так, как мог бы выглаживать зеленоволосый затылок этого чудного пацана. Шигараки медлит, играется и, возможно, правда думает, что может расширить собственное превосходство и собственную опасность до таких размеров, что Кацуки позволит себе испугаться.       Кацуки не пугается. Держит весь собственный нитроглицерин на низком старте и ждёт. Пока маленький Деку играется, пока выхаживает по подворотне прямо перед его глазами так, будто ему нипочём и нож приставленный к горлу, и численный перевес противников. Никто происходящего явно не замечает вовсе, но Кацуки видит и еле держится, чтобы не ухмыляться слишком заносчиво — каждым собственным перетаптыванием Деку уходит и уводит следом за собой Тогу в сторону. Вначале Кацуки думает, что маленький Деку просто не желает угодить собственной тощей, мелкой задницей в эпицентр взрыва.       А после в сантиметрах от его головы собственным свистом проносится сгусток воздуха и мыслей не остаётся вовсе.       Рука Шигараки вздрагивает на его горле, и Кацуки тут же выкручивается в противоположную хватке сторону. Он пихает ублюдка плечом, следом толкает и локтем. Драка так и не начинается — не эту роль ему оставляет маленький Деку. Тело Шигараки, убитое окончательно и насмерть, валится на асфальт подворотни, и Кацуки не отдает ему собственного времени вовсе, только убеждаясь, что ублюдок мёртв. Кацуки не отдает ему ничего: ни собственной славы, ни собственной головы. А после оборачивается. Ладони уже покалывает, нитроглицерин, готовый вот-вот взорваться, похрустывает на кончиках пальцев, будто пузырьки газировки. Он ждёт удара сзади, а еще ждёт, что Твайс или Пятно кинутся на маленького Деку. Этого случиться вроде и не должно, он для них здесь явно не самый опасный противник, и все равно Кацуки оборачивается.       Оборачивается и видит — маленький Деку выдал ему место зрителя без спроса и без разрешения. Маленький Деку всегда был тем, кто любил красоваться тоже, и пусть чаще всего это проявлялось пред глазами Кацуки именно в их постели, в реальности этому место было тоже. Потому что маленький Деку чрезвычайно любил красоваться.       А еще любил чувствовать — Кацуки смотрит на него безотрывно. Кацуки смотрит прямо на него и вся его скука умирает, так и не зародившись вновь.       Пятно дергается в сторону в тот же миг, в котором Кацуки оборачивается. Пятно дергается, прокручивает собственную катанку в ладони, а после рывком стремится прямо вперёд. Твайс просто не успевает — он всегда был малость тормознутым, да к тому Кацуки чрезвычайно сомневался, что он был в своём уме. На пересчёт всех злодейских слухов, слухи о Твайс всегда были омерзительными, в первую очередь. И только во вторую пугающими.       Сейчас Твайс не успевает. Удивленно пялится на Шигараки, только-только собираясь перевести собственный взгляд к нему. Он ждёт нападения? Он знает, что Кацуки оставит от него пустое место, если только дёрнет рукой. Но не знает ничего вовсе о тех, с кем работает — именно поэтому Кацуки не братается ни с кем из злодеев и брататься никогда не будет. Даже Полночи он всегда платит деньги: за молчание, за услуги, за иллюзию какой-то бессмысленной дружбы.       За всю его жизнь у него был лишь один-единственный настоящий друг. И других себе заводить Кацуки совершенно точно не собирался.       Пятно всаживает собственную катану Твайсу в нутро под углом и буквально вспарывает ему внутренности. Твайс выглядит жутко удивленным и, ладно, Кацуки придётся после мысленно признаться хотя бы себе — он удивляется тоже. То ли отсутствию у маленького Деку границ, то ли его безрассудности и целеустремленности, — Пятно никогда не работает за мелкие купюры, — но удивляется. Даже бровь вскидывает кратко, прежде чем перевести собственный взгляд то ли к виновнику происходящего, то ли к миротворцу. Пятно уже явно не представляет угрозы, отдавая права на всю неё Тоге.       Впрочем, шага Кацуки сделать не успевает. Маленький Деку прямо у него на глазах выкручивается из хватки удивленной шавки, что не успевает среагировать на смерть своего хозяина, а после перебивает ей запястье быстрым ударом ладони. Он даже не бьет ее кулаком, серьезно — Кацуки, не имеющий сильной любви биться с девчонками, чувствует в себе какое-то удовлетворённое возмущение. Нож Тога все равно теряет. Тот валится на асфальт, собственным звоном зазывая хозяйку подобрать его. У неё этого, конечно же, не получится: маленький Деку бьет ее кулаком в лицо, не ожидая и не размениваясь.       Ещё — не собираясь нахуй оправдывать его, Кацуки, ожиданий.       Он бьет ее, выламывает ей нос, а после толкает в плечи. Этого уже точно должно быть достаточно и даже более чем, но маленький Деку подскакивает на месте, переставляет ноги и выдает ей в полноправное пользование подножку. Кацуки лишь смотрит, смотрит и не чувствует, как дыхание замирает где-то в грудине. Деку дерётся хорошо, ярко, но Кацуки есть чему его научить — вот о чем он думает. И не верит, конечно же, что все кончится так просто и быстро. Тога в злодейском мире славится собственной выносливостью, а еще жестокостью. Возможно, на ее счету будет столько же убитых героев, сколько на счету самого Шигараки.       Жаль, собственную жизнь отдавать ей маленький Деку не собирается.       Новый сгусток воздуха разрывает плоть пространства и пристраивается где-то у Тоги в бедре. Третий на пересчёт ранит плечо — близко к сердцу, но недостаточно, и об этом Деку позаботился заранее точно, иначе и быть не может. Кацуки вдыхает поглубже, чувствуя, как гордость и возбуждение смешиваются в нем. Деку к нему не оборачивается. Он подбирает с асфальта нож, распрямляется. И поигрывает им тем же движением, каким последние недели крутил в пальцах карандаш, засиживаясь на корявым портретом Шигараки. Маленький Деку желает мести, и этому миру стоит, пожалуй, уже запомнить — когда маленький Деку желает чего-то, он всегда желаемое получает.       Иногда просто не в то же мгновение.       — А ведь мы могли подружиться… — тоскливо вздохнув над пытающейся дёрнуться в сторону Тогой, Деку качает головой. Осуждает и презрительно кривит губы. Кацуки бы подумать, пожалуй, с кем он связался, но мыслей этих нет. Так же, как, впрочем, и мыслей о том, будет ли маленький Деку вступаться за него, если что случится. Стычка с Шигараки показательной здесь не является вовсе — она была просчитана, спланирована и полностью контролировалась в процессе невидимым стрелком. А чего другого… Ничего другого у Кацуки нет.       У Деку есть нож. Он прокручивает его в ладони вновь, а после швыряет с силой вниз — острие врезается Тоге в череп с хрустом разламываемой арбузной корки. Ее тело вздрагивает произвольно ещё единый раз. Ее тело начинает стынуть даже раньше, чем Кацуки поднимает к маленькому Деку собственный взгляд. Он улыбается. Расслабленно и довольно, без какого-то немыслимого озорства от осуществлённой жестокости, но с умиротворением — никто больше не посмеет трогать его PlayStation.       Во всем Токио? Во всем гребанном мире, который когда-нибудь маленький Деку пожелает забрать в свою исключительную коллекцию.       — Деньги? — Пятно, засмотревшийся на чужую драку ничуть не меньше самого Кацуки, сбрасывает тело Твайса с собственной катаны, а после обтирает кровь с неё о брючину джинс. Грязь его не волнует, следы преступления — тем более. Пройдёт два часа и его собственный след развеется по ветру. Однако, слишком далеко катану он не убирает.       — Ещё днём перевёл, не волнуйся, — качнув головой в его сторону, Деку не переводит к нему собственных глаз. Он так и смотрит на Кацуки, оглядывает его с головы до ног. В клуб они уже не вернутся точно, но они могли бы потанцевать в гостиной его дома, вот о чем Кацуки думает, думает, думает… Пятно кивает молча и уходит прочь полезным для сюжета, но бессмысленным персонажем всей этой сцены, обустроенной маленьким Деку. Ни один из них не оборачивается ему вслед.       — Будь мы в другой вселенной, Всемогущий мог бы тобой гордиться, — вот что звучит неожиданно откуда-то сверху. Кацуки успевает даже подумать, что ляпнул такую глупость сам, но уже через миг с крыши высотки прямо к ним на асфальт приземляется какая-то соплячка. Она пикирует быстро, но грациозно, явно подтормаживает собственное падение собственной же силой. Лицо ее Кацуки не помнит, имени — не знает. Он быстро осматривает ее, мысленно фыркает с кривого каре и круглых, что те же шары его кандалов, щёк. Маленький Деку уже смеется негромко. Говорит, маша рукой в ее сторону:       — Не думаю, О. Папа никогда не любил лишней жестокости… — его слова звучат настоящей правдой, которую Кацуки замалчивает, как и сотни других вещей. Но ведь сможет использовать после, верно? Если вдруг маленький Деку решит списать его в утиль или добавит слишком много проблем, нарассказывав ебанутому деду небылиц о пытках со стороны Кацуки, сам Кацуки всегда может рассказать ему, с какой удивительной беззаботностью его отпрыск угрохал троих. Но станет ли рассказывать? Конечно же, нет. Забирать сладости у детей, даже если те крайне невоспитанны, отнюдь не его профиль. — Ты отрастила волосы? Блин, мы так давно не виделись… — Деку на него больше не смотрит. Он подходит к этой девчонке по имени О, — Кацуки стоит выслать после пару запросов в отношении неё, точно стоит, — тянется к ней руками, обнимает ее.       Их щебет заполняет подворотню лёгким отзвуком перешептывающегося ветра. Соплячка уже раскручивает собственную историю о том, как ходила недавно в парикмахерскую, а Кацуки глядит на неё и не видит при ней и единой винтовки. В том, что стрелком является именно она, у него совсем не остаётся сомнений, но винтовка… Сила. Вот что есть у неё и вот почему винтовка ей не нужна вовсе. Он определенно обязан будет после выискать про неё что-нибудь.       Лучше бы — всё.       Сейчас же встряхивает напряженными руками, забирая все своё устремление выпустить накопившийся в коже нитроглицерин, а после тянется за телефоном. Время позднее, а маленькому Деку уже явно пора спать. Ему, впрочем, тоже, но напоследок хочется ещё немного потанцевать. Потрахаться? Определенно. И определенно не позволять Деку смывать подводку или расчесывать волосы. Взять его прямо у входной двери, стоя и лицом к лицу? Пожалуй, да.       Все ещё слушая краем уха чужой щебет, Кацуки оглядывает валяющиеся вокруг трупы самых опасных злодеев на пересчёт всех ри Токио. Хмыкает. Он бы мог справиться чище, конечно. Оставил бы больше следов, но… На всякий случай обернувшись себе за спину, Кацуки перехватывает взгляд стеклянных глаз Шигараки. Ненависть все же никуда не приводит. И желтушная, ядовитая зависть — тоже. Вместо того, чтобы распространить собственную власть и создать злодейский альянс, Шигараки был так увлечён его поимкой, что умер, держа собственную руку у него на горле. В отношении той убийственной силы, что ему принадлежала, это было даже стыдно, пожалуй.       А позерство вряд ли когда-нибудь к чему приводило без подкрепления из фактов. Вот Кацуки был лучшим вором современности и чертовым Мегазлодеем. Он захомутал мальца самого Всемогущего единым собственным существованием, он украл его, пусть и по его воле, а еще уже три недели кряду охуенно трахался и не чувствовал скуки вовсе. Собирался ли привыкнуть к чему-то подобному? Был вопрос и получше: собирался ли маленький Деку вступаться за него, если вдруг, что случится? Без тупого спасательства и жертвенности, без этих сопливых сцен, где они с помощью монетки решают, кто за кого умрет… Нет-нет, по-настоящему. Если когда-нибудь кто-то решит навредить ему и навредит, что маленький Деку сделает вместе со всем своим интеллектом, вместе со своей заинтересованностью, вместе со всем, что в нем есть и существует?       Потому что Кацуки — не Всемогущий. Не коттедж, не вся его названная семья, которая ему явно осточертела достаточно, чтобы сбежать в отпуск, оставив их в неведении. И даже не ебучая PlayStation.       Ещё — Кацуки не позёр, в отличие от Шигараки. Он лучший, уникальнейший вор современности и Мегазлодей.       Шигараки же — мёртв.       Оскалившись самодовольно, Кацуки подступает к нему на шаг. Прекрасно слышит, как у него за плечом смолкает щебет Деку, но не собирается вслушиваться, окликнут ли его. Он лишь пихает руки в передние карманы джинс, а после лениво пихает Шигараки в голень. Проверять его на живость бессмысленно, но Кацуки пихает все равно — мертвая нога покачивается забавно. Из-за спины же звучит:       — Чел ты… — и языка Кацуки не узнает вовсе, но тут же оборачивается рывком. Ему хватает лишь интонации, презрительной, насмешливой. Правая рука тут же дергается прочь из кармана, уже собирая меж пальцев хороший такой, качественный взрыв.       — Че сказала, соплячка? — рявкнув достаточно угрожающе, Кацуки прищуривается и тут же видит, как девчонка вскидывает примирительно ладони. Ее глаза все ещё смеются над ним и вряд ли воспринимают его всерьез, а еще смеется маленький Деку. Он орошает подворотню собственный весельем, будто кто-то сад поливает из дырявого шланга, и смешинки бьются россыпью капель о стены и асфальт. Кацуки только кистью дергает, указывая на соплячку пальцем. Он добавляет грозно: — Не выебывайся, — и не обещает ей проблем, но лишь пока что.       Девчонка понимает все быстро. Усмехается, оглядывает его с головы до ног — выдает собственное, не присравшееся Кацуки нахуй уважение. Говорит:       — Ладно, пошла я… Шмотки твои у этого умника на заднем дворе валяются, Дек-ку. Не забудь забрать, а то белки украдут, — обернувшись к маленькому Деку, она поигрывает бровями и все ещё усмехается. К ее собственному счастью Кацуки оказывается удивлен достаточно, — второй раз уже за ночь, вот ведь гадство, — чтобы погнаться за ней и спросить с каких это ебучих времён она знает, где он живет.       Потому что об этом не знает никто вовсе. Никто, кроме него и маленького Деку… Ох, ну, конечно.       — Если всем распиздишь, где я живу, мне придётся переехать в твою башню, маленький Деку, — все ещё глядя соплячке и ее легкой походке вслед, Кацуки с недовольством морщится. Деку его угроза, кажется, не беспокоит вовсе. Он только смешливо фыркает, подходит к нему. Собственной фигурой загораживает и след, и весь осадок от прихода этой сучки с именем из одного звука. А руками уже тянется к его лицу. Кацуки не поддаётся ему, но все же смягчается ещё мгновением раньше — когда только к нему обращается. Добавляет скорее проформы ради: — И буду сутками юзать твою приставку. Только подумай об этом…       — Я докуплю второй джойстик, Каччан, и буду побеждать тебя в каждой игре, в которую мы будем играть, не переживай, — эта безмятежная улыбка так и не уходит с его лица, только Кацуки лишь кривится ему в ответ недовольно. Идея о том, что его адрес знает больше двух человек ему не нравится. И больше одного-то — хуйня собачья; но это ведь Деку, верно? В прошлый раз, когда Кацуки обдумывал эту мысль, он почему-то поверил, что Деку не будет пиздеть больше должного и себя же самого под приход Всемогущего ставить не будет.       Возможно, ему стоило начать обдумывать какие-то вещи больше одного раза. Особенно те, в которых маленький Деку мог с легкостью выставить его пушечным мясом, к примеру, выдав Всемогущему их координаты и вдогонку отправив какое-нибудь голосовое сообщение с собственными, актерскими криками измученной пытками жертвы.       — К тому же, мне казалось, моя кровать тебе приглянулась… Там чрезвычайно удобный матрас, Каччан. Ортопедический, — обняв его лицо ладонями, маленький Деку игриво, почти по-настоящему подмигивает ему. Он притворяется безопасным, только Кацуки чувствует всем собой — это ещё не конец. Кацуки чувствует, замирает в ожидании, вглядываясь в глаза напротив. Не обманывается. Потянувшись к нему за поцелуем, маленький Деку шепчет: — Я хочу, чтобы ты сжёг их дотла, Каччан. Я хочу, чтобы ты сжил их тела со свету.       Ох, ну, конечно же. Его губ касаются теплые губы маленького Деку и Кацуки позволяет себе ухмыльнуться прямо ему в рот. Кацуки позволяет себе обнять его за бока, потянуть ближе к себе. Деку уже целует его, тянется ладонями к его плечам, обнимает. А Кацуки все же не удивляется — ни тому, что маленький Деку заметает собственные следы его руками, собираясь остаться чистым перед лицом собственного папаши, ни тому, что единой подобной собственной просьбой выставляет самого Кацуки на пьедестал главного злодея Японии.       Потому что Шигараки мёртв. И когда его тело разлетится на ошмётки ярким, громыхающим взрывом, все будут знать — его убил Кацуки. И потому с Кацуки определенно точно лучше не связываться. А еще — не пытаться ставить цену за его голову.       Чтобы случайно не разбросать собственные кишки по любой другой подобной подворотне.

{18} 7:18 Ante Meridiem

      Все его вещи умещаются в ту самую сумку, что Изуку собрал ещё за месяцы до поимки Каччана и припрятал в стоящем на запасной парковке автомобиле. Все вещи Каччана, что Изуку таскал почти бессменно все недели проживания в его доме, остаются на полках его шкафов. Они остаются в сушке, остаются в стиральной машине. Футболку Изуку складывает и оставляет в изножье застеленной постели, задавливая порыв забрать ее с собой и никогда, никогда, никогда владельцу не возвращать.       Изуку так и не делает этого. В понедельник говорит, что ему пора возвращаться. Во вторник они выезжают — с восходом солнца и сизой дымкой росы, опускающейся на траву. Никогда не засыпающий Токио живет, но Каччан выбирает объездной путь и полностью игнорирует все подсказки Момо о патрулях героев. Они встречают восемь из девяти — просто проезжают мимо. В той самой машине, что не могла быть объявлена в розыск вовсе, — Изуку стёр всю информацию о ней из всех баз данных Японии ещё задолго до своего побега, — но с самим GroundZero, сидящим за рулем. Они просто проезжают мимо, слыша в приоткрытое окно какие-то новостные сводки, которые каждая новая пара беззаботных и безответственных героев смотрит, вместо того, чтобы смотреть на дорогу.       Сводки говорят, что Шигараки мёртв. Останки его взорванного, подгоревшего тела были опознаны ещё с несколько дней назад, но белый шум новостей все никак не желал утихнуть. Он не раздражал и, впрочем, даже не навевал скуку.       Изуку был слишком занят принятым решением, чтобы отвлекаться.       А Каччан был молчалив.       Он вёл машину уверенно и руки его не дрожали вовсе — расположившись с удобством и закинув собственные ноги ему на бёдра, Изуку смотрел достаточно внимательно, чтобы иметь право мыслить фактами. Каччан был сосредоточен и собран. Каччан был напуган его решением? Абсурдно. Каччан никогда не был тем человеком, что мог бы испугаться таких мелочей, как расставание или окончание их незапланированного медового месяца.       Но он был молчалив.       Изуку, впрочем, тоже, а еще — удивлен. Собственным решением и собственными чувствами. Все то время, что он был с Каччаном безраздельно и близко, Момо каждые шесть часов выгружала на рабочий стол по электронному файлу. Идеи для разбоя, подслушанные с включённых телефонов злодеев, идеи краж и мелкого хулиганства, идеи, идеи, идеи… Там даже планы были однажды: недотепа Даби пересылал их по защищённому каналу каким-то своим подельникам, не задумываясь вовсе о том, что ни единый канал не мог быть защищён достаточно, пока Изуку был жив. И пока Момо была подключена к сети, пока она функционировала… За каждую секунду времени она переваривала собственными программными кодами терабайты информации, и Изуку определенно точно никогда не собирался заглядывать в счета Всемогущего за электричество, потому что суммы там точно были космические. Или были бы, если бы эти счета, оплачиваемые точно государством, вообще существовали.       В любом случае энергии Момо потребляла много, а еще много делала. За все недели его незапланированного, но крайне увлекательного отпуска от какого-то там немыслимого геройства, которым Изуку вроде бы занимался, а вроде и нет последние годы, она выгрузила на его рабочий стол порядка сотни злодейских идей. И во всей этой почти сотне, собранной из слов всех, от самых тупых и бесполезных до самых сильных и умных, не было и единой стоящей. Ни единой, хотя бы малость дотягивающей до обустроенной им самим кражи Каччана.       Казалось, с его подросткового возраста и шатаний с Тецутецу так ничего и не изменилось. Воровство, буйство, попытки внести анархию, попытки поставить других злодеев — вносящих анархию, видимо, как-то неправильно, — на место, планы по захвату мира… В каждом новом документе, выгружаемом Момо было лишь одно-единственное, многоликое, но неотлучное разочарование. Его, Изуку, разочарование.       И по сравнению с этим разочарованием, по сравнению с той скукой, обыденностью, что он нашёл для себя в злодейском мире в очередной раз, даже тупость Всемогущего могла вызвать снисходительность. Его тупость, герои и… Прошло пять лет, а скорее много больше, но ничего так и не изменилось. Вместо того, чтобы стремиться к веселью, злодеи продолжали кичиться собственным злобным превосходством так, будто бы заслужили его хоть чем-то, кроме того факта, что оба их родителя соединили в них собственную генную мутацию и когда-то потрахались. Их скудоумие было почти болезненным, зашоренность сознания уже даже не возмущала, лишь выглядела утомительной, назойливой мухой, что никак не желала вылетать в открытое настежь окно.       В сравнении с ними герои по крайней мере старались. Медленно, нерасторопно, но они перестраивали тюрьмы, они улучшали снаряжение, они выходили на патрули, то и дело отлавливая очередного идиота-злодея. Грандиозного перевеса не происходило, но все определенно точно познавалось в сравнении, и Изуку уже не мог не согласиться с этим. Герои по крайней мере были забавными, ладно? В те моменты, когда Кьёка ругалась со Всемогущим, обсуждая план новой миссии, или когда Ибара в очередной раз начинала убеждать Тсукуйоми открыть лицо «ради Господа, любящего нас всех одинаково». Вот эти моменты были уморительными в особенности — столько лет спустя Тсукуйоми уже даже не пытался переубедить Ибару в том, что он банально боится собственной уродливой внешности и поэтому никому ее не показывает. В то, что этой внешности у него не было, Ибара совершенно не верила.       А Изуку смеялся. Когда Денки с голой задницей бегал по тренировочному полю во дворе геройского коттеджа из-за того, что вновь проиграл Киришиме в сёги — каждый раз Киришима отсылал его на улицу за три минуты до возвращения Всемогущего с патруля и выдавал пятьдесят кругов за проигрыш, а Денки нёсся, материл его, всю его родословную, но нёсся, то ли прикрывая, то ли придерживая член ладонями под сумасшедший хохот Кьёки. Киришима всегда запрещал ей снимать. А Изуку просто не рассказывал ему о том, что Момо контролировала территорию всего коттеджа и сотен ри вокруг.       Но смеялся — почти постоянно. Когда Всемогущий пытался проводить с Кьёкой беседы — нравоучительные, долгие и за закрытой дверью, — о вреде алкоголя в больших количествах, когда Ибара в ночи расставляла по коридорам коттеджа иконы — только перед теми утрами, в которых Тсукуйоми должен был следить за территорией по камерам. Однажды, на одну из таких икон в ночи наткнулся Денки — его обосравшиеся крики, вероятно, было слышно и на соседнем острове. Кьёка тогда так смеялась, что чуть не умерла, им даже скорую вызывать пришлось для неё.       А в другой раз пришлось отмывать коридор на первом подземном этаже. Это было как раз когда Кьека с Ибарой только-только изрисовали стены: Денки решил, что пейзажам Ибары не хватает оленя, а Киришима «просто подумал, что усы Наруто должны быть обведены чётче». Именно так он оправдывался, бегая от взбешённой Кьёки по всему коттеджу. Изуку, наблюдая за ними по камерам, думал даже напомнить Киришиме о его неубиваемости, но смех был слишком силён, чтобы он мог оборвать его. К тому же на соседней камере перепуганный Денки, поднятый лозами Ибары на семи метровую высоту вниз головой, очень слезливо вымаливал у неё прощения.       Прощение, естественно, получил, но всю стену все равно пришлось перерисовывать. Вначале отмывать, чем занимались как раз Денки с Киришимой, а после перерисовывать.       А чего только стоила история о Тодороки-куне, который, ночуя у них однажды, проснулся с ногой, вмороженной в таз со льдом? Нога была, конечно же, та, что отвечала за лёд, а у Кьёки было максимально невинное выражение на лице все те три часа, что она помогала Тодороки-куну с помощью фенов размораживать весь таз. Всемогущий, правда, тогда так и не поверил: ни в ее невинность, ни в какое-то хлипкое алиби.       А Изуку смеялся. И сохранял вновь, и вновь, и опять каждую подобную запись во внутренние архивы Момо. Он никогда их не пересматривал, но помнил их почти по кадрам. Помнил каждое из тех мгновений, где вся его скука сворачивалась, обращаясь громким, развеселым хохотом и болью в сокращающихся мышцах живота. Так хорошо, как в те моменты, ему было разве что с рядом с Очако.       А еще — с Каччаном.       Качнув стопой, Изуку несильно пихает Каччана пяткой в бедро, и на это его движение Каччан тут же откликается. Он опускает ладонь ему на голень, не пытаясь успокоить вовсе, но давая понять, что внимательно его слушает. Не то чтобы, правда, Изуку оказывается этого достаточно. Руки Каччана действительно не дрожат, только и в лице он не меняется. Это самое его лицо вообще выглядит каменной маской с самого момента их пробуждения, а Изуку все ждёт и ждёт — что же сделает этот восхитительный мужчина.       Отпустит его?       Они распрощаются?       Это точно станет проверкой для той привязанности, что Изуку впихнул ему в глотку без спроса и разрешения, но окупятся ли все те средства, что Изуку вложил? Он не знает, чувствуя, как изнутри все замирает заинтересованно, пока в воспоминаниях Каччан гладит его по бёдрам, отсасывает ему и делает ему крутые завтраки. В реальности Каччан молчит. Ведёт автомобиль своими уверенными руками, смотрит только вперёд, а стоит Изуку пихнуть его в бедро, как тут же опускает ладонь сверху.       Изуку ждёт его слова, но так и не дожидается. Говорит сам:       — Каччан, а, Каччан… — чуть склонив голову на бок, Изуку пихает его в бедро вновь. Дорога, уже выводящая их в сторону геройского коттеджа, его не интересует вовсе. Туча, уходящая куда-то в сторону горизонта — тоже. Его не интересует ни гнев Всемогущего, ни расспросы Кьёки о его делах за последние недели. Его не интересуют проповеди Ибары, молчание Киришимы и причитания Денки. Японское правительство? К черту их, вместе со всеми героями и со всеми злодеями.       Сейчас его интересовал лишь Каччан. Своё собственное решение Изуку уже принял и впереди его ещё точно ждало веселье: чего только стоило то возмущение Всемогущего, отсроченное в не столь далекое будущее. Оно собиралось появиться вот-вот, сразу после первых слов Изуку о том, что он тоже будет ездить в патрули и на вызовы теперь. И он не будет спрашивать разрешения. У него есть геройская лицензия, а еще ему скучно, и если Всемогущий не желает видеть его за решёткой, то ему много лучше будет согласиться… Нет-нет, это уже, вероятно, будет лишним. Угрозы против Всемогущего не помогут ему вовсе.       Но вот Каччан помог бы.       Сам факт его присутствия. Сам факт — Изуку притащил его на геройскую сторону добровольно и без единой потери в то время, как Всемогущий мог лишь запирать, и запирать, и запирать его в тюрьме бесконечно. Изуку старался не ради него, конечно, да и не сильно высчитывал, чем должна будет окончиться вся эта история их с Каччаном веселья. Он хотел попробовать себя в роли злодея, но чуть брезгливо позволил себе дотянуться только лишь до благородного мстителя. В этом почти не было скуки, но — к сожалению, быть может, — у Изуку было не так уж много врагов, чтобы мстить постоянно.       Но у него был Каччан и он не мог не понять за все эти недели, насколько серьёзен Изуку в собственных действиях и словах. Теперь Каччан был злодейским королем всей Японии и, естественно, был объявлен в двойной розыск, против того жалкого, в который попал после первого своего побега из токийской тюрьмы. Боялся ли он? Изуку следил за ним слишком долго, чтобы прекрасно знать: Каччан никогда не был тем, кто боялся чего-либо.       Изуку произнес:       — Я взорвал их, — и это было последней козырной мастью во всем его арсенале карт, что когда-либо были у него на руках. Каччан не вздрогнул и даже бровью не повёл. Понял вряд ли, хотя, может, и понял. Он ведь был умён чрезвычайно. Помедлив, Изуку потянул ноги назад к себе — мимо уже мелькнуло предупреждение о въезде на территорию национального заповедника и им оставалось ехать разве что десяток минут. Через семь Момо должна была предупредить весь геройский коттедж, через девять Всемогущий со всеми остальными уже должен был высыпать на улицу. В костюмах и при оружии. Изуку драться не собирался. Каччан был молчалив и вроде бы напряжен, но боялся вряд ли. Он ведь был Мегазлодеем… А еще был Изуку. И будто желая выставить четким щелчком механизма собственную печать на несуществующем документе, Изуку довершил: — Я взорвал их, потому что они тронули мою PlayStation, Каччан.       Вернув вторую ладонь на руль, Каччан только хмыкнул коротко, будто одобрительно. Но так и не ответил.       Он все же был GroundZero. И отлично знал — не каждый день им выпадает возможность продать собственную скуку за бесценок и на долгий будущий век.

{19} 7:39 Ante Meridiem

      Они все вываливаются из главных дверей коттеджа, стоит ему только затормозить перед открывающимися кованными воротами. Кацуки видит Эйджа первым и тот глядит прямо на него с выражением гордости, но без облегчения. Эйдж глядит прямо на него, чуть руку не вскидывает, чтобы помахать. Все такой же дурила годы спустя он чуть не палится перед всеми этими бессмысленными героями и радуется, но отнюдь не его возвращению. Эйдж радуется лишь тому, что Кацуки не предал: ни себя, ни того образа, что существовал в его дурной башке.       Хочется закатить глаза и фыркнуть. Может быть, рассмеяться, только Кацуки не смеется. Он переводит взгляд к ебанутому деду, замечая сразу — ему тут совершенно не рады. Всемогущий сжимает руки в кулаки, бросает пару неслышных Кацуки слов светловолосому пацану, который порывается рвануть вперёд. Он останавливает его точно, а еще точно не позволяет себе брани. Это же блядский Всемогущий, верно? Праведный и моральный до скрипящих от натуги зубов, он выходит на крыльцо перед домом и расставляет ноги пошире. Конечно же, он в своём нелепом геройском костюме. В нем они все, бесполезные, бессмысленные герои.       Маленький Деку?       Сученыш. Засранец и прохиндей. Не лис, но тигр — единственный последний и настоящий на всей японской плоскости. За все недели, проведённые подле него, Кацуки успел позабыть даже, что когда-то его волновал тот взрыв, случившийся месяцами позже его побега из ОАЭ. За все эти недели Кацуки успел позабыть о зудящей, заебывающей скуке, об усталости и о тоске. Маленький Деку выкрал его, а после выкрал у него из рук все это лишнее и не нужное.       Вступился бы он за Кацуки, если бы что случилось?       Уже случилось и уже вступился. Задолго до настоящего знакомства, задолго до настоящего разговора и первой вкуснющей провокации.       Ворота открываются нараспашку и Кацуки проезжает на территорию Всемогущего, не прячась и не скрываясь. Он возвращает ебанутому деду его автомобиль, его спокойствие и главное его сокровище. Или продаёт за собственную свободу? Маленький Деку уже обулся. Он быстро, обрадованно похлопывает себя по бёдрам, будто не может больше сидеть на одном месте. После оборачивается к нему, стоит Кацуки затормозить. Маленький Деку говорит:       — Проводи меня, Каччан, — и вторит собственным прошлым, давнишним словам. Он был бы рад Кацуки поджечь, чтобы только посмотреть, как тот будет с этим разбираться? Он был бы счастлив и весел. Кацуки только фыркает кусаче, кивает. Машину парковать он не будет, слишком уж много чести да к тому же он вообще-то Мегазлодей, а не сраная прислуга. Припаркуют сами, не надорвутся.       Вначале припаркуют, после посадят его в очередную тюрьму… Кацуки, конечно, сбежит, но не сможет отпустить мысль о том, что мог бы остаться. Не в тюрьме, конечно, да и вряд ли оставаться хотел. Идентифицировать собственные желания перед суровыми, прищуренными глазами Всемогущего было почти невыполнимым заданием, а все же остаться он мог бы. Маленький Деку был занимателен и интересен, и не было в нем и единого кусочка скуки. Ещё в нем не было этого напыщенного, мерзейшего геройства. Не было и вопиющего в собственной тупости злодейства.       Он был привлекателен, отлично сосал и был сам себе на уме, а еще вокруг него не нужно было хлопотать ежесекундно. Рядом с ним можно было просто быть, и Кацуки мог бы, но никогда и ни при каких обстоятельствах не стал бы даже вслух подобного произносить.       Они все же жили в разных мирах. И пускай названия собственного Кацуки не знал, маленький Деку принадлежал миру геройскому. Тут был его дом и его место.       — Погнали, хули. Так уж и быть, ещё одна драка с твоим ебанутым папашей мне по плечу, — качнув головой, Кацуки проверяет наличие сигарет и телефона в карманах джинс, шуршит рукавами расстёгнутой укорочённой куртки, а после толкает водительскую дверь. Пешком до дома ему идти дохуя и дольше, но идти придётся вряд ли. Он и не планировал ведь. Ещё вчерашним днём, заслышав слова Деку о том, что тот желает вернуться, понял прекрасно — дальше тюрьма, и побег, и снова весь скучный мир с редкими проблесками занимательных краж. Таков был его удел, а маленький Деку собирался запомниться ему на будущий бесконечный век.       Маленький Деку не собирался быть забытым им уже никогда.       Из машины выходят вместе. Пацан чуть ли не подпрыгивает на каждом новом шаге, машет радостно рукой своим героям и просто своим, пока Кацуки старается на него не коситься. И так чувствует, что маленький Деку не лжёт, и больше чувствовать не собирается точно. У него семьи нет уже давно. И друга давно нет уже тоже. Но мимолетно Кацуки чувствует понимание к этой чужой радости — пускай они и видят маленького Деку слабаком, они для него важны и, быть может, любимы им.       Хотя нет. В том, что маленький Деку умеет любить, Кацуки очень сомневается. Но ведь они важны для него…       — Изуку, малыш, как ты… — Всемогущий отлично держится, но лицо у него все равно вздрагивает. Он видит своего улыбающегося отпрыска, довольного донельзя, видит неторопливый шаг Кацуки. Ещё видит — Кацуки без оружия. Без угроз. Без требований платы. Перед коттеджем расстилается широкое пространство, усыпанное песком и мелкой галькой, и Кацуки останавливается ровно на середине, только маленький Деку этого будто не замечает вовсе. Он идёт, и идёт, и срывается вперёд, а после влетает во Всемогущего со всего маху. Тут уже врет, не иначе, и Кацуки приходится поджать губы, чтобы не заржать.       Никто из героев в упор не видит, что Деку явно переигрывает.       Они со Всемогущим обнимаются с десяток секунд, а после тот поднимает глаза к самому Кацуки. Смотрит на него в упор, вглядывается. Ждёт чего-то — Кацуки просто пожимает плечами ему в ответ и прячет ладони в карманах джинс. Мимолетно задевает взглядом желтеющую листву деревьев, растущих вдалеке за коттеджем. Там их целый лес, этих сумасбродных деревьев, и, пожалуй, там должно быть красиво, вот о чем Кацуки думает. Думает о том, что маленькому Деку там бы понравилось. Среди запаха осени и шороха хрустких листов под ногами…       — Что ты хочешь, Кацуки? Что ты хочешь в обмен? — Всемогущий отпускает Деку из собственной хватки и позволяет ему отойти к какой-то девчонке. Кажется, ее зовут Кьёка или вроде того. Кацуки не уверен, что помнит. Его заполняет какое-то давно позабытое разочарование, предупреждающее о скором пришествии скуки. Она ведь уже ждёт его, прямо за воротами, за границей этой геройской бесполезной территории. А в доме не ждёт никто. Ему бы сходить на могилу матери, проведать ее. И рассказать, точно-точно рассказать ей о том, какой драгоценный камень он держал в собственных руках последние недели.       Это был изумруд. И вряд ли кто-нибудь смог бы когда-нибудь оценить его настолько же дорого, насколько оценивал сам Кацуки.       — Что ты хочешь? Свободы? Денег? — Всемогущий все ещё смотрит и все ещё ждёт, а еще спрашивает, почти требует. Кацуки возвращает к нему собственный взгляд лишь на мгновение, чтобы тут же увести его к маленькому Деку. Тот уже щебечет от чем-то Кьеке, миролюбивый и безмятежный. Светловолосый пацан глядит на него, как на нереальное, несуществующее создание — он явно удивлен происходящему ничуть не меньше этой ебанушки Ибары. Кацуки замечает, как она крестится, а после крестит и маленького Деку.       Сам все-таки смеется. Осколочно, кусаче он позволяет себе рассмеяться и вдыхает поглубже. Осень пахнет зелёной краской и суетливым Деку, который самодовольно улыбается ему в отражении в туалетном зеркале, засев на шатающейся табуретке. Маленький Деку желает вернуть себе собственную яркость и собственный цвет, а еще желает веселья.       Кацуки желает его, но определенно не собирается набалтывать на какой-нибудь очередной смертный приговор. Поэтому бросает лишь краткое:       — Это не было сделкой, дед, — и новые слова вязнут на языке, а сам он вязнет и вляпывается в асоциального, чрезвычайно умного пацана. Он убил Шигараки, он гонялся за ним пять лет, не выходя из коттеджа, а еще всегда сдавал всех злодеев своему папаше, наигравшись с ними. И Кацуки не ждал к себе особого отношения. Но слова, новые, нелепые для его-то возраста, уже вязнут на языке. Усмешка становится мягче, включая в его голове сирену небезопасности — здесь ему точно есть от кого защищаться. Что ж. Кацуки не пытается даже. Кацуки говорит: — Это было свидание.       И маленький Деку тут же спотыкается о собственные слова. Он оборачивается быстрой юлой, путается в ногах. И Кацуки чувствует вкус жизни в том, насколько сильно маленькому Деку плевать на все взгляды подмастерьев Всемогущего. Он оборачивается лишь к нему, а после говорит достаточно громко и позабавленно:       — Ты такой романтик, Каччан, — маленький Деку смеется. Жмурит свои изумрудные глаза, держа в собственной руке его, Кацуки, сердце. Кацуки спросил бы у него, успел ли сам выкрасть его сердце, но не спрашивает. Если в нем вообще эта потребность есть, потребность спросить и вызнать, значит нихера он не украл. Лучший, блять, вор современности, как же.       Такой изумруд проебать, это ещё умудриться надо…       Всемогущий к своему отпрыску не оборачивается. Сурово поджимает губы, оглядывает Кацуки вновь. Его руки все ещё сжаты в кулаки, но он молчит. А Кацуки срал, ясно? И проситься, — не к героям уж точно, ему нахуй не нужно сраное разноцветное трико, — и убеждать, что он будет защищать названного сына этого ебнутого деда всегда и навечно. В подобных заверениях не было смысла. Как и в доказательствах, клятвах, обещаниях.       Он был чертовым GroundZero и Всемогущий знал его. Пускай всегда ждал от него большего, геройского и морального, но точно прекрасно его знал.       Кацуки был GroundZero.       — Ну, хули… Если че, то я пошёл, да? Или там тюрьма, вся эта херня… Че по планам, дед? — покачнувшись на пятках, Кацуки поводит плечом. В толстовке и расстёгнутой укорочённой куртке прохладно, но за границей заповедника он сможет найти какое-нибудь такси. Или сможет украсть машину, тоже не хуевая идея. Найдут ее все равно быстро, а он хоть сможет до центра доехать или типа того. И жопу к тому же не отморозит.       Маленький Деку улыбается ему и все ещё глядит прямо в глаза. Маленький Деку прищуривается — он что-то задумал. А Всемогущий уже кивает в сторону ворот и прочь — отпускает с миром, как и положено символу всей морали и героизма. Кацуки кивает тоже. Разворачивается.       За воротами его ждёт скука, но ему туда ещё шагов пятнадцать, и Кацуки вдыхает поглубже. Нормально. Найдет какую-нибудь новую дорогущую безделушку, потратит месяц на подготовку, украдёт, затем найдет следующую. И каждую новую будет отправлять маленькому Деку, но, конечно же, на имя Всемогущего. Вот это, пожалуй, будет чрезвычайно весело. Ещё какое-то время ему точно будет весело, но никогда, никогда, никогда уже он не сможет забыть…       — Каччан! — со спины звучит его голос. Он зовёт его кличкой, которую придумал сам и которую сам же Кацуки присвоил. Он зовёт его своим, зовёт, окликает — Кацуки останавливается, но не оборачивается. Прищуривается самодовольно, вглядываясь куда-то за горизонт. Последняя проказа маленького Деку, верно? Ему хочется напитаться ей и насытиться. Маленький Деку кричит ему: — Оставайся у нас на чай, Каччан! Оставайся у нас навсегда!       Засранец. Прямо при всех, вот ведь. И ему теперь отдуваться, да? Вести нелепые разговоры со Всемогущим, — только бы, блять, не о контрацепции, серьезно, — вещи перевозить, раздумывать о геройской лицензии… Злодейское сообщество будет в ахуе, а Эйдж точно скажет, что все должно было к этому прийти, и ещё лицо такое сделает, будто бы он никогда в этом не сомневался, но, конечно же, напиздит. Его волнительный Эйдж тоже будет в ахуе.       Качнув головой, Кацуки прикрывает глаза и ржёт в голос, чувствуя, как скука, ждущая его за воротами, развеивается по ветру и устремляется прочь без него. Разочарование умирает где-то в запахе осени и под шорох опавшей, хрусткой листвы. Маленький Деку смеется тоже.       Маленький Деку смеется с ним в унисон.