Ветер

Гоголь не знает, сколько прошло времени. Не уверен, утро или вечер снаружи, да и не важно это: мутная тьма, давящая до тошноты, может реальности вообще не существует — не всё ли равно? Он не помнит, сколько он сидит вот так, скользя бессмысленным взглядом по трейлеру, цепляясь за вещи и выпадая на долгие часы. Снаружи всё ещё воет ветер. Внутри… Одеяла, сохраняющие его запах и отголосок тепла. Множество мелочей, важных ему и не имеющих никакого значения теперь. Его одежда. Гоголь знает, что она тоже хранит его запах. Гоголь больше всего боится коснуться носом и почувствовать его, понять, что это — один из ограниченных отведённых ему разов, что в какой-то момент ледяные ветры ворвутся в трейлер, и заберут его, заберут всё, что осталось, и больше он — больше никогда. Они ведь так и не поговорили. Он не помнил, правда не помнил, сказал ли ему то, что должен был. То, что собирался. Знал ли Сигма о том, как перехватывало от него дыхание? Осознавал ли, насколько очаровательно-изящным выглядел занимаясь даже обыденными делами? Чувствовал ли его ускоряющееся сердце, когда ложился головой на его грудь? Знал ли, как ведёт от запаха его волос, понимал ли, что у него такое только с ним, что даже с Фёдором — никогда?.. Неужели он исчез так и не узнав, что его любят? Просто потому, что он ему не сказал. Потому что «ещё есть время». Потому что «ещё не сейчас». Потому что не хотел он верить в то, что их сказочная дорога закончится, так и надеялся в глубине души, что они вечно будут блуждать по окраинам, перебираться из места на место, по кругу, затерянные во времени и пространстве, словно Дороти по дороге из красного кирпича, навсегда, да только вот так не вышло. Реальность — не паршивая сказка. В ней нет места «навсегда», и «никогда» импонирует ей куда больше. От этого хочется выть и бежать, хочется время повернуть подобно всем этим сюжетам из глупых фильмов, но так тоже не получится. Он растирает глаза пальцами, и в голове это, снова и снова, заезженной плёнкой из старых кассет: нет-нет-нет-нет. Как пульс, как дыхание, одна мысль. Неспособная ничего изменить, но жужжащая как надоедливая муха в подсознании: так не должно было случится. Потерять что-то, что должно было жить вечно. Как же… он мог? Как мог потерять то единственное, что должно было остаться в этом мире, что вообще сохраняло этот мир? Как он допустил это? Сигма ведь… С ним никогда не должно было случаться такого. С ним, его спокойным голосом, этим его печеньем и нелепым свитером, растрёпанными волосами, тёплыми ладонями и светлым взглядом под длинными ресницами, книжкой этой, с вежливостью и безусловным пониманием всего и всех, с растерянными жестами и звонким смехом совершенно очаровательным — нет, не должно. Как он мог допустить такое? Гоголь берёт книгу с закладкой на последней главе, чувствует, как сдавливает горло. Это — слишком. Боль поднимается из глубины, парализовывает и давит, когда он роняет книгу, судорожно хватает ртом воздух, когда тьма сгущается и он закрывает лицо руками. Прекрати, прекрати немедленно, не думай. Не думать о том, что Сигма не дочитает свою книгу. Из-за него. Потому что он не смог уберечь. Его не было рядом когда нужно, он проебался, он ничего не смог, он его не сохранил. И теперь его нет. В какой-то момент — уже и не вспомнить, через час ли, в тот же день или через месяц, или сколько-он-так-сидит, ему хочется хоть попытаться выжить и вынырнуть. Хочется хоть попробовать представить, что сказал бы ему Сигма — наверняка ведь смог бы в привычной спокойно-ласковой манере легко рассеять его грусть. Только что-то не так идёт: и когда он пытается воспроизвести в голове его голос, понимает, что не может вспомнить его. Голос — одна из тех абстрактных, волшебных и невесомых вещей, что существуют в моменте и теряются сразу после. Как описать запах? Его ощущаешь, можешь подобрать тысячи прилагательных, но никогда не сможешь объяснить точно. И он забыл его голос так быстро. Гоголь чувствует, как холодеет, вымораживается изнутри, и не имеет никакого желания этому припятствовать, как и гнать эту развалюху дальше, закрывать окна. Ему некому помочь. Сигмы с ним нет. Сигмы вообще нет нигде больше. И больше не будет, и он вдруг осознаёт это так отчётливо: во всём мире, бескрайних пространствах космоса, хаотичных нитях временной ткани никогда больше не будет Сигмы. Словно и не было. Он никогда не услышит его голоса. Никогда не сможет воспроизвести в памяти малейшие колебания тембра, он запомнит все его слова, но не сможет вспомнить, как он их говорил. Никогда-никогда-никогда. Гоголь закрывает глаза и у него шумит в голове. Он чувствует, что рассыпается сам, видит это так отчётливо: крошатся хрупкие кости под давлением времени и бессмысленности, ладони покрываются рядами борозд-морщин и осыпаются песком, но и он тоже исчезнет, он весь исчезнет, не останется и следа, не останется даже отголоска, потому что он существовал только при Сигме, потому что только Сигме он был нужен, потому что только Сигма его любил. Они всегда думали, что он был создан чьей-то рукой с помощью страницы, но теперь ему всё отчётливее виделось, что все они — лишь отголоски, существующие благодаря чьей-то любви. И что же произойдёт с ним, если не будет Сигмы? Впрочем, это уже не важно, вовсе не важно. Гоголь открывает глаза и заставляет себя сесть на кровати, качнуться к окну, вжимаясь лбом в ледяное стекло в попытке прийти в себя. Хочется умереть, остановить всё это, глупое сердце замедлить и прекратить, да только люди так не умеют. А у него при всём желании рука не поднимется на себя — чёртов инстинкт самосохранения, ничем не перебить. И страшнее всего во всём происходящем то, что несмотря на боль эту давяще-невыносимую, на то, что ни вдохнуть ни выдохнуть, несмотря на то, что он не может выдержать его уход, ему придётся.

***

Он просыпается удивительно живым, и за окнами их трейлера больше не снегопад — спокойное летнее тепло. Гоголь моргает удивлённо, садится резко, и у него щемит сердце: как так вышло? Ему всё приснилось? И он, выходит… И он, выходит, жив. Коля поворачивает голову, словно в иллюзорной дымке натыкается на него взглядом — Сигма стоит у стола, что-то готовит с прежней своей улыбкой, такой тёплый, такой красивый, живой, такой… Ненастоящий. И Гоголь понимает, что происходит на самом деле. Но всё равно не может заставить себя оторвать от него взгляда, и сердце трепыхается в груди болезненно и рвано. Рывком вскакивает с кровати, подлетает к нему и сгребает хрупкое тело в обнимку, а Сигма смеётся ласково и касается носом его щеки, когда он, задыхаясь от этой близости, судорожно прижимает его к себе. Это сон, сомнений быть не может, и он действительно осознаёт это, наверное, впервые за всю жизнь, вот только это не имеет значения: сейчас он может побыть с ним. Пусть и так, пусть в глубине своего промерзающего подсознания, пока его тело вымораживается снаружи, но он может сказать ему… — Я люблю тебя, — выдыхает резко, глядит в его лицо и боится шевельнуться, боится потерять хоть миг из тех, в которые может смотреть на него, на улыбку эту невероятную и спокойное, искреннее тепло его взгляда. Сигма улыбается, касается губами его запястья и чуть отстраняется, и Гоголь понимает, насколько легче стало дышать, насколько правильно было бы сказать ему всё ещё «до». — Я знаю, Коля, — кивает он, и отходит назад к столу, возвращается к своим делам, мельком оглядывает их трейлер — на кровати всё ещё лежит его книга и мягкий узорчатый свитер. Сигма задерживает на них взгляд. — Думаю тебе пора избавиться от старых вещей, — произносит он ласково, склоняет голову, глядя из-под светлых ресниц, и Гоголь чувствует такую давящую нежность от одного взгляда на него, что не может дышать. — А?..

***

Николай Гоголь выпадает в реальность от удара ветра в хрупкое окно автобуса: вздрагивает всем телом и размыкает покрасневшие веки, садится на кровати.       Один.