Ветер

Наверное, они оба понимали, что их секс и всё произошедшее дальше — только вопрос времени. Их время было очень, очень ограниченным. Поэтому никто из них не задавался вопросом, как они пришли к тому, что уже через две недели два места для сна плавно срослись в одно, в котором они проводили почти всё свободное время. На этом подобии кровати, так непривычном Сигме, заваленном подушками и одеялами, ворохом старых пледов и покрывал, они пили чай, играли в карты во время остановок или просто дремали в обнимку, отдыхая от долгой дороги, здесь Сигма читал по ночам при тусклом свете, тщетно пытаясь не отвлекаться на сонные поцелуи Гоголя, который всегда умудрялся заставить его отложить книгу и вернуться к нему, в уютное пространство защищающего тепла и объятий. Сигма читал книгу уже неделю. Сигма был уверен, что не дочитает её. И ни о чём не жалел. Николай Гоголь смутно ощущал что-то похожее. Хотя впервые с Сигмой у них не то чтобы не получилось — всё было ужасно, хуже и представить нельзя. И произошло всё… Сигма, наверное, считал, что из-за Фёдора. Гоголь был уверен, что Фёдор не при чём.

***

Впервые с Достоевским всё вышло само собой. Тогда, в первый раз, и всегда после брал жёстко и резко, вдалбливаясь в узкое горло, удерживая за волосы, и шанса не оставляя на проявление инициативы. Он говорил, что возможность касаться и действовать самому — награда, которую следует заслужить. Он всегда умудрялся сделать так, что Гоголь получал от происходящего максимум удовольствия, и при этом… — Ты можешь лучше, — спокойный, отстранённый голос. Гоголь хватает искусанными губами воздух, замирает и глядит в тёмные глаза. Он сильно сомневается, что может лучше: расслабится не выходит, каждый толчок посылает по телу импульсы боли, но он не может, просто не может позволить себе прекратить, потому что Фёдор впервые позволил ему это, разрешил приблизиться настолько впервые, и Гоголь просто не понимает, почему даже теперь, сидя на его коленях, насаживаясь и имея возможность обнимать его, он всё равно не чувствует его присутствия здесь. Гоголь злится на себя: как так выходит? Он недостаточно в себе? Не может отвлечься от боли? Почему даже теперь, когда Фёдор внутри него, и кажется — ближе уже некуда, он всё равно… «Ты можешь лучше», — с улыбкой, которую он обожал и ненавидел одновременно. Вот бы можно было поцеловать его. «Почти что неплохо», — чуть опущенные веки. Гоголь мечтает, чтобы он хоть раз закрыл глаза, хоть раз позволил себе что-то, помимо сдержанного выдоха во время оргазма, хоть раз показал, что ему не плевать. «Старайся, блять, лучше», — в плохие моменты, когда у Достоевского нет настроения, и он цедит сквозь зубы, когда опускает руку на его талию, насаживает на себя, выбивая из груди болезненный вздох, и Гоголь ненавидит себя за то, что не в состоянии расслабиться для него, просто не может пойти против боли, насадиться так, как он хочет, взять резкий и рваный ритм, потому что внутри всё горит, дрожат мышцы и хочется отстраниться, хоть немного привыкнуть, и хочется скулить от боли, но он не может, потому что с тем, как тяжелеет дыхание Достоевского, с тем, как заволакивает перед развязкой его взгляд, как он целует перед тем, как кончить… Гоголь всегда кончает вместе с ним, забывая о боли в ту же секунду. Потому что доставил ему удовольствие. Сделал всё, как нужно.

***

Поэтому первый раз с Сигмой был таким же: со сбивчивыми поцелуями, рваными вздохами и болезненной торопливостью. Гоголь толкает его на спину, с ним — изначально позволяет себе куда больше, чем с Фёдором, с ним он позволяет себе поцелуи, суматошные касания, но всё равно насаживался резко, запрокидывает голову и сжимает зубы, двигаться начинает сразу после того, как спадёт волна первого болезненного спазма, и Сигма, совсем не ожидая такого резкого перехода, растерянно выдыхает, теряется, пытается чуть приостановить его, но… Совсем ненадолго. Очень скоро он приходит в себя, прекращает всё это, просит его остановиться и отстраняется сам. Гоголь почти что на физическом уровне замечет стену отчуждения, его попытку защититься и закрыться. Он ещё очень долго молчит, чуть сведя тонкие брови к переносице и глядя в сторону. Коля лежит на спине, слышит тихое дыхание в полумраке. — Я пойду на свою кровать, — наконец произносит Сигма, поднимаясь, тянет покрывало за собой. — Погоди, — просит Гоголь, приподнимается на руках, подаётся следом. — Давай попробуем снова, я могу сделать что-то, я буду лучше… — Какого чёрта, Гоголь? — Сигма оборачивается резко, глядит почти что зло: Гоголь никогда такого не видел. — Мне не нравится причинять тебе боль. — Я думал тебе так понравится больше, я просто хотел… — Я не Фёдор, — отрезает Сигма, всё же отворачивается и в пару шагов пересекает трейлер, оказываясь на своей стороне. — Причинение тебе боли не доставляет мне удовольствия, — добавляет он из темноты, и Гоголь замирает на своей кровати. — Прости, — склоняет голову он. — в следующий раз я… — Спокойной ночи, Гоголь, — долетает до него из темноты, и он беспомощно смотрит, как Сигма собирает волосы в хвост, чтобы не спутались во сне, скрывается в своих одеялах. Гоголь отворачивается к стене, сжимает зубы от обездвиживающего холода, старается заснуть. Думает: нужно быть лучше. Сигма сглатывает, чувствует, как жжёт глаза. Думает: «лучше, чем кто?»