Ветер

В один из дней Гоголь исчезает и притаскивает откуда-то старое радио. Сигма, большую часть жизни проживший в Казино, оснащённое лучшей техникой, никогда не видел ничего подобного: бледно-жёлтая решётчатая поверхность, потёртая лакированная панель шоколадного цвета, непонятный текст на незнакомом языке. Кнопки. Это всё кажется таким странным и чужеродным: Сигма никогда прежде не встречал техники с кнопками вместо сенсорных панелей, но ему нравится возможность касаться чего-то подобного, ощущать под пальцами разнообразие шероховатостей и покрытий вместо однородной гладкости, привычной ему в его пространстве, И ещё долгое, долгое время Сигма играется с «priyomnikom», как причудливо называет его Гоголь на своём русском, прокручивая маленькие колёсики и нажимая на забавно щёлкающие кнопки. Гоголь находит «kassety» и включает какие-то русские песни: Сигма ни слова не понимает, но ему нравится мягкий голос исполнителя, он складывает руки на столе и укладывает на них подбородок, позволяя музыке рисовать в воображении картинки. Николай сидит на полу, и старые песни на родном языке выкидывают его далеко в прошлое, в пространство с крохотной кухней, зашторенными окнами и оранжевым светом, пробивающимся сквозь плотные занавески. Запаху жаренной картошки и мяса, тёмному коридору прихожей и шуму старого, потрескивающего телевизора в соседней комнате. Гоголь выпадает «вне», реальность расфокусируется, и он думает о том, что у Сигмы подобной возможности нет: ни музыка, ни запахи, ни ещё что-то, не отнесут его во времена детства и спокойствия, приятной размытости и свободы от обязательств. Сигма не сможет вернуться к истокам, найти чувство безопасности и устойчивости в привычных вещах, потому что у него попросту нет таких вещей. Николай глядит на него и думает о том, что сам, наверное, не смог бы жить так: не имея прошлого, потерять то, что дорого в настоящем, узнать, что и будущего ты лишён… Нет, он бы не смог. Как, впрочем, и все остальные. Только вот Сигма как-то может. Гоголь глядит на мечтательную дымку, застилающую светлый взгляд, смотрит на задумчивое лицо и тонкие пальцы, касающиеся колёсика громкости: Сигма не крутит, ему просто нравится касаться, и Гоголь вдруг понимает, в чём яркое их различие, и понимает, отчего Сигма всё же может жить вот так, не имея ни прошлого, ни будущего. Наверное, ему стоило понять и раньше, потому что подобное всегда лежит на поверхности: люди, не имеющие ничего, всегда находят отдушину в «здесь и сейчас». Сталкиваясь с ограничением срока жизни, ищут красоту в моменте. Получают удовольствие от простых касаний, звуков и света, самой жизни здесь и сейчас. Сигма потеряет всё совсем скоро, и от этого может получить куда больше теперь. Сигма касается самой жизни, чувствует реальность в поскрипывающей музыке приёмника, крупинках рассыпанного на столе сахара под пальцами, которые просто раздражённо смахнул бы другой человек. Сигма смотрит из-под длинных, светлых ресниц на всполохи жёлтого закатного света, пробивающиеся в их трейлер, он имеет только момент, и живёт только в моменте, словно всего мира не станет уже через миг. — О чём эта песня? — спрашивает он, поворачивая голову, укладывается щекой себе на руку, глядит на Гоголя сверху вниз. — О любви, — не раздумывая, отвечает тот. — Мне… Я в детстве слышал мнение о том, что все песни только о любви. Всегда. Просто не всегда — о людях. Сигма задумывается на секунду. И выдаёт прямо противоположное тому, что ожидал от него Гоголь: — Грустная, — говорит он. Гоголь распахивает зелёные глаза: не зная текста, он никогда бы не сказал, что песня грустная: тональность мажорная, но видимо у Сигмы как-то выходит поймать то ощущение, что всегда скрывается в таких вещах, Сигма умеет читать между строк, или… Или всё дело в том, что по его венам струится печаль — оттого он и может понимать её на уровне ощущений, уловить даже отблеск. — Ну-у, как же грустная, милашка? — тянет он, приподнимаясь на полу, садится на колено и Сигма заинтересованно разворачивается к нему. Гоголь забирает бледные ладони в свои руки, подаётся ещё ближе, и начинает петь, старается перевести на ходу, следуя прямо за голосом из динамиков: — «Я пытаюсь разучиться дышать, чтоб тебе хоть на минуту отдать Того газа, что не умели ценить, но ты спишь и не знаешь. Что над нами километры воды, и что над нами бьют хвостами киты»…* Сигма улыбается, глядит в его глаза, а у Коли… У него перехватывает дыхание, он наклоняется и прижимается губами к тонкому запястью, прикрывает глаза, не в силах выносить этого взгляда. Сигма опускает вторую руку на светлые волосы, зарывается пальцами в длинные пряди и ещё некоторое время они сидят вот так, под хриплый голос неизвестного ему русского из старых динамиков. Это хорошо в тот момент и закатное солнце, это хорошо в их маленьким трейлере, и никто не хочет прекращать. Но… Нужно ехать дальше, и в конце концов Гоголю приходится поднять голову и отстраниться, а Сигме убрать руку и подняться. Но «приёмник» и его музыка оставляют на душе приятный след, и оба знают, что непременно вернутся к нему, только чуть позже. Так оно и происходит: во время ночной остановки на одной из пустынных дорог, одной из многих, что они посещали в то время, Гоголь наконец выбирается из кабины водителя, Сигма — занимается ужином, слишком поздним для обычных людей, привычным для них самих, они снова включают приёмник: не кассеты уже, а настоящее радио, транслирующее им живую, текущую в прямом эфире музыку. Гоголь крутит колёсико в попытке выловить из белого шума голоса и музыку, временами поглядывает на юношу за стойкой: Сигма нарезает овощи для салата, рядом уже ждут две чашки чая, и Гоголя пробирает до глубины души странным ощущением тепла и уюта, исходящим от него. Нужная песня находится сама: язык, которого не знает никто из них, то ли джаз, то ли блюз, одна из множества старых песен, наверное, знакомых таким как Фицжеральд или По, просто гитара и глубокий голос исполнителя, мгновенно перемещающий их в атмосферу спокойной меланхолии. — Сигма-а, — тянет он, разводя губы в улыбке. — Оставь пока. Давай повеселимся. — Хотелось бы поужинать до полуночи, — спокойно подмечает Сигма, но всё же поднимает на него глаза, отрываясь от своего занятия. — Да брось, куда спешить? Иди ко мне, — просит Гоголь. Протягивает к нему руку, приглашающе поводит ладонью, и Сигма… Ему ничего не остаётся, кроме как уступить: он вытирает руки и отстраняется от стола, подходит неспешно в их тусклом свете, сохраняя прежнюю свою улыбку, опускает ладошки на его плечи. Гоголь с готовностью опускает ладони на узкую талию, привлекает к себе. — Я не умею танцевать, — предупреждает Сигма. Чуть поводит головой, словно закрываясь светлыми прядями от смущения. — Я тоже! Это ничего! — заверяет Коля с такой наивной уверенностью, что у Сигмы не остаётся сил на то, чтобы возражать. Он просто права не имеет. И с тем, как музыка идёт дальше, с тем, как Николай привлекает его к себе ближе, как его собственные руки соскальзывают дальше, а сам он вскоре обнаруживает, что обнимает парня, утыкается носом куда-то ему в шею, покачиваясь в такт музыке, а ладони Гоголя плавно скользят по его спине, то, что никто из них не умеет танцевать, действительно перестаёт иметь значение. Разве это важно? Разве хоть что-то важно, когда он — так близко, в груди растекается тепло. Это — почти как происходящее между ними ночью. Сигма закрывает глаза, трётся щекой о его плечо, и Гоголь понимает его чувства, останавливается, потому что и у него не остаётся сил ни на что, кроме этого, целует куда-то в висок, не выпуская из объятий, и ещё долгое, долгое время они просто стоят так под музыку, и нет в реальности ничего приятнее и лучше этого. Быть в «сейчас». Быть вместе.