Ветер

Не все их остановки вызывают приятные эмоции. В одну из них, уже и не скажешь, в начале или конце, затерявшись во времени бесконечных дорог, они останавливаются у какого-то пригородного рынка, обходят ряды торговцев с пёстрыми лавками и разделяются, а когда Гоголь находит его, Сигма разговаривает с продавцом за прилавком: вежливо смеётся, убирает прядь волос за ухо, смотрит как всегда — с искренним интересом, отвечает на что-то и бросается в обсуждение, деталей которого Гоголь не слышит — он стоит в стороне, смотрит на него, и у него щемит сердце, и от всего тошно. Он даже вопросом не задаётся — слишком хорошо понимает, отчего, слишком остро чувствует оторванность от ситуации, от жизни, от… Него. Так глупо, это ведь ничего не значило. То, что Сигма улыбался не ему. Он даже не должен был. Он ведь вообще ничего не должен был ему. Но всё же…

***

Странная штука – улыбка. Ты не осознаёшь её значимости, не осознаёшь отсутствия пока не увидишь, но оно всё равно оседает на душе странной тяжестью, фоновой тревогой или осознанием: что-то не так. В этом общении, с этим человеком, может быть в окружении или в нём самом? Чего-то не хватает, а чего – не понять. Но однажды он всё же понял. Это произошло совершенно случайно и так нелепо: в тот день у Фёдора не было настроения, с самого утра он держался мрачнее тучи, не помогали ни шутки ни фокусы, к себе он не подпускал: волной холода сносило за пару шагов на уровне одного только взгляда, который Гоголь понимал очень хорошо. А потом произошло нечто странное, пришедшее вместе со звуком уведомления на телефоне Достоевского. Потому что Фёдор глядел в экран телефона и улыбался. Впервые за чёртово утро, за всю их, мать его, жизнь. И Гоголь понял, что на самом деле никогда не видел его улыбки. То есть, конечно, это было не совсем верно: его губы так часто изгибались в узкую кривую линию, выражая при этом что угодно: спокойное снисхождение, равнодушную вежливость, холодную угрозу или напряжённое ожидание, ещё много, много всего, и всё это Коля видел, и многое воспринимал как улыбку, однако… Ничего из этого ею не было. И никогда Фёдор не улыбался так с ним, никогда не растягивал губы в хищном оскале, никогда не старался сдержать его, никогда на него так не смотрел. Тогда Гоголь понял ещё кое-что: Фёдор ведь не любил его на самом деле. И близко. Он до самого конца так и не узнал, почему. Был ли он недостаточно умён? Хорош? Недостаточно вкладывался? Или может быть просто возможности отдать ему свою жизнь было недостаточно для Достоевского. Он смотрел, как Фёдор улыбается, глядя в экран телефона, не человеку даже улыбается, а просто маленькому прямоугольнику экрана, нескольким иероглифам в своих сообщениях, просто самой идее того, что он хоть каким-то образом взаимодействует с ним, и у него сжималось сердце. Что бы он ни делал, этого было недостаточно. Фёдор слишком часто показывал ему это. Не в состоянии он получить что-то кроме его равнодушного холода. Чуть позже он смог увидеть и понять даже больше, оказавшись свидетелем случайной встречи Осаму и Достоевского. Они были заняты тогда. Они переходили из штаба в штаб и не должны были задерживаться, они рисковали свободой и жизнью, но он всё равно... Уже после Гоголь подумал о том, что наверное Фёдор не мог иначе. Абсолютное безумие. По крайней мере это первое, что приходило на ум, когда Осаму и Фёдор стояли друг напротив друга, перекидываясь филигранными метафорами, ведя какие-то сложные телепатические беседы или что-то ещё в своём духе, но при этом… При этом Гоголь мог поклясться, что ни в один из разов, когда он трахался с Фёдором, ни разу из тех, что он прижимался со спины или касался, ни одного раза когда они разговаривали, он не был настолько близок с ним. А эти двое даже на расстоянии полутора метров умудрялись едва ли не ебаться, одними только фразами, своим интеллектом, чем угодно ещё — он не понимал, но чувствовал их близость и свою от них отрешённость на таком глубоком уровне, с которого уже не представлялось возможности вернуться и вынырнуть, посмотреть на свет — нет, он не мог, не после того, что видел. Наверное, нужно было отвернуться, не смотреть, прекратить и уйти — они бы и не заметили. Наверное не стоило ему знать, что Фёдор может быть таким. Что способен. Просто не с ним. Только он не мог оторвать взгляда от этого искрящего напряжения, не мог пропустить ни единого момента этого обескураживающего интереса, на который никогда не мог рассчитывать сам. И он не мог отвести взгляд. Конечно, у него была мысль убить Осаму. Ненадолго, но она вспыхнула в его голове, показалась неожиданно освобождающей, если не сказать спасительной. Он мог убить Дазая Осаму. Но слишком быстро понял, что это в итоге будет значить только то, что он навсегда лишится этого живого интереса в глазах Достоевского, его хищных жестов, прищуров и изменяющегося тона голоса. Мимики. Неуловимого шага вперёд, потому что он хотел быть ещё ближе. Всё это было направленно не на него. Всё это он мог лишь наблюдать издали, потому что ничего больше не оставалось, и от принятия этого, от того, что он в итоге смирился становилось не то что страшно — смешно, и он долго, долго смеялся, оставаясь в одиночестве, переломано и тоскливо, до хрипа в горле, до давящего кашля, потому что это было очень, очень смешно. От того, что он при всех своих странностях, навыках, привязанности и прочем, вовсе не представлял для него интереса. И тогда он подумал... Что, наверное, не только для него.

***

Гоголь сглатывает и чуть хмурится, отворачивается, силясь преодолеть всколыхнувшееся чувство ненужности. Нужно вернуться в трейлер — там он подождёт, пока Сигма закончит с покупками и они отправятся дальше. Там он задавит эту щемящую тоску, вспышку агрессии, ревность, желание убивать - все ненужные эмоции и воспоминания. Да, это то, что он должен сделать. Но в тот момент, когда он собирается развернуться и уйти… — Коля, — окликает его Сигма, и Гоголь разворачивается чуть удивлённо, склоняет голову. — Иди сюда. А потом, когда он подходит: — Я нашёл для тебя новые карты, — радостно сообщает Сигма, словно продолжая разговор, который они вели пару дней назад, когда Гоголь потратил весь день, в попытке отыскать в трейлере потерянного короля. Сигма обнимает его за руку, снова улыбается продавцу — совершенно, непозволительно очаровательно, а Гоголь не может взять в толк, как он может так. Быть таким. Так жить и одной своей фразой рассеивать всю давящую тьму вокруг. — Мой фокусник, про которого я говорил, — представляет Сигма. — Это для него карты. Слушай, я в этом ничего не понимаю, но мы выбирали между вот этими с птицами и… Гоголь сглатывает, переплетает свои пальцы с его, и улыбается совершенно нелепо. Сигма думает, что он рад картам. Гоголь просто… Просто рад.