В тени Фудзиямы не прогляди тигра

{10} 2:13 Ante Meridiem

      — Момо, отчет по GroundZero.       В сто двадцать третий раз подкинув попрыгунчик к потолку, Изуку лениво ловит его другой рукой и потягивается на диване. Сегодня его смена и ему ужасающе, просто до тяжелеющих конечностей скучно. Под пальцами мягкий, почти бархатный силиконовый бок попрыгунчика, и он поглаживает его, трёт небольшой шар в ладони. А после переворачивается на диване и закидывает ноги на спинку. Его изумрудная голова свешивается к полу, и Изуку прикрывает глаза. Ему хочется надсадно застонать — ожидание кусает его за зад и совсем не ласково. И предвкушение все тянется, тянется, тянется. Худшая из всех возможных жвачек: уже почти безвкусная, вязкая.       GroundZero сидит в камере без движения с момента, как проснулся. Он не открывает глаз и не подаёт признаков жизни вообще, расположившийся на полу у стены. И Изуку уже чуть ли не беситься готов с пеной у рта — он ждёт не дождется, когда же этот… Этот!       — Основные показатели жизнедеятельности Мегазлодея в норме. Сахар в крови немного снижен, но, боюсь, это можно с легкостью исправить, насильно накормив его. Мне оповестить вас, если вдруг он перестанет дышать, или не надо? — Момо лаконично и мягко откликается, прерывая поток его мысленного негодования, и Изуку тихо смеется. Не имея сил усидеть на месте, он большим тюленем соскальзывает с дивана, переворачивается на живот и прижимается к полу щекой. Легким, несильным движением отбивает попрыгунчиком на полу странный ритм, словно до GroundZero пытается достучатся.       Но достучаться, конечно же, не получится.       — Почему он тебя так бесит? — задумчиво потянувшись взглядом к камере под потолком, Изуку видит, как она отворачивается от него чуть в сторону. Это вызывает у него легкий смешок. Момо отвечает довольно быстро:       — В связи с тем, что я являюсь высокофункциональной электронно-вычислительной машиной, я не обладаю какими-либо чувственными проявлениями. Однако, мои коды синхронизируются со словами Кьёки. Некоторые вещи не являются истинными, как бы нам этого ни хотелось, — голос Момо шуршит из динамиков, а Изуку только глаза прикрывает с лёгкой улыбкой. Конечно же, Момо беспокоится за него. Пускай и не признает этого, открестится просчитанными рисками и вероятностями событий, но реальности это не отменит. Он ее создал и, пускай она не имеет сантиментальных основ в своей программе, чтобы переживать чувство благодарности, однако, он все же находится у неё на особом счету. Дай ей возможность, так она будет биться за него до последнего.       — Ты предвзята. И Кьёка предвзята, и Всемогущий предвзят, — перевернувшись на спину, он натягивает на голову капюшон толстовки, чтобы тот не комкался под шеей, и укладывает руки на животе. От каменного пола тянет легким холодом, но передвигаться назад на диван до отвратительного не хочется, и Изуку принимает важнейшее решение этого вечера — остаться на полу. Будто бы так ему удастся быть ближе к GroundZero или может услышать, когда тот закончит, чем бы он там ни занимался. Чушь это все, конечно. А только деваться больше совершенно некуда. И создаётся настойчивое ощущение, что важнее сегодня решений у него уже и не появится. По крайней мере, пока GroundZero так и будет дальше сидеть, будто нэцке. — Вы не понимаете…       — Ты выдаёшь желаемое за действительное, игнорируя реальные факты. Шестнадцать предательств, тридцать пять краж, девять из которых у собственных бывших подельников. Четыре тюремных заключения, сомнительное косэки и явно повышенный уровень интеллекта, — Изуку рассматривает потолок, прослеживает взглядом серебристую трубу вентиляционной системы, но нарочно не глядит в камеру. Момо вряд ли его провоцирует, только если пытается напомнить ему о реальных фактах, — будто бы Изуку забывал о них хоть на единую минуту, — а все же это выглядит бессмысленно. И звучит бессмысленно тоже. — Боюсь, в конечном итоге Мегазлодей не оставит от тебя и единого следа. Согласно изученной мной статистике действий криминальных элементов его уровня, в лучшем случае он убьёт тебя, в худшем — уничтожит все, что тебе дорого.       Ее голос звучит четко, уверенно и лишь механический шорох напоминает о том, что Момо — создание его собственного разума да электрических микросхем. В остальном же сейчас она больше выглядит взволнованной, тревожной подружкой. Широко зевнув, Изуку уже готовится задать какой-нибудь провокационный вопрос, чтобы только нарочно подбить Момо на ошибку в системе и заткнуть ее, но не успевает. С коротким, еле слышным щелчком та выводит на экран программу сканирования тюремного помещения, в котором расселся GroundZero.       — Моя система уловила звук, похожий на звук открывшихся систем нейтрализации нитроглицерина. Совпадение девяносто семь целых, шестьдесят две сотых процента, — подорвавшись на ноги почти мгновенно, Изуку подлетает к своему компьютерному столу и падает в кресло, по инерции почти уезжая на нем прочь. Попрыгунчик он быстрым движением сует в передний карман песочного цвета толстовки, а взгляд его уже устремляется к экрану. И совершенно ничего там не находит — сканирование, проводимое Момо, на предмет произошедших в камере электромагнитных изменений не выдает никаких изменений вовсе. О чем Момо и сообщает ему с задержкой в пару мгновений: — Однако, сканирование не выявило никаких изменений. След энергетического импульса отсутствует. Установленные вами в вентиляции сканеры также не выявили следов нитроглицерина в воздухе.       — Зацикли запись за последний час. Если Всемогущий спустится проверить обстановку, скажешь, что я отошёл поссать, и предупредишь меня, — прищурившись и широко, нахально ухмыльнувшись, Изуку поднимается со своего места и направляется к выходу из гостиной. Медленным смерчем в нем раскрывается интерес и взбудораженность. И не может он не произнести, не может не приказать: — И да… Двери не открывай. Как бы я тебя ни звал, пока не услышишь желтый код, двери не открывай, — ошибки быть не может — GroundZero взломал свои кандалы. И глупостью точно было бы для него снимать их так сразу, как впрочем было бы глупостью и сбегать. Он уже был здесь, уже попался в ловушку, расставленную Изуку планомерно и со вкусом. Его интерес был явен, определёнен. Этим интересом переливались его глаза, когда он смотрел на Изуку в их последнее свидание, и сколько бы Момо ни морочила ему голову своей статистикой, сколько бы Кьёка ни взирала на него внимательным взглядом, они не понимали. Ни Всемогущий, ни Денки, ни Ибара. Ни даже волнительный Киришима.       Они не понимали, что такое просыпаться и засыпать в бесконечной, чрезвычайной скуке и ощущении несвободы, недооцененности. Когда вся плоть и весь дух требуют напряжения, интриги, бесконечной игры дальше-ближе, а в реальности все сухо и пусто. В реальности только:       — Изуку, скоординируешь нас на миссии, мы уже выехали, — голосом Всемогущего, и много реже: — Если соберёшься в город, то обязательно бери с собой кого-то. Один не ходи.       И ни строчки кода, известные слишком чрезвычайно, ни новые знания не несут уже в себе интереса. PlayStation наскучивает, а редкие прогулки сводятся к шатаниям по территории вокруг коттеджа. Отец его точно любит, но то ли Изуку слишком редко показывает, насколько самостоятельный, то ли этого никто не желает видеть. И к нынешнему моменту, прожив так всю свою жизнь, Изуку не был даже уверен, что они когда-нибудь это поймут. Но, впрочем, у них не останется выбора принять это в любом случае. Потому что Изуку отнюдь не тот герой, что столь богат, чтобы оставлять другим хоть какой-нибудь выбор.       Покинув гостиную, он сворачивает за угол и направляется к лестнице. Сердце в груди бьется быстро и четко, будоража его кровь, разгоняя адреналин по телу. Поистине все опасения, что на него накидывались чужими словами, были уместны, а только толку слушать их было не сильно много. Выбирая между смертью от скуки или от руки GroundZero, Изуку выбрал второе ещё пять лет назад. Хотя, пожалуй, себе он выбора не оставил тоже в какой-то степени.       И вот, наконец, все звёзды сошлись, все написанные им программы заработали, все сложилось идеальнее некуда — он шёл будто на собственную казнь, напророченную ему другими, но не мог избавиться от широкой хлесткой улыбки. Хотелось распахнуть дверь с ноги, хотелось ворваться внутрь, но конец ещё не наступил, а значит следовало быть обходительным с ранимым эго GroundZero. Ему стоило примерить последнюю маску.       Только бы продышаться немного, Изуку идёт к лестнице. Нервными движениями он оправляет край толстовки, правит капюшон и брюки на бёдрах чуть одергивает. Ему хочется прыгать да смеяться до бесконечности и дальше, но он глубоко дышит и пытается натянуть на лицо спокойное, чуть расстроенное выражение. Чем именно он расстроен, Изуку не знает и сам, но сегодня ему очень хочется разыграть немного невинности, немного глупости и малость простоты. С лёгкой ноткой суровости, душком непонимания и желания, глубинного желания разгадать, наконец, мучающую его тайну.       Желание это, конечно, нисколь не наигранное, а только смысла в этом нет и малейшего — ему бы только удержаться от глупости в первые же минуты, ведь ныне GroundZero свободен. А раз свободен он, то свободны и его руки. И не передать Изуку никогда словами, пожалуй, сколь сильно все ещё ему хочется ощутить эти руки на собственных бёдрах.       Спустившись на этаж ниже и дойдя до нужной двери, он слышит, как изнутри голос Момо предупреждает GroundZero о гостях. Улыбки убрать с лица так и не удается, и Изуку замирает ещё на минуту, пытаясь продышаться. Веселье близится, оно ждёт его прямо за этой дверью, ждёт не дождется точно. Задача успокоиться оказывается чрезвычайно трудной. Ему даже приходится пару раз щипнуть себя за запястье, у самого края рукава. Это отрезвляет.       И он, наконец, прикладывает ладонь к сканеру.       В камере, поделённой надвое стеклянной перегородкой, светло и чисто. GroundZero сидит на полу у стены — ровно в том же месте, где Изуку оставил его в прошлый раз. В тот самый раз, когда позорно сбежал, чтобы не совратиться, чтобы не кинуться вперёд и не раскрыть себя самого. GroundZero был умён, — и эта прелесть в нем была не единственной, — и каждой своей догадкой, каждой теорией бил в самую десятку, словно тренируясь в тире на заднем дворе геройского коттеджа. Это доставляло истинное наслаждение, и врать здесь было неимоверно бессмысленно. Если бы мог, Изуку бы заурчал от удовольствия ещё в прошлый раз, не постыдился бы.       — Надо же, пацан… Как неожиданно, — его голос звучит голодно, жарко, и Изуку чувствует опасные, смертельно опасные ноты, ещё закрывая толстую железную дверь за собой. Замки входят в пазухи, но не происходит чуда и он не чувствует себя пойманным, все ещё ощущая лишь поймавшим, дорвавшимся, наконец. — Ты не принёс сигареты, так что не обессудь. Истории не будет.       — У… У меня кончились, а в город съездить не успел, — пожав плечами чуть неловко, наиграно, конечно же, Изуку поджимает губы, быстро пробегается глазами по всей фигуре GroundZero, но долго не смотрит. Каждая секунда его собственного взгляда чревата ему же раскрытием, чревата ему же проблемами, но проблем сейчас ему вовсе не хочется. Ему лишь хочется продолжить игру.       И поэтому он вводит код на замке стеклянной двери, открывает ее под аккомпанемент тишины голоса Момо — на его приказ она так и не откликнулась согласием; и, пожалуй, ему стоило бы этот момент уточнить, но было уже слишком поздно. Он уже был здесь, и хищник, каких было ещё поискать, уже взирал на него своими большими, алыми глазами.       — Я не собираюсь тратить на тебя время. Выметайся, пацан, — скучающе, с лёгким зычным раздражением зевнув, GroundZero перекатывает по поверхности пола шары собственных кандалов. Но взгляд его, его честный-честный взгляд, смотрит лишь на Изуку. Как тот проходит внутрь, как вновь оставляет стеклянную дверь распахнутой. Слабоумие и отвага — вот что, пожалуй, мог бы подумать о нем любой, но не этот восхитительный, до мурашек, до вязких мыслей в голове, мужчина. Он смотрит насмешливо, но без презрения к его, Изуку, глупости — Изуку далеко не глуп.       — У меня есть вопрос. Он очень важный и очень мне дорог, — нарочно отвернувшись полубоком и сглотнув наполнившую рот слюну, Изуку легким движением подхватывает с постели GroundZero подушку и кидает ее перед мужчиной на пол. Каждое его движение мягкое, чуть нерешительное, но есть в них, в этих его движениях настороженных, доля храбрости. А GroundZero все смотрит и смотрит, и неожиданно ухмыляется, когда Изуку опускается перед ним на подушку и ерзает. Он не отодвигается даже подальше, ничем не выдавая пригретого на груди знания. Он очень хороший игрок. По крайней мере, так ему время от времени говорит Очако. — Заплачу любую цену за ответ. В следующий раз заплачу, честно.       — Че-естность… Хотел бы я спросить, сколько стоит твоя честность, но ты ж отпрыск этого ебучего деда… — прищурившись на один глаз, GroundZero скользит пристальным взглядом по его лицу, после спускается к шее. Изуку хочется поднять голову выше, показаться во всей красе, но он лишь вжимает ее в плечи и колени ближе к груди подтаскивает. В камере полы с подогревом, это явно чувствуется, и он босоного перебирает по гладкой поверхности пальцами ног. А GroundZero хмыкает какой-то собственной мысли, дергает головой, будто бы позволяя. Добавляет к тому же: — Ладно, валяй свой вопрос. А я пока подумаю, что с тебя можно взять.       — Ой… Хорошо, — кивнув пару раз с лёгкой, явно радостной, но неловкой улыбкой на губах, Изуку тут же дергается, выпрямляется весь и спешно предупреждает: — Только у меня не так много денег… И красть я для тебя не стану, вот. И убивать не стану. А ещё… — он выдумывает кучу, бесконечную толкотню из всякой ереси, которой якобы не стал бы заниматься для этого чарующего, сильного мужчины, но тот в ответ лишь глаза закатывает. Чуть раздраженно рявкает, подгоняя его и перебивая:       — Торговаться на базаре будешь. Давай живее с вопросом, — и его губы, восхитительные до сумасшествия, чрезвычайно опасные, тонкие и живые, растягиваются в угрожающем оскале. Изуку только дергается, кивает быстро-быстро, а сам изнутри жарится весь — GroundZero играется тоже, выжидает момент нападения, уже не высмеивая его актёрствование и позволяя слишком уж много. GroundZero играется тоже, и эта мысль столь сладкая, вкусная… Если все выгорит, они смогут играть в эту игру будущую вечность.       Если только все выгорит…       — Хорошо-хорошо, извини… — кивнув быстрым движением пару раз, Изуку еле сдерживает резкий рвотный позыв — извинения к лицу ему не идут да и ощущаются отвратно, но что поделать. Эту роль ему нужно отыграть. И поэтому он только насупливается задумчиво, опускает подбородок на собственные коленки. Самыми кончиками пальцев бездумно принимается теребить край рукава толстовки, пока подбирает слова. Конечно, в его голове есть с полдесятка речей, но он выстраивает новую, подходящую этой его нерешительной, истинно геройской и чуть смущенной маске. — Чуть больше двух лет назад тебя взяли под стражу в ОАЭ… Я думал над этим очень долго, но я… Мне так и не удалось понять, как ты сбежал. Точнее, сам побег мне понятен, я скорее… Как тебе удалось освободиться от, ну… От них? — глянув быстро на кандалы и пустив во взгляд чуть восхищенного, почти священного ужаса, Изуку поджимает губы, а после поднимает глаза на GroundZero. Тот молчит несколько секунд, всматривается в выражение его лица — не верит, явно не верит.       Что он пытается найти в невинных, честных и лишь на мелкую толику взволнованных изумрудных глазах, что глядят на него, Изуку знает прекрасно, только не ведётся. Терпеливо, пускай внутри него все и исходит жаром, огнём, от желания узнать, наконец, вызнать, все уже, блять, выведать, он ждёт и глядит. GroundZero поджимает губы, хмыкает и вновь перекатывает один из кандалов по полу.       Он знает, что они открыты. И Изуку знает тоже. Только вот GroundZero о его знании… Ох, блять. Он ведь знает тоже, и быть иначе не может. У него слишком уж много мозгов, чтобы не догадаться о спрятанных в стыках стен камерах. У него уж слишком много мозгов, чтобы быть идиотом.       Только поймав в себе эту мысль, это яркое, взрывоопасное понимание, Изуку еле сдерживается, чтобы не дернуться, и все равно выдает себя. Пальцы на ногах сладко поджимаются, пока он до боли закусывает щеку изнутри и крепче обнимает колени предплечьями. Уже собирающийся начать говорить GroundZero подмечает это быстрым взглядом, замирает, а после весь исходит широкой ухмылкой. И пробегается по Изуку, внимательным, жадным взглядом — похоже, это вновь явный изысканный комплимент.       — А ты сам подумай, пацан… Не сложно, ведь совсем, — подавшись грудью вперед и подтянув к себе одну ногу, он вдыхает медленно, глубоко. От того, как хищно раздуваются его ноздри у Изуку по рукам бегут взволнованные мурашки. Но сам он хочет лишь возразить, встрепенуться резко и раздраженно. Он провёл в этих думах не единую неделю и сейчас этот, истинно ублюдок, не иначе, хочет, чтобы он подумал ещё немного. Именно этого GroundZero и хочет, добавляя хитро, влекуще: — Вся эта электронная требуха… Она ничем не отличается от игры на музыкальном инструменте. На той же флейте или гитаре, ну, знаешь…       — Это не ответ на мой вопрос, так нечестно, — качнув головой недовольно и сведя брови к переносице, Изуку держит маску изо всех сил, буквально притягивая ее за шиворот. Пока ему самому хочется взбунтоваться и подорваться на ноги, он лишь сидит и губы дует расстроенно. Но стоит только произнести ему: — И при чем тут музыкальные инструменты? Игра на флейте и на гитаре создаёт мелодию, которая… Которая… — как мгновенно его разум заполняется ярким и четким пониманием. Распахнув глаза от удивления, Изуку замирает с так и не закрытым до конца ртом. Его взгляд все ещё направлен на GroundZero, но он его больше и не видит вовсе. Не видит ни его лица, ни самодовольного, наглого взгляда, направленного в ответ. — О боги, да ты чертов гений! — дёрнувшись вперёд, Изуку подрывается с места, поскальзывается на подушке и чуть не влетает попутно лицом в пол. Но это не мешает ему подорваться на ноги, подскочить перевозбужденно. И его голос разлетается в стороны, отскакивая от стены к стене, пока сам Изуку принимается вышагивать из стороны в сторону: — Охуительно, это же просто, блять, гениально… Ты же просто… Ты просто открыл их! Бля-ять, я даже не подумал об этом… Ты подобрал комбинацию, да? — весь его образ, выстроенный точечно и аккуратно, слетает прочь, а сам Изуку и не замечает этого. Он возвращает себе все своё настоящее, бормоча со скачущей по громкости интонацией и то и дело вороша руками волосы на макушке. И на каждом новом шаге чуть ли не подпрыгивает от восторга — такого он не мог ожидать уж точно. GroundZero оказался много умнее, чем Изуку даже мог себе представить. Только сейчас его присутствие ощущается незначительным, бессмысленным. Даже вопрос задавая, Изуку не рассчитывает услышать на него ответа, ведь знает его и так, и поэтому продолжает в неистовом восхищении: — Не-ет, ты подобрал целую ебучую мелодию! Немыслимо… Это просто немыслимо, сколько времени тебе на это понадобилось вообще? Получается каждый нитроглицериновый импульс вызывал у системы кандалов определенную реакцию. Каждая реакция сопровождалась прогрузкой встроенной программы до определенного места, но если реакции шли друг за другом и, к тому же, были разными, программе приходилось бы перезагружаться заново вновь и вновь… Нет-нет, ошибки бы не случилось, я же проверял, там чертовски крутой защитный код, но безостановочная перезагрузка программы, которая обрывалась на разных местах, это же как ноты, да? Блять, я отвратительно не шарю за всю эту музыкальную чушь, но это же как ноты, да? Разная тональность и все такое, или… — замерев, наконец, перед GroundZero, Изуку поднимает к нему глаза и весь безостановочный поток его слов обрывается. За мгновение он осознает, что только что произошло, да к тому же уже видит, как неспешно, неторопливым, властным движением GroundZero потирает одной освободившейся ладонью другое своё запястье. Раскрытые полусферы его кандалов все так и лежат на полу, а сам злодей, — гениальный, черти бы его побрали, но уже поздно, Изуку успел заграбастать его раньше, — как раз поднимает к нему глаза: свободный, крепкий и наглейшим образом ухмыляющийся.       — Папочка не учил тебя, что хорошие «герои» не бранятся через каждое слово? — его взгляд неспешно, раздразнено рассматривает в момент ставшее растерянным и очень перепуганным лицо Изуку, а после он подтягивает к себе вторую ногу. Его крепкие, длинные пальцы все ещё потирают его же запястья, разминают их неспешно. А Изуку только и может, что сглотнуть надсадно — у него по телу пробегает дрожь предвкушения, и он позволяет себе выдать ее за дрожь страха, натягивая назад такую простую, бесполезную маску.       — Я… То есть… Спасибозаответмнеужепора! — он почти что пищит последние свои слова и тут же принимается пятиться в сторону выхода из камеры. Первый его шаг назад — провокация; и GroundZero реагирует на неё, подаётся вперёд всем телом, подскакивает на ноги. В его движениях появляется озлобленная радость от погони и жесткость, а голос приобретает резкость, стоит только ему рявкнуть:       — Стоять!       И Изуку замирает весь, пищит своё комканное «Ой», но не смеет позволить себе остаться на едином месте. Ему хочется этого до задрожавших коленей, хочется замереть, хочется позволить к себе подойти, а только маска требует завершения, собственного окончания. Легкая беготня станет концом, только ведь каждый конец — новое начало, и поэтому он разворачивается рывком и устремляется к выходу. Со спины слышится резкое, быстрое:       — Зараза, — и GroundZero устремляется следом за ним. А Изуку только губы кусает на каждом новом шаге, лишь бы не улыбнуться, лишь бы не рассмеяться в голос. Ещё рано, ещё нужно лишь малость выждать, но вот для крика, переполощенного, псевдо испуганного самое время. И он кричит, умоляя о помощи:       — Момо, дверь! Момо, открой дверь и разбуди Всемогущего! — Момо отзывается лишь молчанием, а стоит ему вылететь из стеклянной двери, как сзади самой малостью своей за капюшон его дергает GroundZero, но полностью схватить не успевает, нелепо взрезается плечом в стекло перегородки. И Изуку, чуть ли в ногах не путаясь от возбуждения, срывается вперёд новым рывком. А только Момо, его детище, его создание, не откликается ему, ох, какая жалость, и шагов через пять он врезается всем собой в железную дверь. Изнутри ее может открыть лишь Момо. Та самая, которой Изуку запретил ее открывать. — Момо, пожалуйста!       — Какая жалость, твоя компьютерная подружка, кажется, сейчас вне доступа. Попробуешь перезвонить ей позже? — из-за спины, слишком близко, просто немыслимо близко, слышится голос GroundZero, и Изуку оборачивается, не в силах больше сдерживать себя. Ему хочется смотреть GroundZero в глаза, ему хочется видеть, как тот движется, как напрягаются мышцы его горла, когда он говорит, и как он разминает пальцы пред финальным, прощальным взрывом. — Пришло время поговорить о цене, пацан.       И вот Изуку оборачивается. Он вжимается в железо двери ладонями и спиной, вдыхает поглубже да щеку изнутри закусывает чуть ли не до крови. У него на лице смесь испуга и ужаса, и сколь трудно оказывается удерживать все это, сколь трудно оказывается держаться — он лишь подпускает GroundZero ближе. Он лишь играется, и эта игра будет стоит ему всего, похоже.       Всего, что у него есть, и всего, что быть могло бы.       А внутри все уже выворачивает наизнанку от возбуждения. И колени, кажется, вот-вот подогнутся, а весь рот вот-вот пересохнет. Ему хочется протянуть руки вперёд, провести ладонями по сильным плечам, скрытым худи, а после вылизать GroundZero шею. И вжаться в него всем телом, сократив бесконечное расстояние чужих побегов из Японии до нуля.       Ничего из этого он, конечно, не делает. Лишь ждёт.       — М-мы можем договориться, слушай… — дрожь голоса вклинивается сама в его слова от переизбытка той сдержанности, которой Изуку одергивает себя мысленно вновь и вновь. А GroundZero все наступает, и его походка — преступно красива. Его самоуверенность, его сила, властность в его взгляде, все это поистине должно бы остановить Изуку сердце своим величием, но оно, его сердце, живое, сильное, лишь ускоряет свой бег в сумасшедшей гонке.       GroundZero усмехается, чуть хмурит брови, без слов прося его не смешить, и говорит тише:       — Мы уже обо всем договорились, пацан, — и ему остается лишь два шага до Изуку. Два чертовых, мелких шага, а Изуку уже чувствует, что вот-вот посыпется, ухмыльнётся, и поэтому жмурится сильно-сильно. Один глаз правда все равно приоткрывает чуток — не смотреть он не может, это кощунственно, право слово, он ждал этого мужчину пять ебанных лет. — И я даже определился с ценой… — сделав последний шаг, GroundZero упирается предплечьем в железо двери над его головой, нависает весь, какой есть. А Изуку только жмурится окончательно и исходит мысленным писком — вот оно, то, о чем он мечтал, то, чего он жаждал, то, что он искал столь долго. Момент растягивается, расширяется и схлопывается. От GroundZero пахнет потом и лишь малость нитроглицерином, но Изуку нравится. Изуку нравится все, что происходит, до самой мельчайшей детали, и даже мысль о том, что его могут сейчас убить, — как завещала Кьёка, — нравится ему тоже.       Только убивать его вовсе никто не торопится. Все ещё не открывая глаз, Изуку чувствует, как GroundZero медленным движением костяшки собственного пальца гладит его по щеке. Он может ударить, избить его, изнасиловать, а Момо и среагирует вряд ли — ведь Изуку приказал не вмешиваться до произнесения желтого кода. Он может сделать, что угодно, и это поистине будет лучшим маркёром из любых.       Без оглядки на Всемогущего, от которого с легкостью можно сбежать на другой континент после убийства Изуку, и теперь уже без оглядки на кандалы, так и оставшиеся раскрытыми полусферами валяться у стены. Без оглядки на все, что он сделает, почувствовав, ощутив всем собой безнаказанность?       Что делает GroundZero, когда ему дают безграничную власть?!       GroundZero гладит его по щеке костяшкой пальца. И шепчет, серьезно, но с неимоверной мягкостью:       — Покажи мне правду, маленький Деку. Покажи мне правду, и я тебя отпущу.       А Изуку только сглатывает надсадно и выдыхает весь, полностью. Его зажмуренные глаза расслабляются, ладони отпускают железо двери, плечи опускаются тоже. И самую малость он склоняет голову на бок, прежде чем распахнуть глаза, но в реальности только ластится к чужому прикосновению.       — Кабедон, серьезно? А ты романтик, я погляжу… — широко, довольно ухмыльнувшись, Изуку смотрит в алые глаза, что напротив, прихватывает нижнюю губу зубами. Гибкий, плавкий, он жаждет податься вперёд, хотя бы руку протянуть, чтобы только коснуться, но не торопится. GroundZero же руки так и не убирает, хмыкает, откликаясь чуть грубо:       — Что за блядская улыбка, пацан?.. — он проводит костяшкой пальца по скуле Изуку, спускается по нижней челюсти к подбородку. Изуку не ожидает от него грубости, но, впрочем, не собирается удивляться, ощутив ее. И все же не ощущает. GroundZero рассматривает его лицо, обнимает ладонью щеку.       — Просто доволен, что исполнилась давняя мечта… — для вранья больше совсем не остается повода, и Изуку признается честно, без утайки. Вместе с этим он самую малость ластится к чужой тёплой ладони, щурится на один глаз довольно, пока другим все глядит на GroundZero. У того чуть шершавые пальцы, ладонь ощущается жесткой, мозолистой, но это лишь добавляет мелкой, чрезвычайно важной изюминки, напоминая Изуку о том, какую силу имеет стоящий подле него мужчина.       — И какая же? — его голос, все ещё влекущий, тоже шершавый и неимоверно вкусный, касается слуха Изуку, пока сам GroundZero глядит на него не отрываясь. И сглатывает, ухмыляется на самый уголок губ. Он ждёт. Ждёт своей правды, чувствуя всем собой, что это ещё не все. А Изуку играется, покусывает нижнюю губу, флиртует, привлекает к собственному рту внимание. Он шепчет почти порочно, все-таки не сдерживаясь и опуская на бок GroundZero ладонь:       — Ты знаешь… — это его движение ощущает опасно, и по руке будто быстрая искра пробегает, когда Изуку касается самыми кончиками пальцев ткани чужой толстовки. Полумерами ему питаться не по возрасту и не по статусу точно, и поэтому Изуку прижимает ладонь к чужому боку полностью, настойчиво, но все-таки мягко. А говорит другое, чуть насмешливое, но так, будто бы это величайшая тайна: — Падпараджи не существует. И никогда не было.       GroundZero реагирует коротко вскинутой бровью, а после прикрывает глаза и тихо смеется. Ему не нужны дополнения, не нужны комментарии и объяснения отнюдь ни к чему. Очевидным становится само собой, что в ADX Florence у Изуку был свой подсадной человек и что вся эта история была лишь попыткой заманить GroundZero обратно в Японию. Подсадными были и те, кто договаривался с ним о встрече в порту, а если точнее — их не было вовсе. Вся переписка велась самим Изуку через зашифрованные каналы с включёнными VPN. И GroundZero не был бы собой, не позаботься он о тайне и безопасности этой встречи, а только сам Изуку позаботился о ней много лучше.       Он ждал этого момента пять ебанных лет.       — Четыре года… — с усмешкой качнув головой, GroundZero вновь поднимает к нему глаза и его ладонь, эта живая, тёплая ладонь, спускается к Изуку на шею. Ощущается опасно, но без какого-то неуместного вредительства. Мужчина лишь крепким движением берет его за горло, заставляет поднять голову выше. А Изуку все щурится на один глаз, улыбается так влекуще и таинственно. — И не заебался же заниматься этой чушней. Для чего?       — Вообще-то почти пять, — чуть сморщив нос, Изуку отводит глаза, улыбается мимолетно, довольно и радостно. Он гордится собой, пожалуй, и может даже сверх меры, но эта гордость греет ему сердце и выметает всю скуку прочь. А GroundZero только прищуривается от всей этой правды, вдыхает медленно. Изуку, не таясь больше, решает внести ясности: — Первый год ушёл на создание Момо, без неё я бы не смог удержаться здесь и иметь доступ к куче засекреченной информации. Ты знал, что у меня божественный уровень доступа ко всем данным страны? Я буквально доверенное лицо самого президента, ха-ха, и это… — пока он говорит, хвалится, хорохорится, случайно совершенно забывается, и GroundZero возвращает его назад в реальность, окончательно тесня к двери всем собой и к тому же чуть крепче сжимая его шею. Боли нет, но и все слова пропадают тоже. У Изуку в раз пересыхает рот, сердце заходится где-то в горле, но хоть выскочить ему не дано — GroundZero держит крепко, не пускает. И спрашивает напрямую уже:       — Для чего, пацан? — в его взгляде потребность в ответе, потребность в знании главной тайны, о которой Изуку никому не смел поведать. И от этой тайны, этой истины у него чуть подрагивают колени. Признание в собственной слабости ощущается будто бы то самое предвкушение от близящейся восхитительной игры — вкусно и задорно.       — Ох… — неожиданно опустив голос до шепота, Изуку и взгляд опускает тоже. Он закусывает нижнюю губу вновь, не в силах оставить ее больше в покое, — GroundZero стоит впритык к нему, держит его за горло, а они все ещё не поцеловались, это противозаконно поистине, — и рассматривает губы мужчины. Ему интересно все, что с ним связано, все, что он может, все, что умеет, и все, о чем думает. Ему интересно, как он целуется, как двигается во время тренировочного боя и как материт Всемогущего в реальности, не по камерам наблюдения. Сглотнув надсадно, все ещё чувствуя тепло ладони на своей коже, Изуку поднимает глаза выше. И шепчет уверенно: — Ты знаешь.       А GroundZero все сомневается, не верит ему до конца, но Изуку уже чувствует, как его ведет окончательно. Ему хочется, ему нужно это прямо здесь и сейчас — единый поцелуй номинально, но полноправно даст ему путь к тому, чтобы звать негодника по имени, а ещё даст ему множество сотен других путей. И скука уйдёт, не посмеет даже обернуться ему вслед.       Будто желая приструнить его, поставить на место, — только куда, интересно, ведь Изуку уже здесь, на своём собственном, личном, — GroundZero рычит:       — Скучно стало? — это звучит угрожающе, правда угрожающе, а Изуку только пересохший рот облизывает кончиком языка и кивает коротко. Он задыхается, но дело не в ладони, замершей у него на горле. Он задыхается просто, давится собственным желанием, чувствуя, что вот-вот и вовсе на пол съедет от переизбытка чувств и эмоций. У него ведь получилось. У него вышло, выгорело.       И поэтому, и по сотням иных причин, он тянется вперёд, игнорируя твёрдую руку, не собирающуюся даже сдвигаться, не собирающуюся его пускать. А все же он тянется ближе, поднимает свободную ладонь и кладет ее GroundZero на грудь, чтобы после проскользнуть твёрдым, назойливым прикосновением до плеча. Его прикосновения GroundZero, что прикосновения призрака, похоже, либо он восхитительно себя контролирует, но стоит Изуку прошептать в ответ:       — Охуеть как, — и следом он весь, мощный, крепкий и умный Мегазлодей вздрагивает. И его ладонь у Изуку на горле теряет всю свою смертоносность. Единым движением он подаётся ближе, притирается грудью и бёдрами к Изуку, бранится резко:       — Да чтоб тебя…! — а после целует. И Изуку отзывается весь, всем собой, своим телом и разумом. В прошлый раз GroundZero, — Кацуки, а лучше бы даже Каччан, да, так точно будет лучше и звучнее, — назвал его «девственником» и, пожалуй, никогда не смог бы он сам догадаться, насколько был прав на его счёт. А Изуку никогда, пожалуй, не грезил великой мечтой до секса и всей этой безвкусной лизни, только здесь, в этой точке, в этом эпицентре взрыва сошлись все строчки его программного кода. С GroundZero хотелось целоваться. С ним хотелось провести ночь, а лучше бы не единую. Перед ним хотелось раздеться, хотелось его оседлать.       Его просто хотелось себе.       Еле слышно, коротко застонав, Изуку впивается пальцами в плечо мужчины, и тот отзывается безмолвно, коротким, мягким движением собственных бёдер. При всей его яростности и жесткости, он целует Изуку мягко, не настойчиво, пока пальцы, объявшие светлое горло, лишь самую малость сжимаются. У Изуку подгибаются ноги, а сам он будто бы и не поспевает вовсе. Каждое движение собственных губ ощущается нелепым, беспомощным, но ему нравится это. В грудине бьется крепкое, сильное сердце. Обе руки он поднимает выше, обнимает ими Каччана за шею и мысленно еле может сосредоточиться на том, чтобы посмаковать это вкусное «Каччан».       — Ты ведь даже не собирался отправлять меня за решетку, а, маленький Деку? Ты невероятно жадный ребёнок, ты знаешь это? — мимолетно оторвавшись от его губ, Каччан касается в поцелуе его подбородка, спускается мягкими, неторопливыми покусываниями к горлу. Его ладонь исчезает, но Изуку не успевает отскорбеть ее исчезновение, уже чувствуя эти сладкие укусы, от которых в паху все сводит мягкими, но неумолимыми, настойчивыми спазмами. А Каччан толкается бёдрами вновь, притирается самую малость. Он возбуждён, и возбуждением этим пропитана каждая нота его интонации. Этим возбуждением пропитан каждые его укус и прикосновение его ладоней, уже заползающих Изуку под край толстовки. — Дед оторвёт мне голову нахуй, если узнает… — замерев неожиданно, Каччан негромко посмеивается, опаляет шею Изуку тёплым дыханием. От его смеха Изуку исходит мурашками и только голову запрокидывает выше. Он прикрывает глаза, расслабленно, довольно ухмыляется, а после облизывается. На губах все ещё влага чужого рта, мимолётом, еле заметно, и он хочет забрать ее себе всю так же, как забрал ее хозяина.       Без остатка.       — Но оно того явно стоит… — проведя носом по коже Изуку, Каччан отвечает сам себе, а после тянется к светлой кожи уха. Прихватывает губами мочку. Изуку только и может, что медленно плавиться, лишь самыми кончиками пальцев перебирая светлые, неуступчивые пряди у Каччана на затылке. Каждое движение он запоминает, каждое действие впитывает и не может даже найти места в своем сознании, чтобы допустить мысли о какой-то ответной реакции. Его тело исходит короткой, вкусной дрожью, когда Каччан сжимает его бока тёплыми, крепкими пальцами: не жестоко, скорее настойчиво заявляя о своём праве. И Изуку закусывает губу вновь. Он слышит тихое, слишком серьезное, пускай и складное: — Деку-Деку, разбавь мою скуку на ближайшем веку…       И Изуку хнычет тихо, раздразненно. Подняв голову, Каччан целует его вновь, медленно, неторопливо, и каждым своим движением он дает Изуку время, чтобы обустроиться, не давит, не нападает с жестокостью и яростью. Они в нем точно есть, в самой его глубине, но Изуку их не видать никогда, похоже. Все, что пред ним, так это медленные, неспешные движения чужих сухих губ и влажного, горячего языка, и ему сладко, слаще, чем любая виноградная электронная сигарета. Только ответить что-либо он так и не может, лишь двигает губами в ответ, несмело, неспешно и с мелкой, переволнованной дрожью. Каччан возвращает одну ладонь ему на щеку, поглаживает медленным движением и шумно выдыхает, а Изуку только тянется ближе, потирается о него бёдрами, влепляется в него своим возбуждением и сглатывает.       — Деку-кун, я обязана предупредить: Эйджиро проснулся и пошёл проверять, все ли у тебя в порядке. Он уже спускается на лифте к геройской гостиной, — голос Момо, столь резко и неожиданно раздавшийся из-под потолка, заставляет Изуку вздрогнуть. Он распахивает глаза быстрым движением, замирает весь и недовольно губы поджимает прямо в поцелуе.       — У него всегда была хорошая чуйка на всякую херню, — коротко хмыкнув, Каччан отстраняется, но и единого шага прочь не делает. Его алый взгляд полнится довольством и хитростью, что выстилает радужку, будто сытая, горячая кровь всех перебитых им злодеев. А Изуку только чуть удивленно брови приподнимает, спрашивая почти сразу:       — Вы знакомы? Дружили раньше? — кусочки прошлого складываются друг с другом слишком уж быстро, напоминая ему о том, с какой легкостью согласился Эйджиро помогать Мегазлодею, когда все остальные настойчиво отказались, и его губы округляются тоже, все ещё удивленно, но теперь уже и с каким-то глубинным довольством. Каччан смотрит на него безотрывно, в глаза, на губы, на кончик носа, и, наконец, верит в правду — Изуку от него больше совершенно не прячется.       — Расскажу тебе как-нибудь потом, маленький Деку. А сейчас тебе лучше идти, — медленным движением вытянув ладонь из-под его толстовки, он все же не отступает, не дает Изуку места для разворота и все продолжает гладить его по щеке большим пальцем другой руки. Изуку весь улыбается в неистовом довольстве, а после тянется вперёд вновь. Он так и не убрал рук с плеч мужчины, и теперь притягивает его ближе, желая поцеловать вновь.       — Деку-кун, Эйджиро спускается на лифте на ваш этаж. Вам лучше поторопиться, — Момо напоминает о себе вновь, а Изуку только советует ей попридержать лифт за мгновение до того, как поцеловать теперь уже полноправно своего Каччана вновь. И сколько мягкости в нем поднимается в тот момент, сколько плавкости, когда Каччан тихо, чуть грубовато смеется. Но все равно целует, обнимает обеими руками за бока и прижимает к себе крепко-крепко. Изуку возбуждён, он чувствует, как белье влажно липнет к головке, и вместе с этим только смеется в поцелуй и сам.       Их встречу да и весь путь до неё вряд ли можно назвать хоть сколько-нибудь нормальными, и отчего-то ему совершенно не удивительно, что первый их поцелуй оказывается ни чуть не жестоким, а простым и неторопливым. И это необычно, это вкусно… Каччан отпускает его, отрывается еле-еле, продолжая целовать, и бормочет, почти даже не запинаясь в словах:       — Беги, маленький Деку… Беги же. Я приду за тобой позже, — и это обещание в его словах звучит настойчиво, плотно и слишком реально. Изуку только кивает мелко, тянется рукой к ручке двери, что щёлкает тут же, распахиваясь. Он почти что вываливается в коридор, малость путается в ногах, фыркает сам, пока Каччан тихо над ним смеется: оставаясь у него за спиной.       Им нельзя раскрывать себя. Совсем-совсем нельзя, и Изуку понимает это, лучше кого-либо. Бросив последний взгляд на самодовольного, наглющего Каччана и закрыв за собой дверь, он устремляется быстрым бегом к лестнице. Это не так уж просто, у него все ещё стоит, влажная головка неприятно трется о ткань белья, а ноги, ватные, дрожащие, кажется, вот-вот его подведут.       Стоит ему свернуть за угол, к лестнице, как раздаёт короткий перезвон приехавшего лифта. Эйджиро торопится к двери, пока Изуку вжимается затылком в стену, прикрывает глаза и широко ухмыляется.       Ему больше совсем не скучно.

{11} 10:34 Post Meridiem

      — Изуку-кун просил меня передать вам, что дверь открыта.       Голос Момо, что отказывалась разговаривать с ним на протяжении всего дня, раздается из-под потолка неожиданно, но Кацуки уже и не вздрагивает даже. Он только приоткрывает один глаз, ухмыляется самодовольно. Чего-то подобного стоило ожидать от этого мелкого, зеленоглазого прохвоста с восхитительными губами, и он, пожалуй, ждал даже. В привычной неспешной скуке разминал ноги, прятался в ванной, куда не доставали глазки попрятанных в основном помещении камер, и разминал руки. Столь длительное ношение кандалов было ему явно противопоказано, и Кацуки бесстыдно снимал их, чтобы справить нужду да разогнать в ладонях застоявшуюся кровь.       И вот, наконец, миг настал.       — У вас есть пятнадцать минут, чтобы выйти незамеченным. О камерах я позабочусь по просьбе Изуку. Но покидать коттедж вам запрещено. При любой попытке пробраться куда-либо, кроме башни Изуку-куна, мной незамедлительно будет доложено Всемогущему о вашем побеге, — пока он поднимается с постели и стряхивает с ладоней распахивающиеся полушария кандалов, Момо все продолжает говорить и голос ее, механический, электронный, звучит самую малость сурово. А Кацуки только поднимает голову к потолку. Ему не удается, в который раз уже, найти глазами хоть единую камеру, и поэтому он говорит вверх:       — И кто же это умный такой, что решился мне что-то запретить, а, Момо? Неужто пацан опять играется? — потерев запястья пальцами, он потягивается сладко, довольно, а после направляется к стеклянной двери. Та распахивается так, словно никогда и не закрывалась, а Кацуки вспоминает только, как прошлой ночью к нему ворвался переполошенный Эйдж. Что уж он хотел найти, Кацуки, сидящему на постели в привычных кандалах, было не понять, но выражение лица у старого друга было довольно смешное. И лишь смешнее стало, когда на все свои вопросы в ответ он получил лишь полное непонимание и насмешки со стороны Кацуки. Ни о каком Изуку, который якобы должен был прийти по его душу, Кацуки и знать не знал.       Конечно же, лгал. Но Эйдж ведь поверил — пока что так было нужно. Не столько для его собственной безопасности, сколько для безопасности маленького Деку. Ебанутый дед точно не оставил бы его в покое, только вызнав, чем малец занимается. А Эйдж, будучи хорошим во многих вещах, все-таки был отвратительным шпионом и тайны держал с натяжкой.       — Этот запрет был выдан мной, — Момо откликается к моменту, когда Кацуки почти подходит к железной, толстой двери. Удивления такой ответ в нем не вызывает, лишь легкую насторожённость — кто знает, что может выкинуть взволнованная за хозяина машина, совершенно не разбирающая в человечности. Впрочем, Момо ведь не угрожает ему совсем. Лишь напоминает дополнительно: — Вам нужно вернуться в камеру в пять сорок до полудня. Это оптимальное время. Я заранее вам напомню, если вдруг, вы решите забыть.       А может и правда угрожает. Передернув плечами, Кацуки ленивым движением чешет живот под тканью худи и выходит в коридор. Помимо живота у него уже несколько дней как чешется спина, бедра и шея, и что бы Момо там себе ни думала, но даже если бы Кацуки и собирался сбежать, он не сделал бы этого раньше, чем заглянул бы в душ уж точно. В его собственной душевой кабине воды, кстати, не было, и у него не нашлось даже матерных слов, когда он проверял это сегодняшним утром.       Ибара была той ещё сучкой, похоже.       Оглянувшись по сторонам и прислушавшись на всякий случай, он подходит к лифту и мягким движением жмет на кнопку вызова. А в голове нет и единой мысли о побеге. Ему бы помыться, пожрать и следующий век не видеть в близи этих ебучих кандалов. Жаль только последние два его желания ныне были неисполнимы, но хотя бы его явно ждала ночь сна на нормальной кровати. Да к тому же с маленьким, тёплым Деку под боком.       Пока что этого было достаточно с оглядкой на ебанутого деда, находящегося где-то в коттедже, с поправкой на все «геройское» сборище. Что маленький Деку собирался делать с его близящимся заключением в тюрьме, Кацуки не знал и отчего-то сильно не волновался. Пацан не обещал его спасать и, впрочем, делать этого был не должен. А сам он мог хоть из глотки бакэ-нэко выбраться при большом желании. Чем-то похожим явно занимался и прямо сейчас.       Лифт приезжает достаточно быстро, но, пройдя внутрь, Кацуки не успевает нажать кнопки. Момо закрывает за ним двери и везёт его вверх, к первому этажу, сама без единого лишнего слова. Мимолетно Кацуки к собственному стыду даже позволяет себе мысль, что она хочет убить его, довезя до верху, а после просто позволив лифту упасть на глубину двух этажей, но он отгоняет ее прочь резким движением головы. Ее подчинение маленькому Деку беспрекословно, а значит опасаться ему совершенно нечего.       Ведь маленький Деку совсем не хочет его смерти.       В какой момент в своей голове Кацуки принимается чаще называть его маленьким Деку, он не знает и сам, просто не отслеживает, не концентрируется на этом. Много приятнее ему вспоминать, как сладко, еле слышно маленький Деку стонет в поцелуй, как жмётся к нему и перебирает прядки его волос на затылке своими вкусными, светлыми пальцами. Он весь ныне для Кацуки кажется вкусным, пока сам Кацуки — чрезвычайно голодный. Открыв для себя истину прошлой ночью, он не может перестать думать, не может прекратить распутывать длинный клубок чужой западни. В какой-то миг даже приходит к мысли о том, что и бунт в тюрьме, куда его только должны будут отправить через несколько дней, был устроен именно им, этим пронырливым пацаном, и отчего-то эта мысль даже не кажется ему сумасшедшей.       Лифт высаживает его на первом этаже коттеджа. Двери раскрываются, первым делом Кацуки выглядывает в коридор, осматривается. Обстановка обычного, классического японского домика режет глаз остро, настойчиво по сравнению с белыми стенами его камеры. Но коридор пуст, и Кацуки выходит из лифта неслышно, касаясь стопами пола. Из кухни, чей кусок виднеется справа, в конце коридора, пахнет тамагояки, а слева, чуть дальше крепкой двери в башню Деку, виднеется выход на задний двор дома. Соблазна к побегу Кацуки не чувствует благодаря банальной логике — он бос, слишком хочет есть и ему слишком интересно насколько хватит его заинтересованности. В какой-то миг, когда все тайны Деку будут ему раскрыты, та ведь сбежит, как и всегда сбегает. Это, пожалуй, будет чуть печально, — пацан все же крайне забавный, — но к тому моменту Кацуки успеет насладиться. Очень верит, что успеет.       Сделав пару лёгких, неслышных шагов в сторону двери в башню и подсвеченного зелёным табло замка на стене, он неожиданно слышит шорох чужих шагов, что доносится справа. Прятаться ему негде, обороняться нечем, и Кацуки только делает пару быстрых шагов в сторону нужной двери. Он не рассчитывает успеть спрятаться за ней и остаться незамеченным, но медлит, а Момо молчит — либо играется тоже, подобно собственному хозяину, либо просто хочет, чтобы его поскорее поймали да обличили. Из-за угла в дальнем конце коридора выходит зевающий Эйдж. Он чешет живот одной рукой, другой прочесывает прядки волос пальцами. Кацуки только глаза закатывает осуждающе, видя на нем футболку с эмблемой ебучего всемогущего деда. А в следующий миг Эйдж и сам его замечает.       У него в удивлении поднимаются брови, рот раскрывается, и он так и замирает на середине шага. Ногу разве что вторую на пол опускает и то ладно, но смотрится все равно комично. Кацуки подмигивает ему мимолётом, ухмыляется самодовольно, а после нажимает на ручку двери. В разговоре вчерашней ночи, где остались все требования Эйджа поведать ему, какого черта Деку к нему шатается постоянно, Кацуки держал оборону с присущим его похуизмом и иронией. Никакого Деку в своей камере он не видывал вовсе ни тогда, ни раньше, и Эйджиро верно все это приснилось, не иначе — вот что Кацуки ему отвечал, вот что продавливал. В итоге друг ему не сильно поверил, — у него была слишком хорошая чуйка и доверия ей всегда было больше, чем взбалмошности Кацуки, — но ушел попросив не творить хуйни.       Кацуки ему пообещал этого не делать, но вот здесь, вот в этом моменте скрываясь за дверью, ведущей в башню Деку, он встретил лишь бесконечное возмущение в глазах старого друга. С одного мгновения на другое тот точно был готов разразиться им в словах, броских и взволнованных. Произойти этому было не дано — дверь за спиной Кацуки закрылась с мягким щелчком, запирая его в основании достаточно широкой винтовой лестницы, о которой Кацуки помнил ещё по найденным планам этого коттеджа.       — Изуку-кун оставил вам полотенце в ванной комнате и сменную одежду, — голос Момо звучит из темноты, а в следующее мгновение винтовая лестница подсвечивается мелкими белыми фонариками по краю ступеней. Слабый свет, идущий от стыков стен, не становится ярче, но благодаря дополнительному освещению Кацуки замечает неприметную дверь слева от себя. Мимолетно ему хочется задать Момо с полдесятка вопросов о том, почему она не предупредила его о Эйджиро и почему не передала Деку информацию их разговоров у Кацуки в камере, если точно каждый из них записывала, но отчего-то ему кажется, что вопросы эти совершенно ни к чему не приведут. Момо либо отмолчится, либо притворится идиоткой и выдаст ему ошибку считывания его речи.       Поэтому Кацуки просто кивает, не сомневаясь, что его видят в этом полумраке, а после скрывается за дверью ванной комнаты. Сколько времени у него уходит на душ, он не знает, но торопиться отказывается полностью, растирая кожу до удовлетворённого, чистого зуда. На крышке унитаза для него и правда лежит стопка одежды. Она пахнет сладкой, цветочной отдушкой, и ему только глаза закатить остается — Деку точно пытается над ним смеяться. Ничего иного Кацуки не остается, и он натягивает белье, домашние штаны и чуть узкую в груди футболку. Пацан до его габаритов очевидно не дотягивает, но это вызывает в Кацуки лишь легкое, тонкое возбуждение.       Пожалуй, в его планах на этот вечер есть пара пунктов, в которых Деку будет без одежды.       Закончив с мытьем, Кацуки под точным руководством Момо, бросает свои вещи в небольшую стиральную машину, установленную в ванной, а после закрывает дверцу. И выходит к лестнице. Момо разберётся со всем сама, и за своей спиной, уже поднимаясь по ступеням, Кацуки слышит шорох начавшейся стирки. Пока идет, он обтирает волосы полотенцем, сладко потягивается. Предвкушение заставляет его то и дело облизываться задорно, но реальность не оправдывает и единой мысли его ожиданий. В главной комнате башни его не ждёт голый, развалившийся на своей постели Деку, да и вообще он, кажется, его ничуть не ждёт.       Прикрыв за собой дверь, Кацуки находит зеленоволосую макушку спрятавшейся за спинкой высокого кресла. Под тихий, мерный стук чужих пальцев по клавиатуре, он оглядывается, подмечает за балконной дверью растяжку для сушки постиранной одежды, и вешает туда полотенце. После возвращается внутрь, без единого вопроса подхватывает со стола пацана недоеденный бургер, лежащий в цветной коробке со слишком знакомой ему эмблемой.       — Это мой, твой в пакете, Каччан, — Деку отзывает мгновенно, даже головы не отворачивая от экрана. А Кацуки фыркает, усаживаясь на свободный край стола. Он откусывает первый кусок, чуть жмурится довольно — все уже остыло, но по сравнению с белковыми коктейлями, которыми его поили последние бесчисленные дни, это почти божественно вкусно. Только прожевав, он говорит:       — Но я хочу твой.       Деку замирает, его тонкие пальцы зависают над клавиатурой, а после он мягко, чуть нагло усмехается. Но головы так и не поворачивает.       Кацуки не тревожит его с пару десятков минут, доедая бургер, а заодно и подъедая все, что находит в бумажном пакете. После он спускается в ванную вновь, под шум стиральной машины чистит зубы. К его возвращению ничего кардинально не меняется: замерший в одной позе Деку продолжает без единого перерыва печатать что-то. Он, кажется, не замечает даже, как Кацуки уходит и когда возвращается. Возможно, это новая программа или ещё что, но Кацуки косится на часы и быстро понимает, что его совершенно не ебет. Подойдя со спины, он опускает ладони на спинку кресла и неторопливо, настойчиво тянет его назад.       — Рабочий день кончился. Сворачивай свою ебанину, — он говорит и вновь замечает странную, редко свойственную ему мягкость. К маленькому Деку ее отчего-то слишком уж много, только сопротивления нет и нет ни единой мысли о том, что происходит что-то неуместное, неправильное. Во вчерашней ночи ему стоило бы прибить мальца, ведь тот теперь знает все его тайны, знает все его лазейки и всю гамму его способностей — Кацуки раздумывал об этом те пару минут, что держал маленького Деку за горло. Но тот был столь самодовольным и радостным, а в его глазах, вся та правда, которую Кацуки ждал и о которой догадывался, была необычайно красива.       Ему не хотелось торопиться. Это, украденное невольно, случайно и непреднамеренно, произведение искусства ему хотелось смаковать и рассматривать.       Пока что хотелось.       — Сейчас-сейчас, дай мне только… — Деку тянется корпусом вперёд к ноутбуку и даже не собирается потакать Кацуки. Его пальцы ускоряются в своём мерном, уверенном выстукивании. Кацуки только фыркает и отступает, вместе с собой оттягивая кресло от стола окончательно. Ему кажется, что Деку воспротивится, встанет на ноги и останется печатать стоя, но тот только недовольно стонет. Откинувшись на спинку кресла, послушно и легко, он запрокидывает голову и смотрит внимательным взглядом на Кацуки. Говорит очень сурово: — Твоя жестокость не имеет границ, Каччан.       И Кацуки тихо, грубовато смеется ему в ответ. Он смотрит прямо Деку в глаза, ухмыляется, а тот только головой качает. Улыбку прячет, уже отворачиваясь. Кацуки все ждёт скуку, ждёт ее возвращения, но та, будто крайне не пунктуальная гейша, все запаздывает и запаздывает.       Деку закрывает ноутбук, уже поднявшись с кресла, сладко потягивается, а после стаскивает с себя пижамные штаны. Он направляется назад к постели, и Кацуки многого ждёт от него, только все его ожидания разбиваются вдребезги. Пацан не покачивает бёдрами, зазывая его и флиртуя, не оборачивается к нему даже, чтобы глянуть игриво. И вся его наигранность вязнет в прошлом, пока Кацуки не может глаз оторвать от него. В рассеянном оранжевом свете, бегущем по ободу потолка, его бедра выглядят вкусно, мелкая, подтянутая задница так и манит, чтобы ее потискали, а лодыжки… Кацуки хочется укусить его, но он только сглатывает. И тянет собственную футболку прочь.       Он раздевается в тишине, и вроде даже пытается найти слова, но ни единого не находит. Деку скидывает пижамные штаны где-то у ножки постели, откидывает одеяло в сторону и забирается под него первым. Пока Кацуки только делает первый шаг в его сторону, он говорит:       — Момо, приглуши свет. И выключи камеры. И прослушку тоже выключи, пожалуйста, — освещение становится еле видным, давая Кацуки возможность, — не то что желанную, — добираться до постели в сумраке. Он только глаза закатывает, но отмалчивается. И все-таки идёт.       — Я обязана довести до вашего сведения, что решение об отключении видео и аудио аппаратуры нецелесообразно в данных обстоятельствах. Вы уверены, Изуку-кун? — Момо отзывается из-под потолка почти сразу, а Кацуки хочется негромко, чуть злобно рассмеяться. Ему даже нравится это отчасти — то, как все вокруг пекутся о маленьком Деку. Нравится ровно до момента, в котором он думает, насколько самому Деку эта прилипчивая опека, вероятно, не по душе.       — Отключай, — вот что говорит маленький Деку, и Кацуки, оставшись в одном белье, наконец, забирается в постель. Он наглейшим образом лезет под одеяло, несильно пихает стопу Деку своей, то ли заставляя подвинуться, то ли желая, чтобы тот подполз ближе. Деку подползает.       И весь ебанный мир останавливается.       Деку укладывает голову на другой конец своей единственной подушки и смотрит Кацуки в глаза, пока легким движением почёсывает пятку о собственную стопу. Ноги у него отвратительно ледяные, но для Кацуки это невероятно несущественно. Он видит напротив зелень чужих глаз, ощущая быстрый короткий прилив тошноты — в груди поднимается что-то чересчур романтичное и тупое. В его то возрасте, — ему через полтора года третий десяток разменивать, боги всемогущие, — это ощущается глупо и запоздало. Но совершенно не скучно.       — Кто бы мог подумать… — потянувшись рукой вперёд под одеялом, он укладывает ладонь Деку на бок, а после сжимает самую малость. Эта рука может с легкостью Деку убить, одного взрыва точно будет достаточно, но тот только смешно и довольно морщит нос. А после возвращает Кацуки ответный мягкий пинок стопой. В его глазах озорства много больше чем усталости. В его глазах… — Ты выглядишь знакомо. Мы встречались раньше?       Вот оно. Кацуки вспоминает то, что хотел знать, неожиданно резко и говорит, даже не задумываясь. А Деку довольно кивает пару раз. Свои руки он держит при себе, прижимает к груди, и вряд ли это от стыда. Он будто бы растягивает все своё удовольствие до бесконечности и каждая часть сознания Кацуки резонирует с ним в этом желании.       После почти трёх десятилетий изредка обрывающейся скуки, пацан, лежащий напротив, выглядит, будто дорогой и спорно заслуженный подарок.       Этот его подарок говорит:       — Пять лет назад ты спас меня от кучки недоумков, которые решили со мной поквитаться. Ты был очень самодовольным и напыщенным, Каччан, — Деку фыркает сам себе на последних своих словах, а после вздыхает. И Кацуки чувствует собственной ладонью, как этот его вздох прокатывается по его телу, задевая живот и диафрагму. Футболка мешается, скрадывает ощущение, но он никуда не торопится. Он собирается взять все своё до самого основания.       — Что ты мог им сделать, маленький Деку? Украл их ластик? — насмешливо, грубовато рассмеявшись и быстро подсчитывая возраст пацана пятилетней давности, Кацуки приподнимается на локте. Так ему лучше видно и мелкий, курносый нос, и еле приметную россыпь веснушек, разбежавшихся у Деку по лицу. А тот в ответ только возмущённо дует губы, головой дергает.       — Я с ними всякое…делал. Ну знаешь, кражи, мелкий разбой… А потом мне скучно стало, и я сдал их отцу, — Деку говорит, говорит, а Кацуки только брови приподнимает в лёгком, настойчивом удивлении. Ему на губы лезет развеселая, широкая усмешка, и он держится изо всех сил, чтобы только не дать ей ходу. Маленький Деку маленьким уже отчего-то совсем не кажется, — провернуть такое с опасными, агрессивными малолетками да к тому же остаться на хорошем счету у Всемогущего кто угодно сделать не смог бы точно. Да к тому же в живых остаться в итоге. — Тот их в детский исправительный центр отправил или в колонию для малолетних, не помню уже. Понятия не имею, почему они так разозлились.       Деку пожимает плечами, но лишь играется, а на Кацуки смотрит с озорством, со смехом в глазах. И Кацуки все-таки сдаётся на его милость. О том, что пацан привязался к нему, потому что он его спас и теперь в статусе его личного «героя», — о чем даже мыслить противно, — Кацуки подумает когда-нибудь после, сейчас же он лишь скользит ладонью выше по мягкой ткани чужой футболки, что прячет тёплый бок. Он говорит с легким, еле слышным уважением:       — Ты мелкий разбойник… — и ладонью добирается до щеки Деку. Тот прищуривается на один глаз, улыбается еле заметно в полумраке комнаты. Кацуки скользит взглядом по его глазам, а после спускается им к губам. И шепчет пересохшим горлом: — Могу я тебя поцеловать?       — Чем больше времени проходит, тем больше мне нравятся эти твои самурайские замашки, Каччан… — широко, нагловато улыбнувшись, маленький Деку тянется вперед и целует его первым. Сказать о том, что ебал он со всех сторон самурайство и всю сраную обходительность, Кацуки не успевает. Да и не сильно ему хочется. По коже пробегают мурашки, а в груди ширится удовольствие: этот пацан теперь его. Пускай ненадолго, но его безраздельно.       Они целуются долго, вдумчиво. С каждым новым движением собственных губ Кацуки чувствует, как маленький Деку становится более раскованным, более уверенным. Его не обученность не вызывает в Кацуки какой-то чрезмерной страстности — пожалуй, впервые в жизни ему плевать на то, что он является первым. Но совершенно точно не плевать на то, как Деку сладко постанывает ему в рот и тянется, тянется своими ладонями к его груди. Ладони у него тёплые, в отличие от ступней, только Кацуки все равно вздрагивает мелко, а после давит большим пальцем пацану на подбородок. И тот, послушный, плавкий, вот он какой на самом деле, слишком притягательный, приоткрывает губы, позволяя запустить язык себе в рот.       Кацуки отзывается довольным, нечленораздельным звуком, а после спускает ладонь Деку на бок и подтаскивает его ближе. Возбуждение закручивается в паху и обладание, обладание этим пацаном почти вылизывает его эго. В голову лезет быстрая, юркая мысль о том, что Всемогущий будет в бешенстве, и она неуместная в моменте, но столь приятная, самодовольная. Медленными движениями вылизывая чужой рот, Кацуки чувствует дрожь Деку, чувствует, как тот подвигается ещё ближе, почти что заваливаясь на него всем собой. Его возбуждение уже чувствуется сквозь ткань белья, а сам он стонет вновь, стоит только Кацуки потянуть его боксеры вниз.       — У меня нет презервативов… И смазки нет, Каччан, — запрокинув голову, только бы глотнуть немного воздуха, Деку ерзает разгоряченно, вздыхает. Кацуки от него больше не отрывается, вылизывает горло широкими мазками языка, прикусывает кожу. Ему хочется оставить россыпь меток и, впрочем, он может себе это позволить — отнюдь не ему придется с этим разбираться после. Сбрендивший дед его, конечно, может прибить за такое, но будто бы малец ему позволит. Кацуки ведь его «герой».       — Я не собираюсь тебя трахать, Деку, закатай губу обратно, — фыркнув куда-то ему под ухом, Кацуки сжимает ладонью тёплое, мягкое бедро пацана, а тот весь исходит дрожью, сглатывает слишком уж громко. Его голос, когда он говорит, звучит хрипло и сдавленно:       — Как жестоко с твоей стороны…       Но больше он ничего не говорит. Только руки спускает ниже по груди Кацуки, забирается кончиками пальцев под резинку белья. Это блядская провокация, и Кацуки ведётся на неё с довольством, стягивая чужое белье первым. Ладная, мягкая ягодица укладывается в его ладонь — хочется оставить на ней шлепок, но не сейчас, как-нибудь позже, потом. Сейчас же Кацуки только сжимает плоть Деку в своей ладони, мнёт, оттягивает ягодицу в сторону. Его губы находят ключицы, и он оставляет самую первую метку с дрожью собственных бёдер. Это Деку, наконец, забирается ладонью ему под белье, задевает влажную головку кончиками пальцев.       Он играется, не запуская руки глубоко, несмелый, но очень уверенный, а Кацуки только подтаскивает его бедра ближе и вжимает в свои собственные. А после прикусывает Деку плечо, не торопя, лишь заявляя право — никому больше не дано так делать и дано не будет. Чуть выше раздается сладкое, не пойманное поджатыми губами «А-ах», и Кацуки ухмыляется.       Ему в отместку почти сразу Деку стягивает с него белье тоже и жмётся кожей к коже. А после замирает. Он каменеет весь, тихо дрожит и дышит носом, шумно, заведенно. Кацуки хочет видеть это, хочет запечатлеть этот блядский момент своей жизни в памяти и хочет насладиться — он чуть отстраняет плечи, поднимает голову. У Деку закушена губа и прикрыты глаза, все волосы в чрезвычайном беспорядке, на щеках запекся румянец. Он наслаждается моментом настолько очевидно, что Кацуки только напрягает бедра. У него пальцы на ногах поджимаются от чужого удовольствия, и хочется нарушить его, хочется прервать, нашкодить.       Плавным, неторопливым движением бедер он потирается о ладонь Деку, что оказалась зажата между ними. У того изламываются брови и на лице появляется выражение странного страдания, а после он всхлипывает, и все замершее вокруг Кацуки время разрывается в клочья. Потянувшись вверх, он целует пацана, втискивает ладонь меж их бёдрами. Там жарко и влажно и, пожалуй, им стоило бы скинуть одеяло, но Кацуки совершенно не хочется этого делать. Он хочет растопить Деку, уничтожить его, и поэтому целует, прихватывает его губы зубами, покусывает. Деку не может ему даже ответить, только ладонью за бок хватается и коротко, сладко постанывает, пока Кацуки обнимает ладонью оба их члена. Он смешивает предэякулят, размазывая его большим пальцем по обеим головкам, несильно проводит ладонью вдоль, пытаясь распределить влагу. И не успевает вовсе — Деку толкается в его кулак бёдрами сам, неожиданно напирая. Его глаза все ещё зажмуренны, а рот, весь его рот во власти Кацуки, и он начинает двигаться, сбивчиво, слишком быстро и торопливо.       Каждое его движение отдаётся у Кацуки в паху быстрыми искрами удовольствия, но ему этого слишком мало, и он только сжимает пальцы крепче, притискивает член Деку к своему. Тот кончает тут же, с дрожью впиваясь в его бок пальцами и чуть случайно не откусывая язык. Это почти не больно, но слишком чрезвычайно красиво — такого Кацуки не найти и в лучших галереях всего мира. Такого ему не дала бы даже та ебучая Падпараджа. Потому что Деку стонет, захлебывается почти что и изливается ему в кулак, но не прекращает двигаться. Его ресницы дрожат, а Кацуки слишком резко чувствует, как у него неожиданно начинает кружиться голова от единой мысли о том, что вот именно так пацану нравится. Извращенно, чувствительно, с мелкими вкраплениями боли.       — Блять, ты — ебучее произведение искусства… — он хрипит пересохшим горлом, жмурится, а после толкается сам. Нескольких резких, быстрых движений по смазке и чужой сперме ему хватает, чтобы кончить. Но внутри уже закрадывается подозрение.       Как много времени ему хватит, чтобы выпотрошить Деку всю его грудину, разгадать все его загадки и насладиться?       Кацуки не знает ответ на этот вопрос.

{12} 1:16 Post Meridiem

      — Мне позвать Кьёку, чтобы она увела вас в тренировочный зал?       Изуку фыркает смешливо, но только машет в сторону камеры расслабленной ладонью. На его губы с самого вчерашнего утра липнет мягкая, довольная улыбка, и все никак не желает слезать. Эта его улыбка знатно подбешивает Ибару, — она терпеть не может секреты, — и вызывает у Киришимы напряженную складку меж бровей. Всемогущему она наоборот очень уж нравится, пускай тот и не знает, чем она может быть вызвана. На случай вопросов, — не от Ибары, конечно, пусть та изводится, наблюдать за этим со стороны это довольно весело, — у Изуку заготовлено, минимум, пять легенд. Первая в списке: дорогостоящий контракт на создание какой-нибудь замудренной правительственной программы; и хорошо, что Всемогущий не задаёт ему вопросов, никто не задаёт ему вопросов, потому что глубоко внутри не сильно-то им нравится то, что Изуку занимается чем-то ещё, кроме геройской деятельности. Всемогущий с пару лет назад даже на серьезной основе поднимал с ним разговор о том, что, во-первых, он Изуку очень гордится, а, во-вторых, всем будет лучше, если Изуку не будет отвлекаться от геройской деятельности на создание сайтов или сторонних приложений по заказу.       Вся эта несвобода была, конечно, печальной и до отвратительного скучной. То не делай, это не твори, на миссии не выезжай, только за компьютером сиди да координируй нас всех, но и за компьютером слишком долго не сиди, а если куда пойдёшь, так один лучше не ходи, и… И так до бесконечности. Временами Изуку чувствовал себя заложником здесь, но те времена были задолго ещё до создания Момо — с ее появлением вся его жизнь переменилась в раз. Теперь он мог отлучаться в город, — совсем как тогда, до получения геройской лицензии, — мог тусоваться с Очако, не беспокоясь, ведь Момо всегда прикроет его, а, если потребуется, и вовсе включит какую-нибудь записанную его фразу Всемогущему, чтобы тот не волновался. Этого делать ещё ни разу, правда, не приходилось, ведь Всемогущий прекрасно знал, что иногда Изуку мог отсыпаться сутки напролёт.       Момо даровала ему свободу, она же даровала ему Каччана, и вот сейчас хотела занять его чем-то, подозревая, похоже, что он скучает. Изуку, правда, ничуть не скучал.       Он крутился в своём высоком кресле, разлегшись в нем и перекинув ноги через подлокотник, уже с час и все не хотел прекращать. Его голова была заполнена приятной долгой ночью, которую он провёл, отсыпаясь под боком у лучшего вора современности — поистине, умей Всемогущий читать мысли, Каччан стал бы скопленцем еще прошлой ночью, а к нынешней и вовсе был бы уже мёртв. И Изуку не мог врать себе: такие мысли его поистине забавляли.       В реальности же Всемогущий только радовался его хорошему, задорному настроению. И счастье его было в неведении. По сей день он не знал о том, что Изуку продолжает делать сайты да приложения, не знал даже, что с пару лет назад Изуку сделал пару оборонных программ для Китая и Англии — при его статусе это было реальным предательством родины, но Изуку совершенно об этом не заботился.       Он лишь пытался разбавить собственную скуку, и разве же было это преступлением?       Сейчас скуки не было вовсе. В теле чувствовалась приятная, сладкая нега, а по коже вновь и вновь пробегали мурашки, стоило ему только вспомнить, как Каччан целовал его и как обнимал крепкой, мозолистой ладонью его бедро. То осталось в ночи, в их ныне уже общем прошлом, только прекращать думать об этом Изуку не желал. И совершенно не сомневался — с таким пройдохой, как этот мужчина, ему до конца жизни скучно не будет точно.       — Мой тепловизор показывает легкое отклонение от нормы в температуре вашего тела, Изуку-кун. Могу предположить, что вы простудились, либо вы счастливы… Градусник лежит в аптечке, в верхнем ящике второго слева кухонного шкафа.       Момо обращается к нему вновь, и Изуку только смеется заливисто. Вот ведь дурость, действительно, только температуры у него нет вовсе. Все, что у него есть ныне — так это весь мир.       Весь мир, что Каччан может украсть для него, если Изуку только попросит.       — Оставь это, Момо. Дай насладиться победой, — махнув в сторону камеры рукой вновь, Изуку запрокидывает голову и сладко потягивается. Послезавтра им нужно будет отправить Каччана в тюрьму, и у него до отвратительного нет даже наброска единого плана — весь гениальный мозг утёк куда-то прочь, под натиском той бесконечной дозы дофамина, что поселилась в его организме. Изуку даже думать об этом не хочется, он почти готов пойти прямо к Всемогущему и выложить ему все, как есть. Прежде, конечно, нужно будет сменить коды Момо, чтобы Всемогущий какое-то время не мог открыть двери камеры и ничуть не случайно не прибил Каччана, но это ведь совсем ерунда. Действительно ерунда.       — Согласно толковому словарю, победа — это успех в битве, либо в каком-либо деле, однако, можете ли вы с уверенностью сказать, что добились успеха? В моих записях нет информации о том, что Мегазлодей говорил хоть единожды, что собирается позаботиться о вашей безопасности, — Момо сухо, ничуть не игриво и не иронично отзывается ему из-под потолка, и ее слова заставляют Изуку замереть. Медленным движением скинув ноги с подлокотника, он садится ровно, разворачивает кресло назад к столу. Его пальцы опускаются к клавиатуре, а следом, не нажав пока и единой кнопки, он говорит:       — Если ты продолжишь провоцировать мою тревогу, я тебя нахер отключу, — раздраженно подняв глаза к камере, он нажимает комбинацию клавиш, которая выводит на экран окно программы Момо. То тут же сворачивается, — не его рукой, конечно же, — а следом механический голос звучит вновь:       — В мои намерения не входила провокация, Деку-кун, однако, согласно данным… — вскинув руки, Изуку уже хочет возмутиться, но механический голос обрывается, а в помещении резко гаснет свет. Все экраны гаснут тоже, даже жужжание холодильника прекращается одномоментно. Все его возмущение так и застревает у него в горле, заставляя заткнуться на половине вдоха да ещё и слюной вдобавок подавиться. Закашлявшись и согнувшись чуть ли не вдвое, Изуку стискивает в пальцах ткань пижамных штанов на бедре. Не проходит и двух минут, как по ободу потолка загорается рассеянным алым светом система предупреждения, а после раздается голос Момо: — Главная станция питания коттеджа уничтожена. Переподключаю аппаратуру к двум запасным станциям. Работа всех систем переведена в режим энергосбережения. Лифт не работает. Что-то стряслось в мое отсутствие?       — Про-должай… — кое-как сквозь кашель выдавив из себя ответ, Изуку поднимается с кресла и направляется к кухонной зоне. Момо дожидается, пока он выпьет воды и прекратит вести себя так, будто вот-вот сдохнет, и лишь после продолжает:       — Камеры не работают, но тепловизоры показывают автомобиль, направляющийся на парковку по главному подземному туннелю. Я уже оповестила Всемогущего и остальных героев, — Момо отчитывается спокойно и сухо, а Изуку, все ещё ничуть не волнуясь, только оборачивается к экранам. Те как раз загораются, показывая два тепловых следа, направляющихся к воротам коттеджа, и еще один на полной скорости мчащийся по длинному подземному тоннелю. — Всемогущий уже отослал Ибару и Денки защищать главные ворота, туда также направляются двое. Предположу, что вам, как наиболее слабому члену команды, стоит укрыться в башне.       — Вот уж блядство… — недовольно скривившись, Изуку несколько секунд глядит на экраны, пытаясь сообразить, как ему включить камеры, чтобы увидеть лица тех сумасшедших подонков, что решили взять штурмом коттедж самого Всемогущего, но у него ни черта не получается. В голове бьется лишь единая верная мысль — пришли за Каччаном. — Я не слабый.       Стиснув зубы и уже слыша топот по лестнице, Изуку морщит нос, почти озлобленно поджимает губы. За все годы существования этого пристанища для героев, — о котором и знали то единицы, — на них не нападали ни единого раза. Это, конечно, не помешало Изуку установить дичайшую систему защиты, а только, видимо, не было от его защиты единой пользы, раз придурки смогли обнаружить местоположение главного генератора. От него работала большая часть всего коттеджа, связанная одним узлом электропитания. Для чего в этот узел Изуку включил дополнительно камеры ещё несколько лет назад, он не знал совершенно — поступок точно заслуживал награды, как самый идиотский в истории всего человечества.       Теперь из-за этого у него не было возможности включить камеры, а значит вся надежда оставалась только на тепловизоры. На тепловизоры и всю эту геройскую чушь.       Только вот это все равно выглядит как дерьмо. И злость в нем разгорается по щелчку пальцев самого GroundZero. Злость на этих тупоголовых уродов, злость на все это место — если Каччана заберут, хер когда он его в следующий раз увидит, и неважно, заберут его законники или злодеи. Каччан, конечно, сможет выкрутиться, сможет сбежать, а только в любом исходе ему придётся залечь на дно. И пока он будет там, на своем темном, тайном дне, Всемогущий запрет самого Изуку на все замки, новые правила придумает.       Изуку для него — самое дорогое.       Для самого Изуку дороже веселья и интереса нет ничего во всем ебанном мире.       — Изуку-кун, мне удалось остановить автомобиль в туннеле, перекрыв его заградительным барьером, но человек, находившийся в машине, успел проскочить. Он почти попал на парковку. Будут какие-нибудь указания? — Момо обращается к нему вновь, в коридоре, уже за углом, слышатся быстрые шаги Всемогущего и бегущих за ним Кьёки да Эйджиро, а Изуку только и может, что медленно глубоко вдохнуть. У него оставалось два дня, два прекрасных, чудесных, восхитительных дня, которые он с превеликим удовольствием посвятил бы Каччану и придумыванию плана по уговорам Всемогущего оставить ему мужчину не на недели, на всю гребанную жизнь. У него было два ебанных дня!       А теперь ему нужно было нестись в свою башню, прятаться там, — что само по себе было тупо и злило ничуть не меньше, чем вся ситуация в общем, — и тихонечко ждать, додумается ли хоть кто-нибудь снять с Каччана кандалы, чтобы тот мог защищаться, когда до него доберутся. «Если» здесь было несущественным и глупым — раз уж за ним пришли, вероятно его собирались взять живым.       А если уж Каччана собирались взять живым, значит все остальные живыми им были не нужны.       И пускай тот мог снять кандалы и сам, мог с невероятной легкостью, только запертый на втором подземном этаже он вряд ли смог бы обороняться. Там почти не было места, чтобы развернуться в драке, и взрывать все, что под руку попадётся, было слишком опасно. Одного удара по несущей стене хватило бы, чтобы просел весь коттедж.       Пытаясь изо всех сил успокоиться, Изуку приподнимает брови раздраженно, губы поджимает. Начавшееся только что выбешивает его за секунды буквально до трясучки, но остыть ему не удается.       — Изуку, мальчик мой, вернись в свою башню сейчас же. Мы со всем разберёмся, — от входа в гостиную раздается голос Всемогущего, — он звучит сурово и твёрдо, — а Изуку еле сдерживает мат, пытающийся заскочить на кончик его языка. Он ведь даже Очако заплатил, чтобы та разыскала ему всякие приблуды, чтобы он тоже мог драться, тоже мог быть хоть в половину героем, да только сейчас все это не имело смысла. Найти все, что ему было нужно, для Очако не составило труда, и она со дня на день как раз это все собиралась ему занести.       Не успела. Она, блять, просто не успела.       А Изуку ведь еще даже не знал, станет ли пользоваться оружием и другими приспособлениями, он ещё даже не был уверен, что захочет оставаться героем, после того, как приблизится к Каччану впритык. Времени разобраться в своих желаниях ему никто не дал. Всемогущий ворвался в гостиную, следом за ним тут же вошли и остальные. Изуку заставил себя открыть глаза, заставил себя растерянность натянуть на лицо. В этот момент он неожиданно ярко ощутил, насколько ему опостылело это место. Опека отца душила уже не первый год да и остальные были ничуть не лучше — они видели его интеллект, но все остальные возможности для него пресекались. Будто тигр, загнанный в клетку, Изуку ходил из угла в угол, выходя на манеж лишь когда того требовали правила приличия.       — Хорошо, пап. Будь осторожен, — взглянув на Всемогущего и не успев перехватить его взгляда, Изуку оборачивается в сторону выхода из гостиной и направляется прочь. Момо уже отвечает что-то Всемогущему, координирует их всех, оповещает, что бой Ибары и Денки уже начался, Тсукуйоми уже к ним присоединился. Она говорит о том, что тяжеловесную дверь, ведущую из парковки в коридор цокольного этажа собираются взрывать в тот миг, когда Изуку покидает гостиную.       Всемогущий оборачивается, кричит что-то Изуку вслед, но все слова и все звуки глохнут сами собой. Изуку срывается прочь и бежит туда, где видит собственное спасение — он готов заплатить любую цену сейчас, хоть всем пожертвовать. Потому что находиться здесь и улыбаться бесконечно, пока не разберётся, чего хочет на самом деле и кем на самом деле хочет быть, он больше не может.       Уже на лестнице, сменяя ступени босыми ногами, он слышит взрыв доносящийся от выхода на парковку, но не оборачивается. Тут справятся и без него, ведь он слабак, как подметила Момо, понахватавшись этого у Всемогущего. Немощный, беспомощный… Его дыхание, обозлённое, рвётся на куски, извивается и умирает, пока он несется к двери камеры Каччана и набирает код. Дверь срабатывает мгновенно, распахивается под его уверенной, твёрдой рукой.       В камере горит алый, рассеянный свет, а стекло, ударопрочное, каленное, уже разбито вдребезги. Все осколки, круглобокие и ничуть не острые, валяются на полу, и Изуку ступает на них, будто бессмертный, будто ему ни по чем. Он поднимает глаза к Каччану и, наконец, видит.       Видит то, что желал видеть всю свою жизнь.       Каччан стоит посреди своей камеры и смотрит прямо на него. Его кандалы валяются где-то у стены, сброшенные, что лишняя змеиная кожа — они никогда уже ему не понадобятся. И вот он стоит, крепкий и сильный. Его плечи широкие, он высоко и гордо держит голову, и в глазах у него нет страха. Он смотрит так, будто готов исполнить все, о чем бы Изуку только ни захотел его попросить.       Изуку замирает, тяжело дыша и не пытаясь даже утихомирить бьющееся злостью сердце в груди. Ему не нужно спасение и геройство Каччана ему не требуется. Лишь хаос — вот чего жаждет Изуку прямо сейчас, и Каччан лучше других может его обеспечить. Поджав губы с выражением бесконечной злости и нескончаемого страдания на лице, Изуку выплевывает все свои слова в потребности, в едином своём желании не просто избавить от скуки, обрести, наконец, себя:       — Забери меня отсюда. Сейчас.       Каччан не ухмыляется и не смеется над ним. Каччан его не предаёт, не высмеивает и не приближается даже, чтобы пристукнуть его хорошенько, а после сбежать. Потому что Каччан — GroundZero. Он знает, кто он. Он знает, чего хочет от жизни. У него есть честь и он уважает себя. Он точно знает, на что способен, и поступает так, как считает нужным.       Его злодейский моральный компас непогрешим.       И сейчас его моральный компас устремляется к Изуку.       — Пригнись, — кивнув коротким, четким движением, мужчина выходит из камеры, что больше ничем не закрыта, и становится перед Изуку. Он закрывает его своей спиной, а после вытягивает руку вперёд. И каждое его движение, каждый мельчайший его жест — вот то, что Изуку жаждал все это время видеть подле себя. Вся сексуальность, вся грация слетают с Каччана, оставляя лишь хищника, дикого, необузданного и истинного. Жестокого и жесткого.       Изуку закрывает глаза и не верит ни Момо, ни Кьёке, ни Всемогущему. Он верит себе и себе остается верен, потому что, пусть он и нихера не знает, кем ему быть и на чьей стороне оставаться, чтобы не было так бесконечно скучно и тягостно, но в его голове Каччан остается устойчивым бастионом. Изуку верит в его нерушимость. Изуку хочет его себе.       И он просто закрывает глаза, а после закрывает уши ладонями.       Впереди раздается взрыв.

{13} 1:20 Post Meridiem

      Вначале выключается свет. Кацуки как раз застегивает джинсы и ему, — точно к радости маленького Деку, пускай тот об этом и не узнает, — удается случайно не прищемить молнией собственный член, когда рука резко, удивленно дергается. Первым делом он застегивает джинсы до конца и наощупь находит кнопку смыва, а после зовёт негромко, напряженно:       — Момо, какого хуя случилось?       Ему никто не отзывается. Ни сразу, ни через минуту. Недовольно поджав губы и ощущая, как в груди закручивается плохое, опасное предчувствие, он подхватывает кандалы, оставленные на полу у толчка, и неторопливо направляется к выходу из ванной. Темень стоит непроглядная, но ему удается не врезаться по пути даже в дверной косяк. В нынешних обстоятельствах это явно можно назвать хорошим знаком, а только ни во что хорошее ему отчего-то совершенно не верится. И не появляется даже мысли о том, что это проделки пацана или какая-то плановая проверка электричества — стеклянная дверь, ведущая в его камеру, чей замок еле видным светом горел даже ночью, тоже темная. Лишь это и только наводит его на мелкую, недобрую мысль о том, что что-то случилось.       Мысль вызывает короткий, быстрый испуг, — если Деку сдохнет, Кацуки никогда так и не узнает, насколько быстро их история закончилась бы банальной скукой, — а следом появляется яркая, яростная вспышка злости. Сбросив кандалы у стены, он быстрым шагом направляется в ту сторону, где должна была находиться стеклянная дверь.       Дойти, правда, не успевает. Комната вспыхивает неярким алым светом, без предисловий говоря о том, что кто-то отключил основной источник подачи электричества, а после Момо, наконец, отзывается:       — На коттедж совершается нападение. Оставайтесь на месте до момента, пока к вам не придут.       — Да сука! — обернувшись быстрым движением к стеклянной двери, Кацуки слышит, как та коротко перещёлкивает, раздается быстрый писк. Он быстрее, чем Кацуки, у него скорость звука — к моменту, когда Кацуки пытается толкнуть дверь, та уже оказывается закрыта. Вся эта хуйня ему не нравится слишком сильно, он буквально заперт в клетке под сотней тонн земли и ему предлагают просто подождать, пока сраные «герои» со всем разберутся.       Это определенно унизительно.       И определенно пиздецки сильно его злит.       Пнув легким движением ноги закрытую стеклянную дверь, Кацуки скалится, морщится. Его взгляд не обращается даже к валяющимся у стены кандалам — если всех «героев» перебьют нахуй, никто точно не будет докапываться до него о том, каким это образом он их снял. Вместо этого Кацуки вдыхает поглубже и прикрывает глаза. За всю историю его жизни, за всю историю его знакомства со Всемогущим, ни единого раза никто не нападал на эту территорию. В официальных документах весь коттедж принадлежал большому Токийскому заповеднику, чья территория расходилась на многие ри вокруг, и даже сам Кацуки, когда получил в подарок почти что план данного коттеджа был знатно удивлен, что дед обосновался в настолько открытом для чужого взгляда месте. Однако, место то было свято, видимо, раз ни единого раза никто из злодеев не решился взять его штурмом.       До нынешнего момента.       — И я должен сидеть здесь? Дай мне выйти, я, блять, могу помочь! — вскинув голову к потолку, Кацуки шумно выдыхает и взывает к Момо вновь. Та не откликается, оставляя его в тишине. Только это злит лишь сильнее — Кацуки знает, что пришли за ним. Иначе ведь и быть не может. Столько лет всем было глубинно похуй и глубинно страшно даже пытаться искать место жительства Всемогущего, а теперь вот, пожалуйста, блять. И это именно в тот момент, когда Кацуки нашел для себя что-то настолько же интересное, настолько же увлекательное, как все эти бесконечные кражи!       Это было, блять, немыслимо.       И не было даже единого шанса, что кто-то просто хотел поквитаться со Всемогущим. У всего Токио и окрестностей для этого кишка была слишком тонка, а писька — слишком мала; и никто никогда не посмел бы сунуться на его территории. Только если в желании мести, но мстить Всемогущему было можно разве что за какое-нибудь тюремное заключение.       Нападение на его дом и его команду было отнюдь не такого уровня делом.       Всемогущего легко могли подкараулить на патруле или миссии. Его могли выцепить в дни конференции и общения с прессой — такое даже бывало дважды, Кацуки помнил, пускай и не присутствовал. Здесь же дело было личное, а личное у злодейского мира могло быть только с Кацуки. Личное…       — Они пришли, блять, за мной, дай мне выйти, ебучая ты женщина! — почти взревев от ярости, от единой только мысли о том, что среди всей этой толкотни Деку может напороться на случай и подохнуть за зря, от мысли о том, что подохнуть может Эйдж или этот ебанный дед… Кацуки стискивает зубы и сжимает руки в кулаки. Ему хочется разнести все к чертям собачьим, но он пытается убедить себя, что Эйдж не маленький, да к тому же неубиваемый, а Всемогущий и вовсе. Он пытается, пытается изо всех сил не проваливаться, не терять контроль, как было частенько в далекие подростковые годы.       А после наверху раздается взрыв.       — Да ну тебя нахуй, дорогая, — вскинув голову резким движением, Кацуки поднимает обе руки и направляет ладони к стеклу. Он создаёт один взрыв за другим, и ударная волна пытается снести его с ног, только нихуя у неё не получается. Кацуки выстаивает, только глаза жмурит и голову отворачивает, чтобы случайно не получить по лицу стеклянной крошкой. А стекло разлетается и правда, осколки брызжут во все стороны.       Стоит только звону стихнуть, как он делает первый шаг в сторону железной двери. Если ее не получится взорвать, он взорвет ту стену, что выведет его в коридор и выйдет так, вот о чем Кацуки думает, дополняя эту мысль той, в которой, согласно плану коттеджа, эта стена не несущая вовсе, когда раздается шорох железной двери. Та распахивается, стоит только гостю ввести код, и на пороге появляется маленький Деку.       Кацуки хочет сказать что-то, бросить какую-то колкость, но замирает весь. Ни единого разу ещё он не видел этого пацана настолько озлобленным и задетым, но сейчас видит и, кажется, прекращает даже дышать. У Деку всклокоченны волосы, а пижама, — с Наруто, боги, ему что двенадцать, — должна бы выглядеть забавно, но отчего-то совершенно не выглядит. Деку ступает внутрь, проходит пару шагов по стеклу и даже не морщится, а после замирает. Кацуки замирает и сам, ощущая яркое, настойчивое восхищение, что перемешивается в нем с предвкушением — этот пацан все ещё может его удивить.       Он поднимает взгляд к глазам Деку. И видит в них отражение своего собственного желания разъебать все то, что несёт в его жизнь несправедливость, к чертям. Забрать своё любой ценой.       Забрать, блять, своё!       Деку поджимает губы. Его лицо искривляется в гримасе боли и злобы, а после он говорит жестко и четко, будто приказ отдает:       — Забери меня отсюда. Сейчас же.       Кацуки хочется ответить:       — С радостью, блять, — но вместо этого только кивает. И делает первый шаг по стеклу. Это совершенно не больно, а может и больно, но он не чувствует ничего кроме злости. Тот страх, что метнул ему тигриным хвостом по лицу, умирает на месте и никогда больше не вернётся — Кацуки знает, что сможет защитить Деку получше многих других, и не беспокоится. Подойдя к нему, он разворачивается спиной, и все его внимание срывается вперёд, к той самой фальшивой стене, что отделяет камеру от запасной мелкой парковки.       Он говорит:       — Пригнись, — даже не будучи до конца в уверенности, что их не поджидает там какая-нибудь сраная засада. В этот момент ему глубинно похуй. Единственно, что остается важным — выбраться из подземной западни наиболее безопасным для Деку способом. Под его руками стена-фальшивка взрывается, разлетается щебнем, кусками бетона и пыльной крошкой, а за его спиной Деку мимолётом обнимает его, стискивает в своих руках, прижимается всем телом, будто пытаясь вплавиться в него. Его ладони опускаются Кацуки на бока, впиваются в ткань худи — он хватается за него так, словно это самое важное сейчас. И упирается лбом в основание его шеи. Кацуки говорит: — Нам нужно идти, — и слышит в ответ тихое, настойчивое:       — Спасибо.       И создаётся ощущение, у Кацуки, пока они босоного перебираются через все ошмётки стены и пробираются на небольшую парковку, создаётся настойчивое ощущение: его поблагодарили не за побег. Не за взрыв. Не за нарушение правил. Это ощущение такое настоящее, глубинное, но он не оборачивается к Деку, чтобы прочесть его взгляд и правду найти в глубине зрачка. Ему на самом деле глубинно похуй за что именно его благодарят, но совершенно точно не похуй на то, как Деку, запнувшись о кусок стены, чуть не валится на пол.       Кацуки подхватывает его, удерживает, бросает взгляд ему на ноги — не увидев следов крови, только мягко подталкивает вперёд. А впереди их ждёт автомобиль, запылённый не только бетонной пылью, но и всем тем временем, что стоял здесь без дела. Пассажирские двери открыты, ключ уже в замке зажигания. Они забираются внутрь и почти сразу Кацуки срывается с места. Бак полон и ничто больше его здесь не держит.       Все, что он мог бы забрать из этого места, он уже взял.       На соседнем сиденье Деку. Он смотрит перед собой, поджимает губы задумчиво и будто бы скорбно. Кацуки говорит мимолётом, уже набирая скорость в сумеречном туннеле:       — Тебе не нужен повод, чтобы отказаться от всего этого.       По краям пола, у самых стен, простирается россыпь мелких лампочек, — они тянутся до самого далекого выезда точно, — и они излучают изумрудный цвет. Кацуки нравится, и с тем, чтобы признаться себе в этом, у него нет проблемы. Теперь на века цвет изумрудов у него будет связан с этим пацаном, противоречивым и бесконечным, что сама Фудзияма.       Пацан поворачивает к нему голову и смотрит внимательно, цепко. А после говорит то, что заставляет Кацуки коротко вздрогнуть и сжать руль крепче. Он говорит и его голос звучит настойчиво, убежденно. В нем будто бы нет и единого сомнения, и каждое слово дает Кацуки ясно понять: вся эта игра прячет под собой много большее, чем бесконечная иллюзорная влюбленность, спровоцированная единичным спасением далекие пять лет назад.       — Мне нужен ты.       Кацуки только кивает и откликается пустым и серьезным:       — Хорошо, — и совершенно не дает никаких обещаний. Он не проговаривает клятвы, не раздаёт надежду в каждую из ладоней Деку. Это бессмысленно и пусто, ведь, как только тот ему наскучит, Кацуки уйдёт, даже не обернувшись. Потому что мгновенно все станет неважным пред лицом великой, бесконечной скуки.       Всегда становится.       Деку больше не откликается. Он выжидает, пока они выедут из туннеля, а может и не ждёт вовсе — Кацуки не знает. Поглядывая на него временами, он ловит себя на мысли о том, что все ещё, даже познакомившись с правдой, не может его разгадать. И отчего-то ему этого даже не хочется. Его привлекает то, что есть, и вся эта тайна, безопасная для него, несёт ему лишь увлекательное веселье. Весь Кацуки, врываясь назад в свой мир, живой и не сковывающий его да все его способности, замирает в ожидании.       Всё его ожидание убивает скуку.       В салоне еле ощутимо пахнет пылью, и стоит им выехать из тоннеля, как Кацуки сразу же открывает окна. Летний ветер врывается внутрь, тревожит изумрудные пряди волос на макушке Деку, пока тот быстрыми, ладными движениями переодевается. Он находит сумку с вещами на заднем сиденье, и не остается даже вопросов, кто ее там оставил — этот прохвост продумал все, что продумать только можно было, обращаясь с реальностью так, словно та была созданной именно им программой. Когда он натягивает на себя чёрную толстовку с припрятанным под капюшоном и на рукавах знаком команды Луффи, Кацуки спрашивает:       — Ты подстроил нападение? — и в нем нет злости, — все же теперь он свободен и даже успеет залечь на дно до того, как его кинутся искать, — но есть настойчивый интерес. И бесконечный вопрос: где простирается та грань, за которую Деку не согласится перейти в желании повеселиться да взять все, что ему заблагорассудится. Прямого вопроса Кацуки, конечно, не задаёт, ведь это совершенно не интересно. Зато по чуть раздосадованному лицу Деку понимает сразу — промазал.       — Я думал об этом, но это было слишком запарно. Слишком много побочных мешающих факторов да и… Если бы кто-то из них случайно разъебал мою башню? На злодеев сейчас совершенно нельзя положиться. Между прочим там осталась PlayStation лимитированной коллекции. Надеюсь, они ее не сломают, потому иначе я их всех поубиваю к чертям, — с недовольством мотнув головой, Деку натягивает глубокий капюшон на голову, а после закидывает спортивную сумку с запиханной внутрь пижамой на заднее сиденье. И следом из-под собственного достает большой, даже на вид тяжелый, металлический чемодан.       — И ты все равно едешь со мной неизвестно куда прямо сейчас, — усмехнувшись позабавленно, Кацуки чуть сбавляет скорость и осматривается, пытаясь понять, где они оказались, выехав из тоннеля. Чужая непосредственность смешит его немного. И все же нравится — эта странная легкость, с которой Деку говорит о пресечении моральных норм и законов, столь сильно походит на его собственную.       — Каччан, ты ведь не злодей… Ты — просто обворожительный мудак.       Деку отвечает ему, почти смеясь, и Кацуки чувствует, как вся его суровость, вся его злость оставляют его, но вместе с этим чувствует и возмущение. Уже оглядевшись и поняв, в какую сторону им нужно ехать, чтобы добраться до его небольшого, наиболее хорошо спрятанного в Этогава домика, он оборачивается и возмущённо глядит на то, как Деку открывает чемодан отпечатком пальца. Тот даже головы не поворачивает, принимаясь сразу разбираться с ноутбуком, находящемся внутри.       — Эй, ты, пацан… — окликнув его, Кацуки окончательно останавливает автомобиль и подаётся ближе. Ему очень хочется выглядеть угрожающе, но это фактически невозможно: вокруг раскрывается летний лес, за опущенным окном щебечут птицы и солнце заглядывает к ним мимолётом, оглаживая тёплыми лучами. Деку поворачивает к нему голову чуть удивленно, смотрит прямо в глаза. Протянув к нему руку, Кацуки обнимает его лицо ладонью и самым грозным тоном, что только есть в его арсенале интонаций, говорит: — Я — блядский Мегазлодей.       Деку щурит глаза, губы растягивает в улыбке и тихо смеется. Он выглядит таким же свободным, каким был под покровом двух ночей, что они провели вместе — Кацуки опасается, но все равно уже чувствует, как его влепляет в этого пацана на всей ебучей скорости мощного взрыва. Тот говорит:       — Конечно-конечно, — со смехом, с иронией, и первым тянется за поцелуем. Это до отвратительного вкусно — его губы, его рот и даже его скула, которую Кацуки поглаживает большим пальцем, пока целует его в ответ. И торопиться больше не хочется никуда вообще вновь, как обе прошедшие ночи. А ещё становится и правда смешно от всей этой снисходительности Деку, что расползается в его интонации. Она не высмеивает Кацуки и единым звуком, скорее шепчет ему мягко, загадочно: — Я знаю о твоей силе… Теперь эта сила принадлежит мне. И я совершенно тебя не боюсь.       — Деку-кун, нужно ли мне предупредить Всемогущего, что вы организовали Мегазлодею побег и уехали вместе с ним?       Их поцелуй прерывает механический, чуть скрежещущий голос Момо, раздающийся из динамиков ноутбука, и Кацуки позволяет себе фыркнуть в чужие губы. Но не отрывается. А Деку только сладко тянется к нему навстречу всем собой.       Кацуки чувствует, что он улыбается.