Ветер

Через неделю после того, как они раздобыли трейлер и отправились в путь, Сигма узнал, что ему предстоит умереть. Впоследствии Николай много раз думал о том, что это витало в воздухе с самого начала — как предверье грозы, заряженный воздух, напряжение которого чувствуется ещё задолго до сгущающихся туч и предстоящего ливня. Думал, что мог бы догадаться о том, что должно произойти, а ещё — что Сигма, наверное, знал об этом с самого начала, поэтому и… Нет. Об этом он старался не думать. Так или иначе, они поняли это слишком скоро. Спустя неделю пути, уже очень далеко от Йокогамы, плутая по сплетению вен дорог в попытке запутать следы, они собирали крупицы информации о происходящем, улавливали маленькие отголоски бури, которая неизбежно разрасталась в мире из-за плана «смерти небожителей», из которого они оба были удачно вычеркнуты, до поры до времени оказываясь вне шахматной доски Фёдора. С помощью способности Сигма мог получать ответы на интересующие их обоих вопросы. С помощью способности они оба очень быстро поняли происходящее на поле боя, а вместе с ним — единственную возможность исправить происходящее. Чтобы помешать плану Фёдора и добраться до него, им нужно будет уничтожить страницу. Кто-то из них произносит это, совсем не важно, кто — просто озвучивание очевидного, то, что поняли они оба после обсуждения происходящего. То, за чем следует неизбежная тишина, нарушаемая только отголосками вьюги снаружи. Сигма стоит напротив, и Гоголь слишком хорошо видит, как приходит к нему осознание: светлый взгляд затягивается дымкой. Не слёз, нет. Его заволакивает пелена осознания, расширяются зрачки в тусклом сером свете, сбивается дыхание. Им нужно будет уничтожить страницу, с помощью которой он был создан. Это аннулирует всё произошедшее за последнее время, сотрёт из реальности следы постороннего вмешательства, избавит Йокогаму, а вместе с тем и всю страну, от жёстких последствий плана Достоевского, множество ненужных смертей и последствий способности Брэма. Это сотрёт из реальности его. Вот так просто, как неудачный набросок или текст, не представляющий никакой ценности даже для самого автора, не имеющий ни смысла ни продолжения. Избавился — пишешь заново, мгновенно забывая предыдущий вариант. Следов не остаётся даже на бумаге — всё перебивает новый текст и новый сюжет, написанное «до» не имеет значения. Потому что его жизнь — не жизнь человека или личности. Потому что его можно просто вычеркнуть из реальности сутью чьей-то способности. Тикают маленькие часы. Снаружи завывает ветер. Сигма молчит, а Николаю сложно выдерживать подобное: сложно глядеть на него, перебитого и молчаливого, собранного даже теперь, столкнувшись с неизбежностью смерти. Гоголь к другому привык. Крики, споры, вспышки агрессии — что угодно. Хоть какая-то реакция, показывающая, что он всё ещё здесь. — Ты… Понимаешь? — тихо произносит Гоголь, делает осторожный шаг навстречу, но Сигма предупреждающе выставляет ладонь: нет. Сейчас не нужно. Всё не так и не то, неправильно, словно нереально. Ему нужно подумать. Гоголю хочется отвернутся, хочется исчезнуть из трейлерного пространства и не видеть этих опущенных плеч, его лица, не видеть и не чувствовать, не вспоминать… Не вспоминать, как всё это было у него, не думать о спокойной улыбке и отрешённом равнодушном взгляде. Фёдор ведь принял это сразу, казалось, даже не раздумывая: согласился с его желанием умереть, поддержал его до того равнодушно, словно давал разрешение на вылазку в магазин или выходной. Одна часть Гоголя была в восторге. Другая загибалась от тёмного, неясного чувства: неужели ему совсем, совсем всё равно? Вовсе нет дела до того, будет он жив или нет? Он не хотел в это верить. Не хотел, потому что сам и думать не мог о смерти Фёдора, потому что уничтожил бы за него любого, потому что перевернул бы весь мир, но защитил бы его, оставил в живых… Потому что всё, что сказал Фёдор на его желание — «прекрасно». Прекрасно. Гоголь криво улыбнулся, подумал тогда: прекрасно. Если он так считает — пусть. Это совсем неплохо. Достоевский просто другой. Достоевский просто понимает, чего он хочет на самом деле. Ему не до мелочных чувств, он вовсе не мелочный и ценит его настоящие желания. Так он подумал тогда. Это оказалось ложью. Фёдору действительно было плевать, а он просто не хотел видеть этого. Он, ослеплённый его тёмным очарованием, не хотел возвращать себе зрение. Но сейчас это вовсе неважно. Сейчас и с ним… Нет, не важно. Гоголь выдыхает и мотает головой, вовремя возвращается в реальность. Пытается понять, что должен сказать, что сделать. Пытается вырвать из подсознания его тёмный силуэт, избавиться от его тьмы, подумать о том, что должен сделать на самом деле, но не слушать, не слушать его голос в голове, не видеть перед глазами равнодушный, пустой взгляд. «Он умрёт, — говорит Фёдор в его голове. — Не делай вид, словно тебе не всё равно. Ты просто проецируешь, не выставляй себя лучше, чем ты есть. Он вовсе тебе не важен». Гоголь замирает на месте, сжимает и разжимает кулак. Не важен. Да, возможно так и есть. Но разве он не может хоть попытаться помочь? Сделать что-то, даже если Сигма — не важен? Показать, что его жизнь чего-то стоит? Не заставлять его чувствовать себя так — Гоголь знал это ощущение, хуже ничего не было. Остаться одному с осознанием собственной ненужности. И если так, разве он не мог… Разве не мог сделать то, чего не сделал тогда Достоевский? Просто потому, что он, Гоголь, тоже был совсем неважен. Но неужели… Неужели нельзя было хотя бы сделать вид? Сигма прерывает поток воспоминаний, молча отворачивается и отходит к окну. — Сколько времени у меня будет? — наконец спрашивает он, обнимая себя руками за рёбра. Гоголь теряется ещё больше: он ждал другой реакции — много раз видел, как люди реагируют на скорую смерть, знал, чего ждать. Впрочем, с Сигмой отчего-то всегда всё иначе. — При удачном раскладе мы выйдем на него через месяц, — сообщает он. — Два я ставлю как максимум. Сигма принимает эту информацию с прежней сдержанностью. Смотрит на ледяную бурю снаружи и не чувствует ничего, что должен бы. Словно его уже начали стирать, или он сам потерял свою личность в этой зимней вьюге, отказавшись не то что от чувств или мыслей — даже собственного тела. Сожаление? Возможно. У него было мало, действительно так мало времени существования, он так мало успел сделать, посмотреть и увидеть, узнать. Но умирать не хотелось, так хотелось жить — до щемящей боли в грудной клетке. Даже если его жизнь ничего не стоила, даже если она была недолгой и не принесла миру ничего важного — он не хотел умирать. В то же время у него в жизни были вещи, которыми он гордился. Его работа. Казино, пока оно ещё было. Помощь агентству, даже если она ничего не значила — это была его попытка сделать хоть что-то правильно. Дать реальности шанс. Хоть попытаться. Он видел много прекрасного — звёзды над пустыней, дороги, бесконечное небо и пустоту, полнейшую отрешённость от людей и человечества в целом. Или напротив — яркие огни его игровых залов, улыбки людей, счастье клиентов от выигрыша, восхищённые взгляды его персонала — всё то, что поддерживало в нём жизнь то короткое время, что он был в этом мире. Страх… Совсем немного. Но он жил под угрозой смерти всегда, с самого рождения, оттого и сумел постепенно смириться с происходящем. Со своей смертью — тоже. Правда, чтобы так скоро… Месяц, да? Сигма качается вперёд, вжимаясь лбом в запотевшее стекло. Страницу нужно было уничтожить. Нужно — поделать ничего нельзя, это понимает он, это понимает Гоголь. Не стоит жизнь одного человека всех прочих. Такого, как он — точно не стоит. Жаль, конечно. Даже несмотря на то, что мир — пустынное, холодное и одинокое место, всё же жаль, что у него изначально не было и шанса остаться в нём хоть немного дольше. Сигма чувствует, как его начинает трясти: приближается истерика, неизбежная защитная реакция психики перед принятием происходящего. Но прежде, чем сорваться окончательно, вдруг — аккуратное прикосновение ткани к своей спине. Она ложится на плечи приятной тяжестью шинели вместе с ладонями Гоголя, она всё ещё сохраняет его тепло, и… Всё вокруг тоже становится чуть теплее.